графика Ольги Болговой

Литературный клуб:


Мир литературы
  − Классика, современность.
  − Статьи, рецензии...

  − О жизни и творчестве Джейн Остин
  − О жизни и творчестве Элизабет Гaскелл
  − Уголок любовного романа.
  −  Литературный герой.   − Афоризмы. Творческие забавы
  − Романы. Повести.
  − Сборники.
  − Рассказы. Эссe.
Библиотека
  − Джейн Остин,
  − Элизабет Гaскелл.
Фандом
  − Фанфики  по романам Джейн Остин.
  − Фанфики по произведениям классической литературы и кинематографа.
  − Фанарт.

Архив форума
Наши ссылки


детектив в антураже начала XIX века, Россия
Переплет
-
детектив в антураже начала XIX века, Россия


Авантюрно-исторический роман времен правления Генриха VIII Тюдора
Гвоздь и подкова
-
Авантюрно-исторический роман времен правления Генриха VIII Тюдора



Метель в пути, или Немецко-польский экзерсис на шпионской почве
-

«Барон Николас Вестхоф, надворный советник министерства иностранных дел ехал из Петербурга в Вильну по служебным делам. С собой у него были подорожная, рекомендательные письма к влиятельным тамошним чинам, секретные документы министерства, а также инструкции, полученные из некоего заграничного ведомства, которому он служил не менее успешно и с большей выгодой для себя, нежели на официальном месте...»


Водоворот
Водоворот
-
«1812 год. Они не знали, что встретившись, уже не смогут жить друг без друга...»


Впервые на русском
языке и только на Apropos:



Полное собрание «Ювенилии»

(ранние произведения Джейн Остин)

«"Ювенилии" Джейн Остен, как они известны нам, состоят из трех отдельных тетрадей (книжках для записей, вроде дневниковых). Названия на соответствующих тетрадях написаны почерком самой Джейн...»

Элизабет Гаскелл
Элизабет Гаскелл
«Север и Юг»

«Как и подозревала Маргарет, Эдит уснула. Она лежала, свернувшись на диване, в гостиной дома на Харли-стрит и выглядела прелестно в своем белом муслиновом платье с голубыми лентами...»

Элизабет Гаскелл
Жены и дочери

«Осборн в одиночестве пил кофе в гостиной и думал о состоянии своих дел. В своем роде он тоже был очень несчастлив. Осборн не совсем понимал, насколько сильно его отец стеснен в наличных средствах, сквайр никогда не говорил с ним на эту тему без того, чтобы не рассердиться...»


Дейзи Эшфорд
Малодые гости,
или План мистера Солтины

«Мистер Солтина был пожилой мущина 42 лет и аххотно приглашал людей в гости. У него гостила малодая барышня 17 лет Этель Монтикю. У мистера Солтины были темные короткие волосы к усам и бакинбардам очень черным и вьющимся...»



По-восточному

«— В сотый раз повторяю, что никогда не видела этого ти... человека... до того как села рядом с ним в самолете, не видела, — простонала я, со злостью чувствуя, как задрожал голос, а к глазам подступила соленая, готовая выплеснуться жалостливой слабостью, волна.
А как здорово все начиналось...»


Пять мужчин

«Я лежу на теплом каменном парапете набережной, тень от платана прикрывает меня от нещадно палящего полуденного солнца, бриз шевелит листья, и тени от них скользят, ломаясь и перекрещиваясь, по лицу, отчего рябит в глазах и почему-то щекочет в носу...»


Жизнь в формате штрих-кода

«- Нет, это невозможно! Антон, ну и куда, скажи на милость, запропала опять твоя непоседа секретарша?! – с недовольным видом заглянула Маша в кабинет своего шефа...»


Детективные истории

Хроники Тинкертона - «O пропавшем колье»

«В Лондоне шел дождь, когда у дома номер четыре, что пристроился среди подобных ему на узкой улице Милфорд Лейн, остановился кабриолет, из которого вышел высокий грузный мужчина сумрачного вида. Джентльмен поправил цилиндр, повел плечами, бросил суровый взгляд на лакея, раскрывшего над ним зонт, и...»

Рассказы о мистере Киббле: Как мистер Киббл боролся с фауной

«Особенности моего недуга тягостны и мучительны, ведь заключаются они в слабости и беспомощности, в растерянности, кои свойственны людям, пренебрегающим делами своими и не спешащим к отправлению обязанностей...».


Рассказы

Рождественский переполох в Эссексе

«− Зачем нам омела, если все равно не с кем поцеловаться? − пробормотала Эми, вдруг вспомнив молодого джентльмена, который сегодня первым заехал в их коттедж. У него были очень красивые голубые глаза, весьма приятные черты лица и явно светские манеры. И еще он был на редкость обаятельным... Она вздохнула и быстро прошла мимо дуба, стараясь выкинуть из головы все мысли о молодых людях, с которыми было бы так приятно оказаться под омелой на Рождество...»


По картине Константина Коровина «У окна»

«- Он не придет! – бормотала бабка, узловатыми скрюченными пальцами держа спицы и подслеповато вглядываясь в свое вязание. – Кажется, я опять пропустила петлю...
- Придет! – упрямо возражала Лили, стоя у окна и за высокими, потемневшими от времени и пыли стенами домов, возвышающихся за окном, пытаясь увидеть прозрачные дали, шелковистую зелень лесов и лугов, снежные причудливые вершины гор, жемчужную пену волн на зыбком голубом море...»

Если мы когда-нибудь встретимся вновь - рассказ с продолжением

«Даша вздрогнула, внезапно ощутив мурашки, пробежавшие по позвоночнику, и то вязкое напряжение, которое испытала тогда, рядом с ним, когда, казалось, сам воздух стал плотным и наэлектризованным... И что-то запорхало в сердце, забередило в душе, до того спящих... «Может быть, еще не поздно что-то изменить...»

Дуэль

«Выйдя на крыльцо, я огляделась и щелкнула кнопкой зонта. Его купол, чуть помедлив, словно лениво размышляя, стоит ли шевелиться, раскрылся, оживив скучную сырость двора веселенькими красно-фиолетовыми геометрическими фигурами...»

Рискованная прогулка

«Врубив модем, я лениво шлепнула по энтеру и зашла в сеть, зацепившись каблуком за невесть откуда возникший глюк. Зарегавшись свежим логином и тщательно запаролившись, я увернулась от выскочившего из какой-то безымянной папки файла...»

Один день из жизни...

«- Тын-дын. Тын-дын! Тын-дын!!! Телефон, исполняющий сегодняшним утром, - а, впрочем, и не только сегодняшним, а и всегда, - арию будильника, затыкается под твоим неверным пальцем, не сразу попадающим в нужную кнопку...»

Home, sweet home

«Первая строка написалась сама собой, быстро и, не тревожа разум и сознание автора. Была она следующей: "Дожив до возраста Христа, у меня все еще не было своей квартиры". Антон Палыч резво подпрыгнул в гробу и совершил изящный пируэт...»


Подписаться на рассылку
"Литературные забавы"



Творческие забавы

Иветта Новикова

Редактор: bobby

Моя любовь - мой друг

Начало    Пред. глава

«Совершенно очевидно одно — то, что я ненавижу простоту во всех ее формах»

Сальвадор Дали

11

На следующий день - день святого Валентина - меня задержали на работе: нужно было успеть сделать эскизы для нового рекламного ролика, а шеф поехал на ужин с очередной любовницей.

Снежные хлопья замерзали на окнах, рисуя невероятные узоры, так что любой импрессионист бы позавидовал. Офис опустел. Люди снова пустились в погоню за надувными сердечками и белыми тюльпанами, отстаивая огромные очереди в кафе, чтобы признаться в любви или сделать предложение, словно в другой день этого сделать нельзя. Вот так мы сами наносим на календарь особенные дни, заведомо загоняя себя в определенные рамки.

- Ева, не забудь! В восемь у нас ужин. Мне нужно сказать тебе кое-что очень важное! – крикнул Филипп в телефонную трубку, когда я позвонила ему.

- Да, я помню. Откуда такой шум? Где ты? – забеспокоилась я, услышав тысячи голосов и невообразимо громкую музыку.

- Не волнуйся. В восемь, Ева!

Я положила телефон и уронила голову на стол. Сердце тревожно забилось. Я взглянула на монитор. Рядом красовалась фотография, где мы с Филиппом смеемся, при этом он пытается укусить меня за ухо, а я корчу нелепые рожицы. У рамки с фотографией стояла маленькая фигурка, изображающая часы, стекающие по одряхлевшим веткам – подарок друзей.

На кухне послышался шум: это Джил решил вдруг составить мне компанию. На самом деле он просто любит сидеть на сайте знакомств, цепляя очередную цыпочку в штанах, и безжалостно пользуется высокоскоростным офисным интернетом.

- Джил, будешь возвращаться, принеси мне кофе! – прокричала я.

- Дорогая, ты употребляешь слишком много кофеина. У тебя пожелтеют зубы, – произнес он, ставя передо мной огромную кружку кофе.

- Ничего, у меня брат стоматолог, мне можно, – оскалилась я.

Джил брезгливо потянул меня за выбившийся локон. Вид у меня был действительно не самый лучший: растрепанные волосы, из которых торчали карандаши, дикие глаза и расшатанные нервы.

- Могла бы хоть спасибо сказать, я тебе не автомат за углом, – обиделся он.

- Джил, мне завтра сдавать проект. Морис греет свой зад под очередной блондинкой с пятым размером груди, которая даже не знает, что означает слово «работа». Если я опоздаю на последний поезд, - а я на него опоздаю, - мама меня убьет, а когда я приеду уставшая как собака, терзаемая только одной мыслью, как бы принять горизонтальное положение, на меня накинутся племянники, которым уже давно заказано место в городском зоопарке. У меня хроническое недосыпание, отсутствие секса, первые признаки алкоголизма, меня ждет Филипп и, черт возьми, минусовой счет в банке. А тебе для полного счастья достаточно «спасибо»?

- Ты хочешь поговорить об этом? – тоном профессионального психиатра спросил он.

- Пошел в задницу, - отмахнулась я.

- Я так и думал, – Джил поцеловал меня в лоб и, сгребя ключи от машины, язвительно добавил: – Тебя подбросить домой?

Не отвлекаясь от работы, я вытянула руку в неприличном жесте, услышав в ответ знакомое бурчание и захлопывающуюся дверь. Проект был блестяще закончен около восьми. Я радостно собрала сумку с подарками и побежала к лифту. Стоя в кабине с мигающими лампочками, я думала о том, как бы так исхитриться, чтобы сразу пойти спать, не обидев родителей, как вдруг лифт с грохотом остановился, и в открывшемся проеме оказался молодой человек. Он был невысокого роста и стройного телосложения, немного бледный, в тонкой серенькой шапочке поверх выбритой головы и темно-сером пальто. У него были миндальные глаза цвета океана близ Карибских островов и полные губы. На вид ему было не больше тридцати. Он был похож на одного из тех азиатских воинов, которых показывают в фильмах.

- Добрый вечер, – любезно расплылся он в белоснежной улыбке.

- Добрый, – пробормотала я.

Этот незнакомец показался мне каким-то странным. Во всяком случае, слово «странный» было первым, которое пришло в мою забитую мыслями голову.

- Я тут у вас немного заблудился. Знаете компанию Версена?

Я кивнула.

- Не работайте с ними никогда. Это сейчас модно? – он указал на мою голову.

- Что? – удивилась я, машинально потянувшись к волосам.

О, нет! Из них, как у ежа, иголками торчали карандаши. Я стала вытаскивать их чертыхаясь, что вызвало просто бурю смеха у моего соседа. Мне это показалось слишком фамильярным и разозлило. Только было я открыла рот, чтобы объяснить незваному гостю Версенов, как разговаривать с девушками, как лифт со скрежетом понесся вниз. Послышался звук лопающихся тросов, и нас стало болтать, а затем лифт будто замер, завис над пропастью шахты. Не удержав равновесия, мы дружно упали на пол, приплюснутые силой гравитации. Я запаниковала. Замкнутые помещения всегда вызывали во мне не то чтобы страх, но беспокойство. Я вскочила и стала стучать по стенам, давить на кнопки вызова, бормоча ругательства. Незнакомец, очевидно не выдержав моей истерики, шлепнул меня по рукам и отодвинул подальше от кнопок. Не ожидая подобного, я притихла и, всхлипывая, сползла на пол.

Молодой человек проверил, остался ли цел блок управления после моей атаки, и через несколько минут дозвался диспетчера. Тот успокоил нас, предупредив, что в ближайшие два часа помощи ждать не от кого. Оставалось с этим смириться и отдаться в руки судьбы.

- Жаль, здесь нельзя курить, – улыбнулся незнакомец, присаживаясь рядом со мной на пол. – Пьер, инженер, правда, не по лифтам, – представился он.

- Ева, скорее всего труп, хронический клаустрофоб, – ответила я.

Мы пожали друг другу руки.

- А вы не похожи на разлагающееся тело, – он потянул носом, будто пытаясь уловить трупный запах.

- Диор творит чудеса, – горько улыбнулась я, всплеснув руками. – Ладно, не берите в голову. Я просто опоздаю на последний поезд и ... Вы не думайте, я взрослый и самостоятельный человек, но сами понимаете... Для родителей дети всегда остаются детьми. К тому же теперь я вряд ли попаду на одну очень важную для меня встречу. Черт! Надо было идти пешком. Всего-то пять этажей. Наверное, это судьба. Вы верите в судьбу?

- Сложный вопрос. Предпочитаю, чтобы она в меня верила, - спокойно ответил он на мою тираду.

- А вы философ. Как думаете, мы здесь долго просидим? Или успеем разложиться на маленьких трупных червяков?

- Во-первых, предлагаю обсудить это за бутылочкой белого вина, во-вторых, я бы предпочел умереть на коралловых рифах Красного моря, в-третьих, почему бы нам не перейти на «ты»? Что скажешь, Ева?

- Ну, во-первых, не пойму, почему вино еще не налито, во-вторых, я не умею плавать и жутко боюсь акул, в-третьих, вы ... – я запнулась, – ты ... и все равно два часа сидеть.

Мне стало вдруг спокойно в присутствии этого совершенно незнакомого человека. Беззаботно, я бы сказала. Давно я не испытывала этого ощущения. Его присутствие вселяло какое-то умиротворение, какое бывает после занятия йогой. Пьер достал бутылку вина из своей спортивной сумки, брошенной на пол. Мы уселись поудобней друг против друга, облокотившись о стены лифта.

- Ты ведь не собираешься отбить ей горлышко? – воскликнула я, когда он многозначительно покрутил бутылку в руке.

Пьер рассмеялся, лукаво сощурившись, поднял на меня свои голубые глаза и достал из кармана пальто маленький складной нож.

- Нет, я его просто отрежу.

Я смотрела, как он ловко управлялся с ножом, не оставив ни крошки от нежной пробки. Одним простым движением он извлек ее. Из бутылки, выдавившей характерный стон, приятно запахло величайшим изобретением человечества - вином.

- Ты даешь уроки по откупориванию бутылок? – восхищенно спросила я, когда он победоносно щелкнул пальцами в воздухе. - Откупоривание пробок - не самое успешное мое занятие. Иногда по двадцать минут приходится с ними возиться. Мне кажется, производители нарочно их так забивают, чтобы охота пить пропала. Борьба с алкоголизмом такая.

- Ну, в большом плавании только так и открывают. Штопор у нас не в почете.

- Мне казалось, что инженеры, наоборот, приветствуют любые технические новшества.

- Сухопутные да, а вот морские... хм, - он снова рассмеялся, глядя в мое озадаченное лицо.

- Ты плаваешь на корабле?

- Угу, – он сделал небольшой глоток и удовлетворенно кивнул.

- На настоящем?

- Ну, на игрушечный я бы не поместился, как думаешь?

- Пожалуй. А как ты туда попал?

Я взяла из его рук бутылку и сделала несколько глотков. Вино оказалось восхитительным: белое полусладкое, с мягким бархатистым привкусом.

- Прошел кастинг в морской академии, - ответил он, наблюдая за тем, как я пью.

- Уж в этом я не сомневаюсь, – рассмеялась я.

Еще бы, с таким лицом да не пройти кастинг. Я стала нервно барабанить пальцами по бутылке. Пьер отобрал ее у меня и поднял тост за пьяных лифтеров.

Мы дружно выпили за гравитацию, потом за святого Валентина, где бы он ни находился, и за разговором о том, о сем уговорили еще и бутылку Бордо. Пьер рассказал о своей работе. Это оказалось очень увлекательно: океан, большое плаванье...

С азиатской внешностью я угадала. Его мама была дочерью какого-то самурая, а папа - французским исследователем-востоковедом. Сам Пьер родился на морском судне «Виктория» во время очередной экспедиции своих родителей в день святого Петра. У него тоже оказалась большая семья и такие же проблемы с братьями и сестрами, как и у меня. Правда, его положение было не так безнадежно...

- Мне нравится океан, - рассказывал он, - с детства нравился. Я смотрел передачи Жак-Ива Кусто и мечтал оказаться на его корабле, путешествовать по миру в поисках приключений.

- Это, наверное, интересно - оказываться каждый раз на новом месте, среди новых культур, природы, воздуха.

- Да, особенно когда сравниваешь ее со своей. Кроме того, сам подводный мир таит в себе много неизведанного, захватывающего, интересного. Он необыкновенный, куда привлекательней суши.

- Как ты думаешь, собака может стать осьминогом? – спросила я.

- В каком смысле? – удивился Пьер.

- Неважно, – махнула я рукой.

Действительно, глупо было спрашивать человека о том, что не имело смысла, а пытаться объяснить вопрос было бы еще глупее. Но я точно знала, что Пьеру не показалось бы невозможным существование плавающей на глубине собаки или тявкающего осьминога. Однако тему все же решила сменить.

- Когда я была маленькой, мы отдыхали с родителями в Марселе. В мамин день рождения папа решил сделать сюрприз и снял большую белую яхту. Мы с братьями и сестрами не могли успокоиться, пока не облазили там все. На палубе нас ждали большой красочно накрытый стол с различными деликатесами и учтивые официанты. Мама была в белом платье, красивая, загорелая, молодая. Как только мы отплыли, и папа поднял первый тост, у мамы началась морская болезнь. Весь оставшийся вечер ее рвало, она была почти зеленая, но пыталась улыбаться и радоваться, будто ничего не происходит, чтобы не огорчить папу. А он переживал, что все испортил. Только нам было все нипочем - мы плыли навстречу звездам.

- Ей нужно было дать отвар полыни. Это старый славянский метод лечения морской болезни. Эту траву еще называют другом желудка. А вот индонезийские ныряльщики жуют акулий хрящ.

- Фу, какая гадость, – поморщилась я.

- Ну, не такая уж и гадость, если его правильно приготовить.

- А что ты еще пробовал?

- Всё. Всё, что можно было съесть и даже кое-что из того, чего нельзя. Если ты не попробуешь что-то, то никогда не поймешь, нравится это тебе или нет.

- А мой друг Филипп считает, что не обязательно пробовать дерьмо, чтобы понять, что это не фиалки, - вспомнила я. – Что ты ищешь в океане?

- Покой, – улыбнулся Пьер.

- Ты ищешь покой там, где его нет, – заметила я.

- Возможно, но искать его там, где я точно знаю, что он может находиться, достаточно скучно.

Меня поразило сходство наших взглядов и немного испугало. Странно встретить человека, который может понять тебя даже тогда, когда ты молчишь. Это словно увидеть свое зеркальное отражение наяву. А я всегда стремилась к противоположностям. Мне быстро наскучивало взаимопонимание, и я рвалась к иррациональности. Наверняка так же, как Пьер.

А ведь доказывать аксиомы – абсурд, овладевший мной в полной мере с того момента, как я поняла, что умею ходить.

Теперь же, то ли оттого, что я была слишком истерзана отношениями с Филиппом, то ли оттого, что Пьер был действительно обаятельный, мне было легко и, как бы сказал тот же Филипп, комфортно.

- А чем занимаешься ты? – спросил Пьер.

- Я занимаюсь рекламой у Шульца и Перинга - кстати, с ними тоже не рекомендую работать.

- Пожалуй, когда мы выйдем отсюда, надо будет навестить местного начальника, - произнес Пьер, еще раз окинув взором замкнутое пространство лифта.

- Боюсь, он будет мертвецки пьян к тому времени.

- Ну, – заметил Пьер, глядя на бутылку с вином, – мы, вероятно, тоже.

Я взглянула в зеркало, чтобы проверить, насколько ужасно выгляжу, и тут же поймала себя на мысли, что кокетничаю. Давненько во мне не появлялось желание понравиться кому-то.

Я поднялась и стала расхаживать по маленькому квадрату пола, отвлекая себя мыслью, получится ли у нас выбраться отсюда самостоятельно. Телефон отказывался работать, устроив забастовку тому, что его заперли. Я потеребила его еще немного, а потом бросила в угол. Он щелкнул и, кажется, сломался.

- Пьер, а если про нас забыли? – испуганно спросила я.

- Тогда я перережу трос или сломаю дверь, - он тоже поднялся и стал изучать двери и потолок.

- Хорошо, а то я уже стала экономить воздух. К тому же страшно хочется есть. Кстати, совсем забыла...

Я полезла в свою сумку и достала лоток с бутербродами, который мне подготовил Джил, чтобы я перекусывала во время работы, и коробку конфет – подарок маме.

Я так неуклюже перебирала вещи, что из сумки повалилось все ее содержимое: карандаши, блокнот, планшет, расческа и газовый баллончик. Последний вызвал взрыв смеха у Пьера.

- Между прочим, это паралитический газ, так что не советую смеяться над ним, – серьезно сказала я.

- Мое почтение ему, - театрально поклонился мой товарищ по несчастью. - Только им можно напугать разве что котёнка. И не рекомендую распылять его прямо здесь. Ох, интересные работы, – Пьер обратил внимание на выпавшие из папки эскизы. – Можно взглянуть?

- Спасибо, – смутилась я. – Тебе правда нравится?

Он усадил меня на пол, где уже бережно было расстелено его пальто, и с интересом стал перебирать мои каракули, то и дело задерживаясь на каком-то рисунке. Это были последние наброски, которые я делала во время нашей экскурсии на природу, в тюрьме, и несколько портретов Филиппа.

- Да, мне нравится. Напоминает Мунка и немного Шиле. Ох, а вот это почти Дали. Тебе нравятся сюрреалисты?

- Нравятся? Моя семья считает, что у меня с головой проблемы, лучший друг, - что я извращенка. Мне даже нашли психотерапевта.

- Брось, этого не может быть, – рассмеялся Пьер.

Но по моему серьезному выражению лица понял, что это чистая правда.

- Им же хуже, – заметил он. - Мне нравится Дали. Я заметил, у тебя часы - точная его копия.

Я сжала кисть, на которой был подарок Филиппа. Он словно держал меня за руку, – как немое напоминание.

- Да. Знаешь, его однажды спросили, почему его часы растекаются?

- И что же он ответил?

- Он сказал: «Суть не в том, что растекаются! Суть в том, что мои часы показывают точное время». Это своего рода символика, некое понятие неуловимого времени. Для меня, во всяком случае.

- Не думаю, что время так трудно поймать.

- Очень трудно, - возразила я. - Практически невозможно. Вот смотри.

Я протянула ему руку с часами. Пьер взял меня за кисть - его руки оказались теплыми и немного шершавыми.

- Циферблат - это наша жизнь, наша реальность. Большая стрелка – это мужчина, а маленькая – женщина.

- Почему не наоборот? – усмехнулся Пьер.

- Потому что большая стрелка делает обороты вокруг маленькой, словно мужчина, окружающий заботой женщину. Кроме того, мужчина делает больше оборотов вокруг Земли - работает больше часов. В общем, коэффициент полезного действия мужчины превышает женский, по моим скромным подсчетам, примерно в шестьдесят раз.

- Феминистки бы тебя убили, – заметил Пьер.

- Феминистки – электронное табло, со счетом десять-ноль не в их пользу, а не часы.

- Значит, часами правит мужчина?

- А вот и нет! Без маленькой стрелки у часов есть только минуты, и никогда не будет часа. Понимаешь? Я хочу сказать, что женщина дарит мужчине следующий час, шаг, рост, сдвиг - можешь это назвать как угодно. При этом без большой стрелки - без мужчины - ни один шаг маленькой не имеет смысла. Они скреплены единым механизмом, способным работать только вместе и имеющим смысл только вместе. Это идеальная система. Вот и мы как стрелки: у каждой теоретически есть своя пара.

Мне было странно, что я так легко откровенничаю с совершенно незнакомым человеком. И даже получается шутить. Надин была бы рада снова увидеть меня такой.

- Значит, все мы обречены составить единый сложный механизм с кем-то? А если ты не сошелся с человеком?

- Все просто. Значит, эта стрелка не от твоих часов. Либо ваше время еще не настало. Вы как бы его еще не поймали. Это как завести будильник - он зазвонит только тогда, когда стрелки сойдутся в определенном положении, верно?

- Забавная теория, – улыбнулся Пьер. – Немного эксцентричная, но бесспорно имеющая смысл.

- Спасибо, – снисходительно кивнула я.

- У тебя есть большая стрелка? - заинтересованно спросил Пьер.

Я заметила, что он немного волнуется.

- У меня нет стрелки и не может быть, – грустно ответила я.

- Как же? Ты только что сказала, что у часов две стрелки.

Я снова показала ему часы.

- Три! Их три, Пьер. Ты забыл о секундной.

Пьер был озадачен. Я посмотрела на двери лифта, словно куда-то в пустоту, сквозь них, и заметила мелькнувшее на матовой глади тусклое отражение.

- У секундной стрелки нет пары. Ее смысл - кружиться по жизни, наблюдая чужое движение. Смотреть, как проходят часы и стремиться стать минутой, чтобы хоть на мгновение приблизиться к часу. Она спешит, спешит, спешит, не понимая, что ей не суждено догнать время.

- Так не должно быть, – он помотал головой.

- Любому гармоничному механизму нужен элемент хаоса.

- Нет, так не должно быть. Ты не можешь быть хаосом! – воскликнул Пьер. – С чего ты взяла, что это так? Может быть, ты еще не обрела свое время?

- Потому что каждый раз, когда мне кажется, что я поймала время, часы становятся похожи на озеро. Они превращаются в большое пластичное зеркало, на котором невозможно устоять, и сталкивают меня. Это оттого, что я пытаюсь стать тем, кем мне не суждено быть.

- Послушай, – начал Пьер, – сегодня все же день влюбленных. И несмотря на то, что мы заперты в этом саркофаге, я хочу выпить за любовь и за то, чтобы ты поймала свои водяные часы.

Он улыбнулся и протянул мне бутылку. Я отпила из нее немного и поняла, что на меня накатывает грусть, от которой невыносимо хочется плакать.

- Пьер, ты был когда-нибудь влюблен?

- Да, бывало, – он опустил голову и достал пачку сигарет. – Чертовски хочется курить.

Я поняла, что он не из тех, кто с удовольствием рассказывает о своей личной жизни, раскрывая сердечные тайны.

- Скажи, – не унималась я, – почему мужчины не любят говорить о любви? Неужели так сложно выражать свои эмоции и не стыдиться их? Ведь иногда именно из-за этого бывает упущено время. Упущено безвозвратно.

- Дело не в этом. Не то чтобы мужчины считали проявление трепетных чувств слабостью. Понимаешь, мы немного иначе устроены. Предпочитаем переживать их внутри себя, но это не значит, что нам безразлично, или что мы бесчувственные чурбаны.

Он отпил немного вина и прихватил губами незажженную сигарету, готовый ее прикурить.

– Чтобы понять, что я влюблен, мне не нужно говорить об этом своему лучшему другу и видеть подтверждение в его глазах. У нас нет нужды делиться своей любовью более чем с одним человеком. С тем самым человеком, понимаешь? – он опять протянул мне бутылку.

- А Джил считает, что чувства как понос: если их долго держать в себе, то в один прекрасный день все равно прорвет, и закончится все пожизненным геморроем. И обычно в таких случаях начинает кричать и танцевать.

Я вспомнила последний прецедент и рассмеялась.

- Джил - очень темпераментная девушка, – заметил Пьер.

- О да, девушка ростом метр восемьдесят с фигурой Бреда Питта и трехдневной щетиной.

Мне нравилось наблюдать, как меняется лицо Пьера с каждым моим словом. Ведь он не видел этого полубога в рубашке цвета индиго, любителя Синатры и кубинских сигар.

– Не пугайся, Джил - это парень, - сжалилась я. - Наш офис-менеджер и моя близкая подружка. Просто я вспомнила, что он устроил в последний раз, когда понял, что влюблен. Он сидел в офисе и говорил по телефону. Наш офис представляет собой большую комнату, разделенную множеством перегородок. Иногда я чувствую себя там, как нищий под мостом. Так вот, он говорил по телефону с каким-то парнем, потом медленно положил трубку. Была гробовая тишина. Потом поднялся, вытянул руки наподобие пророка и как закричит на всю комнату: «Я влюбился!» Он повторял это каждому проходящему, потом начал бегать между столами и танцевать. Кстати, у него это хорошо получается. Он хватал и кружил всех, кто попадался ему под руку. Потом зашел в кабинет шефа, влез к нему на стол и начал танцевать стриптиз. Морис нас так и застал - его без рубашки и меня с его ремнем в зубах, - выделывающими такие финты задом, что любая жрица любви позавидовала бы. Музыка орала на весь офис, поэтому мы не слышали, как он вошел. Все сотрудники оцепенели, и мы были уверены, что шеф прибьет Джил. Он, знаешь, такой плешивый карлик с редкими усиками и заискивающими похотливыми глазками, в общем, мерзкий типчик. Джил замер, мы еле сдерживали смех, и тут Морис выдал гениальную фразу: «Месье Дюбуа, я вижу, вы снова влюблены. Я надеюсь, не в мадемуазель Мелиц? Иначе, боюсь, в следующий раз вам придется предоставить стол совета директоров. Задержитесь ненадолго, остальные пошли вон», - произнесла я, имитируя голос и акцент Мориса. - И закрыл шторы. Мы думали, он Джил голову оторвет, а он просто попросил дать ему пару уроков танцев. Этой плешивой, безвкусной скотине, представляешь? В общем, в следующий раз Джил точно спляшет на столе Шульца и Перинга.

Пьер рассмеялся. Я отметила, что у него красивый смех, и такой заразительный. Мне тоже было смешно вспомнить физиономию Мориса и невозмутимый вид Джил, который не боялся ничего и никого. «Мужчина должен быть мужественным, невзирая на его сексуальную ориентацию», - любил повторять Джил. - «Неважно, кто в моей постели, важно, кто я в своей постели».

- А ты? Как ты понимаешь, что влюблена? – спросил меня Пьер, вдруг став каким-то серьезным и задумчивым.

Он все еще теребил сигарету - видно было, что ему сложно сдерживаться, чтобы не закурить. Я обратила внимание на его руки: большие, обветренные ладони казались шершавыми, красивые пальцы с продолговатыми ногтями и розоватыми ободками у основания были почти как у ребенка. Мне даже показалось, что они пахнут океаном.

- Я? Мне нужны глаза друга и желательно в самый неподходящий для него момент.

Я рассказала ему, как штурмовала двери Жюли после свидания с Филиппом, как мы с ней напились, как я поплелась на следующее свидание в состоянии жуткого похмелья. Кажется, я готова была выложить этому человеку всю свою биографию во всех красках, даже самых непримечательных.

- То есть, если я правильно понимаю, чтобы понять, что ты влюблена, тебе нужна бутылка текилы и голый зад... Артура?

Пьер искренне смеялся, освещая своей улыбкой полутемный лифт. Только теперь я поняла, насколько моя история нелепа, и тоже стала смеяться.

- Мефагерет[1]. Хорошо, расскажи свою, – театрально обиделась я.

Мне действительно было интересно, что чувствует этот человек, как выглядят его глаза, что он говорит, как улыбается.

- Ты так мало говоришь, а я тараторю без умолку.

- Мне нравится слушать то, что ты тараторишь. Правда, ты иногда переходишь на иврит, а я не силен в этом.

Надо же, я никогда не замечала, что, увлеченно рассказывая о чем-либо, выражаюсь языком предков - теперь понятно, отчего мадам Перье ожесточенно стучит в стену. Но папа бы мной гордился. Я нахмурила брови, демонстрируя негодование. Я ждала историю, и Пьер наконец сдался.

– Хорошо, - начал он. - Только у меня все гораздо проще. Любовь – она как кессонная болезнь у ныряльщиков. Тебе кажется, что ты подготовлен и смело спускаешься на глубину, забывая обо всех мерах предосторожности. Поначалу сдавливает легкие так, что голова начинает кружиться, а потом ты начинаешь падать в какое-то бесконечное пространство, тебе открывается новый мир, ты дышишь глубоко и ровно. Только вот чем глубже ты погружаешься, тем тяжелее тебе будет вынырнуть из этого абсолютного счастья. Тебя будут ждать непрерывная боль в мышцах и разрушение костной ткани. Ты рискуешь рассыпаться в порошок только за то, что дышал полной грудью при высоком давлении.

- И ты рассыпаешься, когда видишь ту самую женщину?

- Нет, рассыпаюсь я, когда она меня бросает.

Он немного помедлил, но потом продолжил: - Я точно знаю, когда увижу женщину, которая составит смысл моей жизни, я скажу себе: «Это мое. Мое с головы до пят». И сделаю все, чтобы она ответила мне тем же.

- Ну, это не любовь, это какой-то собственнический каприз! – воскликнула я, но вдруг поняла, что почувствовала то же, когда впервые увидела Филиппа.

Он ничего не ответил, отпил немного вина и улыбнулся.

- Как ты завоевываешь женщин? Тебе часто приходилось говорить «это мое»?

- Подкупаю лифтеров, – подмигнул Пьер. – Если серьезно, Ева... по-настоящему это можно сказать только раз в жизни. Не то чтобы у меня не было достойной женщины. Все они были очаровательны, и я бесконечно благодарен им за то, что они были в моей жизни. Своего человека можно даже не слышать, не видеть, можно не знать его голоса и привычек, но вдруг увидеть и «Бах!» - ты уже точно знаешь, что это именно он. Как и с твоей часовой теорией. В любом случае мне пока не доводилось с этим столкнуться. Впрочем, я не теряю надежды. А что тебя может завоевать?

- Остров в Антильском бассейне. Ну или на худой конец, яхта в Средиземном море.

Я задумалась. Необыкновенное доверие к этому человеку возбуждало во мне желание рассказать ему о Филиппе, может быть, поплакать, найти понимание и покой.

– Если честно, - решилась я, – в последнее время мне самой приходится завоевывать. Во всяком случае любовь уж точно. Вот видишь, я победила. Моя история глупее твоей. Поэтому мне достается бутерброд с сыром, а тебе с шоколадным маслом.

Я бережно достала бутерброд и подала ему. Пьер аккуратно взял его и с наслаждением стал уплетать. Маме бы понравился его аппетит.

- Ты совершал какие-нибудь безрассудные поступки? – спросила я.

- Я уже десять лет занимаюсь экстремальным дайвингом. В последний раз отхватил здоровый экземпляр плавника тигровой акулы в обмен на отличный костюм и кусок левого бедра.

- Тебя укусила акула?! – восторженно воскликнула я.

Пьер рассмеялся, взглянув на меня, как на ребенка. Мне и самой показалось, что он глубокий старец в сравнении со мной.

- Не веришь? – он лукаво прищурил свои азиатские глаза.

Я цокнула языком в знак того, что мне его история кажется надуманной. Пьер поднялся с пола и стал расстегивать брюки. Я с неприкрытым любопытством наблюдала за ним. Наконец он обнажил левое бедро и насмешливо посмотрел на меня. У него оказались красивые загорелые бедра с играющими на них мышцами. (Если быть совсем честной, я разглядывала не только их. В конце концов, я уже не помнила, что такое мужчина). Из-под тёмно-синих боксеров выползал большой шрам и был по-настоящему прекрасен. Длинная зигзагообразная полоса разрезала почти все бедро. У самого основания шрама была изображена акулья пасть, словно кусающая его. Татуировка была настолько живой, что казалось, это настоящая тигровая акула с маленькими черными глазками и пятнышками на носу.

- Какая красивая! – почти вскрикнула я от восторга.

- Работа мастера, - скромно ответил он. - Это было на Гаваях, во время шторма. Нас накрыло на глубине пятидесяти метров. Чуть-чуть не успели на борт.

Пьер снова оделся и присел рядом.

- Я не помню, больно было или нет, – предупредил он мой вопрос. – В любом случае оно того стоило. Это всего лишь одна из татуировок.

- А сколько их всего? – удивленно спросила я.

- Семнадцать.

Сказав это, Пьер приподнял рукав пуловера, на котором также среди шрамов петляла темная ящерица. А повыше локтя, на бицепсе красовалось восходящее солнце. На другой руке был изображен морской кортик, перевязанный лентой с незнакомыми буквами. На шее один, но яркий иероглиф, а на правой щиколотке один из полинезийских рисунков.

- Самая большая на спине, - закончил свой показ Пьер.

- Покажи! – взмолилась я, совершенно забыв о приличиях.

Он без тени смущения стянул пуловер, и моему взору предстала совершенно необыкновенная красота. Знаете, в фильмах часто показывают разных разукрашенных огнедышащими драконами воинов. Но на его мускулистой спине красовался необычный дракон. Такого профессионализма я еще не видела нигде, а повидала я за время работы в салоне многое. Это был сложный стиль, который дается далеко не каждому мастеру, необыкновенные краски - мне казалось, что таких цветов просто не существует в татуаже.

- Это восхитительно! – воскликнула я, проводя рукой по его спине. – У меня тоже есть, но до твоих мне, конечно, далеко.

- Можно взглянуть? – осторожно спросил Пьер.

Я скинула пальто и приподняла свитер, повернувшись к нему спиной. На мгновение я почувствовала легкое касание ладони. Он быстро убрал руку, но и этого было достаточно, чтобы по спине пробежал короткий электрический разряд.

- Гексаграмма. У меня есть в несколько иной интерпретации.

И он показал черно-белый круг - знак инь-янь, выполненный, очевидно, тем же мастером, что и дракон.

- Тебе не хотелось сделать еще одну? – спросил он.

- Вообще-то у меня есть еще одна, – немного помедлив, ответила я.

А собственно, чего стесняться - он уже снял штаны при мне. Я залезла под юбку, чтобы стянуть колготы. Пьер от удивления распахнул глаза, за что получил от меня театрально-презрительную гримасу, и виновато улыбнулся. Наконец я оголила правую щиколотку и показала свой любимый рисунок.

- Ласточкин хвост? – удивился Пьер.

- Ты его знаешь? – еще больше удивилась я.

- Конечно. Это ведь последняя работа Дали?

Я кивнула. Действительно, это была последняя работа великого мастера, и пожалуй, самая нежная и трогательная из всех. Тонкие очертания правильных линий походили скорее на музыку, чем на рисунок. Филипп назвал его сложным математическим законом, разглядев в нем параболы и интегралы, - я же видела в нем музыку. Секрет Дали в том, что каждый видит в его работах что-то свое, и это свое ни у кого не повторяется. Мне было интересно, что же видит Пьер. Он тем временем внимательно изучал рисунок и технику мастера, аккуратно сжимая мою щиколотку в своих руках. Мне стало неловко, но и отдергивать ногу не хотелось. Было в этом прикосновении что-то интимное. Когда исследование подошло к концу, Пьер нехотя отпустил мою ногу, и я, поспешно одевшись, плюхнулась на пол в ожидании вердикта.

- Это настоящая музыка, - тихо произнес он, и от этих слов внутри меня что-то беспокойно забилось.

- Скажи, – решила спросить я, надеясь, что он ответит не то, что мне хотелось бы услышать. – Для чего ты делаешь тату? Многие считают, что это нелепое разрисовывание тела связано с неудовлетворенностью своей внешностью.

- Неужели? – усмехнулся он. – Я вполне доволен своим телом. А татуировки - своего рода память о некоторых важных событиях моей жизни или значимых для меня людях. Вот эта, полинезийская, была сделана вождем одного племени. Эту я получил в Нигерии после первой охоты, а эту в Колумбии. Солнце – моя мать. А «инь-янь» я сделал сам, для своей жены.

- Ты женат? – почему-то расстроилась я.

- Нет, но ведь когда-нибудь буду.

- Что еще тебя увлекает, кроме приключений и татуировок?

- Дай-ка подумать, - задумчиво нахмурился он. - Я занимаюсь восточными единоборствами, серфингом и хожу в кружок по вязанию крючком, это ведь считается? А так, пожалуй, больше ничего особенного. Я считаю, что само человеческое существование уже является верхом безрассудства, поэтому дополнять его еще чем-либо кажется лишним. Ты, я вижу, специалист по экстриму.

- Родиться евреем - вот что действительно экстремально, – усмехнулась я.

Пьер снова рассмеялся. Я решила рассказать ему историю нашего первого пленения старым полицейским моржом – комиссаром Сезаром, стараясь правильно изобразить каждого участника этой истории: и Филиппа, и Эжен, и стажера-кузнечика. А Пьер, похоже, любовался моей мимикой. Он оттянул ворот своего пуловера, словно он его вот-вот задушит. Все его тело противилось одежде, будто жаждало накинуть на себя свежий попутный ветер и соленый воздух морских просторов. Я продолжила рассказ, но глаза предательски остановились на его шее, с проложенной веной тропинкой и черным иероглифом в углу.

- Это было сделано в тюрьме, в Малайзии, – угадал он мой взгляд. - Нас приняли за пиратов, так как неподалеку от порта было ограблено торговое судно. Пришлось отсидеть двадцать суток.

- А что он означает? – спросила я, дотронувшись до его шеи.

Пьер съежился - мне показалось, что прикосновение это было ему неприятно. Я отдернула руку и уставилась в пол.

- Свободу. Он означает свободу, – тихо сказал Пьер. – Так за что ты еще сидела, разбойница?

– Как-то мы попали в полицию после гей-парада. Кстати, эти эскизы оттуда, - я попыталась придать голосу безразличный тон. - Нас арестовали за нарушение общественного порядка. Вот тогда пришлось просидеть всю ночь. Когда Эжен увидела мою довольную физиономию за решеткой, то отказалась меня оттуда вытаскивать, долго ругалась, заставила отречься от своей кровной принадлежности ей, но родителям так и не сказала. Я потом уже узнала, что она договорилась с шефом полиции продержать меня всю ночь в воспитательных целях и даже штраф за меня уплатила. Знаешь, я даже свой день рождения умудрилась встретить в участке.

- Это законно?

- Нет, конечно, но я могу договориться для тебя. У меня есть связи, - заговорщицки подмигнула я. - Вообще-то я тогда полезла на мост, за это и взяли. Было очень страшно. Я боюсь высоты, но слезть означало бы признать свою слабость.

- Быть слабым - это не так страшно, поверь.

- Только не для меня. Ты не боишься быть слабым?

- Нет, не стоит бояться того, что совершенно естественно. Надо захватить тебя как-нибудь в плаванье. А зачем полезла-то?

- По глупости. Мой друг... он очень сильный и правильный. И такой рассудительный, что я чувствую себя перед ним глупым ребенком. Если честно, мне, наверное, просто нужно было тогда найти повод, чтобы поругаться.

- Это тот человек, к которому ты сегодня так торопилась? – спросил он после минутного молчания. – Повезло парню.

- Это мой друг... моя любовь, - добавила я. - Понимаешь, мы очень близки. Он мне жизненно необходим... как воздух или вода, как море для тебя. Если его нет, я начинаю задыхаться. Я знаю, он чувствует то же самое, но, наверное, это немного сложнее, чем просто любовь. Наверное, в этом есть что-то пацанское... – я почувствовала, как расплываются мои губы.

- Он тебя тоже так же сильно любит? – такого каверзного вопроса я не ожидала.

- Ну, может быть, не так сильно, но, как говорит моя подруга Надин, «всем сердцем».

- Это любовь, - заключил Пьер, и в его голосе прозвучала какая-то горечь.

- Скорее, очень крепкая дружба. Так бывает у мужчин?

- Не знаю. Для меня это удивительно. Если честно, я не верю в дружбу полов.

- В моей жизни только так и бывает, - я рассмеялась сама над собой: сижу в лифте и изливаю жизнь незнакомцу. - Но она есть. Как оказалось, она есть.

- Он знает, что ты влюблена в него?

- Да, - кивнула я. - Я совсем не умею скрывать чувства - они начинают меня есть изнутри.

- И...

- И он не ответил на них. Мы расстались, правда, ненадолго. Как-то раз, вернувшись домой, я застала его на своей лестнице. Мы просидели на ней около получаса, не произнося ни слова и не глядя друг на друга, и больше не возвращались к этой теме. Но знаешь, я счастлива уже тому, что имею.

- Но ждешь, что все это станет немного проще... как любовь, – его голос стал более сосредоточенным.

Мне показалось, что пространство лифта стало сужаться, вытесняя нас.

- Проблема в том, что я верю в особенную встречу - в идеальную встречу с идеальным человеком. Я понимаю, что в моем возрасте это попахивает, по меньшей мере, шизофренией, но вот такая я фантазерка. Я прокручивала сто тысяч раз сто тысяч ситуаций, людей, моментов, минут, свиданий. Может быть, такое бывает только в фильмах. Но ведь слишком скучно жить зная, что ничего особенного в твоей жизни нет и не произойдет. Что ты просто встретил, просто полюбил, просто женился, просто родил - и так сорок лет. Вот ты... ты ведь пускаешься в плавание в поисках приключений, открытия нового мира, и не думаешь о том, что оно таит в себе опасность. Для меня любовь то же самое - новый мир, опасность, невероятное приключение, взрыв. Моя идеальная встреча должна была быть особенной. Я знала, что не спутала бы ее с тысячей других. Филипп, он был именно таким, понимаешь? Это было приключение - неожиданное, случайное, страстное - и плевать, доставляло оно мне боль или нет. Я не жалею ни о том, что оно было, ни о том, что

оно может в любой момент закончиться.

Я замолчала и уставилась в потолок. Пьер мял пачку сигарет и чиркал зажигалкой. От нее разлетались маленькие искорки и распространялся терпкий запах кремния.

– Знаешь, Ева, ты себе даже не представляешь, как в этой жизни все просто. Все настоящее – просто, оттого ты его и не замечаешь, путаешься, сбиваешься. А оно вот - лежит перед глазами. Нет ничего сложнее, чем «просто», понимаешь? - он вздохнул. - Ева, ведь ты не из породы мам терез. Может быть, это жестоко звучит, но чуть сложнее, чем любовь, для тебя слишком просто. Твое приключение стало обыденным, ненужным никому, кроме тебя. Или ты считаешь, что это довольно интересно - путешествовать с человеком, который не разделяет с тобой твоего... – он запнулся.

Я не знала что сказать, опустила голову и ощутила предательский комок в горле. Он посмотрел на часы и протянул мне бутылку.

- Я знаю тебя всего два часа, но это единственно верный вывод, который я смог извлечь - ты необыкновенная, понимаешь? И я бы очень хотел представить этого мужчину, который участливо смотрит в эти преданные, влюбленные глаза и целует в лоб, – он поднял меня и повернул к зеркальной стороне лифта. – Посмотри на себя, Ева. Посмотри внимательно.

На меня пялилось собственное отражение: растрепанные завитушки огненно-рыжих волос, искусанные в кровь толстоватые губы, горбатый еврейский профиль, болотные глаза на бледном веснушчатом лице. Худая, почти прозрачная фигура в темно-зеленой водолазке и коричневой юбке казалась мрачной, почти раздавленной. Мне было непонятно, что особенного он увидел в этом нелепом образе.

- Я не знаю этого парня, мне вообще наплевать на него, но я благодарен Богу, что он сотворил его таким слепым кретином, который не понимает того, что было ему подарено.

Пьер был взволнован: глаза его пылали беспокойным огнем. Он так крепко сжал меня в объятиях, будто боялся, что я телепортируюсь из этого злосчастного лифта.

– Ева, ты женщина, в которую можно влюбиться с первого взгляда. Ты и есть жизненная необходимость, ты воздух, понимаешь? Ты вода!

Я почувствовала, как у меня покатились слезы, и я не в силах была их остановить. Лифт вдруг стал сжиматься, вытесняя из моих легких остатки воздуха. Пьер повернул меня к себе и осторожно поцеловал. Его губы пахли морем и были нежными, как волны.

- Ты - «мое», – прошептал он, целуя соленые от слез глаза. – Разве это не достаточное приключение - оказаться запертыми в лифте? Конечно, было бы интересней, если бы я спас тебя от анаконды, но... Я ведь нашел тебя, - он улыбнулся, но я отстранилась.

Я буквально сверлила его глазами, но он не отвел взгляда. Он не лукавил. Его глаза были полны надежды и какой-то тоски. Странно было видеть ставший беззащитным взгляд, который боролся с бурями и мог бы выдержать всё что угодно.

- Это теперь новый вид гуманитарной помощи? – горько усмехнулась я. – Спасибо за участие, но меня не надо жалеть. Я счастливый человек.

Я заметалась словно рыба, ища выхода.

- Глупая, – он снова попытался привлечь меня к себе, но я отскочила, прижавшись к стенке лифта.

Он остановился в шаге от меня, не сводя взгляда. Я мечтала о том, чтобы трос сейчас оборвало, и это мучение закончилось.

- Пьер, не надо, - всхлипнула я. – Ты совершенно прав. Я жду. Жду каждый вечер... Каждый вечер я наливаю бокал вина и разговариваю со своей таксой, ожидая, что раздастся звонок в дверь, и он будет стоять на пороге. И я не знаю, когда смогу избавиться от этого ожидания, и избавлюсь ли вообще. Потому что я точно знаю, если я перестану ждать, то по закону подлости он вдруг вернется. Я... я не знаю тебя, и ты меня совсем не знаешь, и...

Я замолчала. Свет в лифте замигал и совсем погас, словно сочувствуя нам. Пьер не произнес больше ни слова. Его присутствие выдавали только спокойное дыхание и горький запах сигаретного дыма. Мое сердце бешено колотилось, а щеки пылали. Я крепко сжимала пальцы, чтобы хоть как-то унять их дрожь. Темнота длилась всего несколько секунд, но и они мне показались настоящей вечностью.

Затем послышались голоса извне. Свет снова включился, и двери лифта отворились. Нас встретили техники в оранжевых комбинезонах, забрызганных портвейном. Увидев нас, они вдруг умолкли и переглянулись. Действительно, зрелище было впечатляющее: три пустые бутылки вина, катающиеся по полу, курящий сидя в углу здоровенный мужчина с опущенной головой и, словно прилипшая к другому углу, рыжая тощая девушка с красным лицом, опухшим носом и размазанной косметикой. Я выбежала из лифта и не оглядываясь бросилась на улицу. Дурная привычка убегать от своего счастья у меня уже выработана годами. Пока я бежала, в висок било, словно молотком: «Ева, ты мое... Ты мое... Ты мое...» Завораживающий голос, нежные и крепкие объятия, жесткая щетина, страстные губы...

Когда я вбежала в ресторан, Филипп со скучающим видом сидел за маленьким столиком в углу. При виде его тепло стало растекаться по телу. Вот оно - мое родное. Он поднялся мне навстречу, а я подбежала и обняла его крепко-крепко, будто кто-то хотел утащить меня от него. Филипп как обычно поцеловал меня в лоб, растормошив волосы на затылке.

- Ева, что с тобой? Что-то случилось? – испугался он, увидев мои заплаканные глаза. - Я уже начал беспокоиться. Ты что, плакала?

- Все в порядке, небольшая поломка в офисе, – я села за столик и поспешно сделала заказ.

Филипп не сводил с меня взгляда. Только теперь я заметила его светящиеся глаза. Он нетерпеливо ерзал на стуле и ждал, пока я успокоюсь и выпью первую чашку чая. Наконец он взял меня за руки и воскликнул:

- Ева! Я должен сказать тебе кое-что очень важное.

Филипп торжественно замолчал, выдержав несколько секунд и изучающе смотря на меня. Я недоверчиво покосилась на него.

- Наконец-то! Это случилось так, как ты рассказывала про своего отца. Что-то щелкнуло в голове. Я даже про себя вспомнил его слова про Синай. Каким же я был дураком все это время, Ева!

Я удивленно смотрела на него, пытаясь распознать, шутит он или попросту издевается. Но на его лице светилось мальчишеское счастье - искреннее и беззаветное. Я нетерпеливо сглотнула.

- Я влюбился. Влюбился как мальчишка, как если бы мне было двадцать лет! - вскрикнул он и, понизив голос, продолжил: - Ей девятнадцать и зовут ее Элен. У нее длинные чёрные волосы, изящная фигурка и такие губки... Ох... Мы познакомились у Стива, ну помнишь, он еще чинил машину Зээва после того, как ты сожгла на ней сцепление, – Филипп нетерпеливо защелкал пальцами, видя мое недоумение. - Мой товарищ... Стив... американец, да неважно, - махнул он рукой. - Ева, она тебе понравится. Ты обязательно должна ее увидеть. Давайте сходим вместе куда-нибудь.

Я почувствовала, как падаю... бесконечно долго, словно превратившись в пушинку. Тело стало невесомым, будто только что нарушило все законы гравитации. Потом я плюхнулась в воду, оставляя узкую линию пузырьков. В глазах сначала официант превратился в моллюска и уплыл, потом Филипп стал вдруг мутным, как за кривым зеркалом, а потом и весь зал. Он же продолжал что-то оживленно и восхищенно говорить, размахивая руками. Никогда я не видела его таким увлеченным и счастливым.

- Ева, ты меня слышишь? – затормошил меня он.

- Да, да, конечно. Элен... Я рада за тебя, очень, – я выдавила из себя улыбку.

- Ева, ну не начинай. Точно всё хорошо? – он сжал мои пальцы.

- Конечно... Пф... – нарочито весело отмахнулась я. – Филипп, как ты думаешь, это «твое»? Она - это «твое»?

- В смысле? – удивился он. – Эй, погоди, я пока не собираюсь жениться. Я влюбился! Да и вообще, какая разница, Ева? Я не знаю, что будет завтра, понимаешь? Я люблю ее сейчас, сию минуту. Я просто хотел, чтобы ты узнала об этом первая.

- Понимаю, - кивнула я, притянув к себе его руку. - Ани оэвет отха. Оэвет мэод[2].

Я поцеловала его ладонь, но внутри меня словно что-то оборвалось. Что-то треснуло беззвучно и, как ни странно, безболезненно. Такое ощущение бывает, когда у вас что-то сильно болит и мучает несколько часов, а потом вдруг неожиданно перестает, и вы уже ничего не чувствуете. Похоже, святой Валентин был либо большим шутником, либо антисемитом. Чем еще можно объяснить такое издевательство над бедной еврейской девушкой? Правда, Эжен сказала бы, что я сама во всем виновата. Но кто будет слушать Эжен? Разве что месье Сезар.

На следующий день, войдя в лифт, я ощутила дрожь во всем теле: колени стали ватными, и тело изменило мне, готовое плюхнуться на пол. Я вдруг отчетливо вспомнила Пьера: его теплый голос, искрящиеся раскосые глаза и жаркий поцелуй. Казалось, он все еще пахнет морем на моих губах. Не в силах устоять, я оперлась рукой о стену. Меня снова стало мутить.

 

С Филиппом мы попрощались перед самым его отъездом. Я была благодарна ему за то, что он пришел один, поскольку знакомство с Элен не вызвало во мне восторга. Чертовски красивая и необыкновенно пустая девушка. Хотя справедливости ради надо признать, что я нашла ее довольно милой и искренней. Они уехали через неделю во Фландрию - там ей предстояло учиться. Филипп пообещал звонить каждый день и выглядел таким счастливым, что было бы слишком подло с моей стороны не радоваться счастью друга.

На этот раз я заперлась дома надолго. Жюли и Надин старались приободрить меня: приходили каждый день - проверять, не покрылась ли я плесенью, переживали за меня. Когда Надин убедилась, что я не стану накладывать на себя руки - топиться в ванной или прыгать с крыши, - то мудро отошла в сторону, давая мне отстрадать мою боль. Жюли же не приветствовала это решение, по всей видимости, не доверяя мне, и грозилась пустить в ход тяжелую артиллерию, то есть Артура. Но мне все-таки удалось убедить девочек в том, в чем я сама не была уверена, каждый раз сжимая в руках пузырек с розовыми таблетками.

Больше всего я боялась, что Филипп позвонит и скажет о своей помолвке или свадьбе, или ребенке. До тех пор, пока Элен мне казалась очередной его девушкой, от которой он неизменно возвращался ко мне, во мне теплилась надежда. Я представляла, что рано утром по привычке услышу разрывающий дверь стук и крики: «Ева! Открой, это я!» Или вечером перед открытым окном зазвучит знакомый свист, означающий, что пора спускаться вниз. Но он никогда не говорил, что влюблен. Никогда.

Пьера я тоже больше не видела, но, как ни странно, много думала о нем. Смешанные чувства разрывали мне голову. Мысли путались, перескакивая с одной на другую. В голове все еще стучало: «Ты мое...» Филипп никогда так не говорил. Он говорил «я люблю тебя», «ты нужна мне», «я не смогу без тебя», но никогда так. Может, Элен будет той девушкой, которой он это скажет? Я надеялась, что не доживу до этого дня.

Я вспоминала прошедший год - год, проведенный с Филиппом. Пьер был прав - мне ведь действительно было мало того, что я имела. Вранье о том, что все хорошо, подходило лишь для Филиппа. Он верил, что все прошло – закончилось, словно любовь это простуда, которая проходит после приема антибиотиков. Может быть, если бы в том чертовом сквере я не убежала и позволила Филиппу сказать то, что он хотел, все было бы иначе? Ведь именно тогда у него вспыхнула ко мне симпатия. Симпатия, переросшая в глубокую дружбу, а не в ветреную любовь. Я бы предпочла последнее.

Что касается Пьера, определенно я знала только одно - с ним тоже было все не просто, не случайно. Может быть, это была судьба? Может, если бы рабочие пришли на час позже, мне не захотелось бы выскочить из лифта, и все было бы иначе? «Нет ничего сложнее, чем «просто», - вспомнила я его слова. Вдруг в этом и была вся тайна - тайна Дали. Тайна «Ласточкиного хвоста» - последней его работы. Самой простой работы человека, ненавидевшего простоту во всех ее формах. Она и для него оказалась слишком сложной? Я бросила взгляд на свою ногу: несколько тоненьких линий - всего пара штрихов - все, что оставил он напоследок. И это был самый сложный рисунок, который я когда-либо видела.

Я знала только одно - эти встречи были особенными в моей жизни.

 

Работа не могла отвлечь, хотя я старалась работать больше, чем обычно. Вскоре моим состоянием озаботился даже Морис - этот бесчувственный чурбан даже предложил мне отдохнуть несколько дней. Друзья стали сплошным напоминанием о Филиппе, и вскоре я перестала видеться и с ними. Только маленькие часики я не снимала с кисти, будто мне нравилось ковырять открытую рану острым лезвием.

Джил – единственный, кто смог пробить мои баррикады. Он приходил несмотря на то, что я не отпирала двери, устраивал истерики и даже лез в окна, пока я не впустила его. С тех пор он не уходил из моей маленькой квартирки, почти поселившись в ней. Иногда он шутил, что я вынужу его притащить в свой дом личный матрас, и его рейтинг в «Приюте грёз» окончательно упадет.

Однажды, разгребая очередную груду рисунков, Джил обратил внимание на один набросок: смеющиеся раскосые глаза, красивые полные губы, благородные и острые линии профиля.

- Это он? – спросил Джил.

- Да.

- Красив, черт.

Я незаметно кивнула. Это был портрет Пьера, - таким, каким я его помнила. Мы сидели с Джил на моем диване и пили белое вино. Была почти ночь. Джил облокотился о подушку, а я лежала у него на груди, поджав под себя колени.

- Так как он сказал? – не унимался Джил.

- Эй, прекрати! Я тебе уже сто раз пересказывала наш разговор.

- Расскажи в сто первый. Мне нравится его слушать.

- Отстань, - взмолилась я.

- А если это был он, Ева?! - вдруг воскликнул Джил, напугав меня своим неожиданно высоким тоном.

- Теперь я этого никогда не узнаю.

- Это странно, знаешь? – спокойнее произнес он, перебирая мои волосы.

- Что?

- Почему он так быстро сдался?

Я пожала плечами. Это было неважно. Я поймала себя на мысли, что сейчас мне вообще ничего не важно. В одно мгновение во мне стерлось все: Филипп, Пьер, Андре, Рене - вся моя прежняя жизнь. Словно кто-то постарался вычистить из моей памяти эти образы, лихо орудуя ластиком.

Через несколько дней Джил позвонил мне и задыхающимся голосом заорал в трубку, что видел его.

- Кого? Филиппа? – удивилась я.

- Он в Сингапуре! - продолжал орать Джил.

- Филипп во Фландрии, - устало перебила его я.

- Да нет! – начал раздражаться Джил. - Я говорю о Пьере! Он в Сингапуре. Только что показали по телевизору. У них какая-то экспедиция по спасению стаи китов. Ева? Ты еще здесь?

- Я слышу, не ори. Так далеко от меня еще никто не убегал, – заключила я.

- Ты несносная упрямая дура! – злобно крикнул в трубку Джил. - Тебе что, хочется прожить всю жизнь со стареющим педиком и слепой таксой?

- Почему бы и нет? Вы единственные мужчины, которые не убегают от меня.

- Можешь считать, что я уже сделал тебе предложение! Только учти, распишемся мы только в доме для престарелых!

- Джил, тебя я готова ждать сколько угодно, – попыталась пошутить я.

- Лаазазель, – выругался Джил.

За время проживания со мной он начал сносно говорить на иврите, схватывая на лету, особенно ругательства.

- Я тебя тоже люблю.

Я положила трубку и оглядела свою комнату. В ней творился жалкий беспорядок: в раковине собралась грязная посуда, под мойкой выстроился ряд бутылок, со счета которых я уже сбилась, смятая незастеленная постель с запачканными углем и акварелью простынями. К стенам прижимались уже готовые холсты, а по полу были беспорядочно разбросаны вещи и кисти. Лара Фабиан уже в восьмой раз пела: «Я люблю тебя, я люблю тебя как волка, как короля. Как мужчину, которым я не являюсь... Ты видишь, как я люблю тебя...»

Я прошла в ванну и устало посмотрела на себя в зеркало: бледное осунувшееся лицо, впалые щеки, болезненно горящие глаза на исхудалом лице, неопрятно зачесанные на затылок волосы. Я рассмеялась. Ты об этом мечтала, Ева? О любви, которая душит спазмами и изматывает жгучей болью, доводит до одурения? Ты хотела гореть в аду, так на что же ты жалуешься? Теперь у тебя есть все, о чем ты мечтала!

Я снова посмотрела на незнакомку в зеркале, и мне стало так жаль ее, так невыносимо жаль, что я сползла на холодный пол, и смех мой перекатился в рев. Я плакала тихо, почти беззвучно - только плечами, пока не иссякли все слезы. В эту ночь я выплакала их все до последней капли. Высушила и отпустила: я отпустила Филиппа, отпустила Пьера, отпустила боль - ту самую, животную боль, не дающую мне покоя, съедающую меня изнутри. Я вспомнила слова бабушки Фриды: «Дерево тянется к свету, Ева». И во мне проснулось желание - непреодолимое желание потянуться к свету, пробежаться босиком по траве, выйти из оцепенения и снова сказать: «Я до неприличия люблю жизнь!»

Ведь я так давно не смеялась, так давно не радовалась.

И я почувствовала себя белоснежным холстом, готовым к тому, чтобы стать настоящим шедевром. Необыкновенная легкость охватила меня, вызвав улыбку на губах. Мама права: пока я не захочу сама, я не впущу никого в свою жизнь. Но для начала мне нужно впустить в нее саму себя. Себя...

 

 

Эпилог

 

 

- Ты позаботишься о Франческе? – спросила я Джил, обнимая его.

- Конечно. Ведь теперь я наконец открою свой салон. Обещаю, что Франческа будет в нем управляющим. Я закажу для него у твоего отца синий клетчатый берет с помпоном и такой же жилетик, а по выходным мы будем ходить в «Приют грёз» и найдем ему симпатичного кобеля.

Мы стояли у табло регистрации аэропорта Шарль Де Голь в первый весенний день нового года. Вокруг толпились люди, пестрели режущие глаз рекламные плакаты. Солнце играло на холодном сером полу, проникая из больших окон. На синих пластиковых скамейках уже сидели провожающие, тоскливо разглядывая чемоданы своих родных. Наша очередь постепенно уменьшалась. Я бережно взяла Джил под руку.

- Скажи Жюли и Надин, что я люблю их, – давала я последние распоряжения.

- Хорошо, - кивнул он.

- И Артуру тоже.

- Хорошо.

- И Лео...

- Ева, ты будешь поименно перечислять родственников? – шумно выдохнул Джил.

Я улыбнулась. Он шлепнул меня по попе и поправил мою шляпу – ту самую яркую красную шляпу, которую мы купили перед первой неудавшейся поездкой.

- Ты не жалеешь? – виновато спросила я, закусив губу.

- Что ты! – всплеснул он руками. - Давно пора было послать Мориса. Я рад, что ты это сделала.

- Я тоже.

- Да, жаль, что я не успел снять это на видео.

Действительно, Мориса нужно было снять на пленку. Его щеки раздувались как меха, а глаза, казалось, лопнут от напряжения. Он полчаса изучал два белых листка с синими печатями. Мы с Джил стояли в его кабинете, взявшись за руки, и самодовольно улыбались. В графе о причине увольнения было указано: «В связи с тем, что шеф - клинический идиот, бездарный скряга и похотливый лентяй». «Похотливый лентяй» было идеей Джил. Ему показалось, что это выведет Мориса из себя лучше всего, и оказался прав. Морис орал, пока не сорвал голос. Весь офис сбежался поглазеть на это зрелище.

Машина была запущена. Пора было что-то менять. Как тогда на мосту - пройти по перилам с ощущением, что если преодолеешь это, то преодолеешь всё. Пора было перестать бояться - бросить никчемную работу, которая тянула на дно, выкинуть пузырек с розовыми таблетками и все бутылки (кстати, их оказалось в доме ровно двадцать девять). Я аккуратно упаковала все свои работы и прибрала квартиру. Решение пришло спонтанно, поэтому я даже не успела попрощаться с ребятами. И если честно, мне не хотелось, чтобы меня провожали. Слишком долго я вызывала к себе жалость, вынуждая заботиться о непутевой подруге, которая так и норовит влезть в неприятности. Джил никогда не жалел меня. Именно поэтому я позвонила только ему. Он с радостью собрал мои чемоданы и забрал к себе Матильду. Я взяла билет в один конец - Париж-Мадрид - старая Ева–новая Ева. Я собиралась одна в незнакомый город Кадакес, в чужую страну, в гости к своему сумасшедшему другу Дали. Я уезжала к берегу моря, усыпанному в его больном воображении слоновьими черепами.

- Ты мне привезешь зеленоглазого испанца? – прищурился Джил.

- А как же еврей?

- Привози обоих.

- Я буду скучать, Джил.

Он крепко обнял меня.

- Брось, Дали ждет тебя. К чему эти сопли, детка? Господи, как же ты любишь все усложнять! – воскликнул Джил, закатив глаза.

- Совершенно очевидно одно... - прошептала я.

- Я ненавижу простоту во всех ее формах, – закончил за меня он.

Наконец подошла моя очередь. Я положила на стойку паспорт и билет. Девушка в форменном пиджаке мило мне улыбнулась и попросила приставить палец к маленькому приборчику, снимающему отпечатки. Еще минута - и процедура регистрации была окончена. Девушка вернула мне документы и поблагодарила за ожидание.

Я направилась ко входу на посадку. Вдруг Джил схватил меня за плечи и прижал к себе. Потом развернул меня и посмотрел в глаза, улыбаясь кривой шкодной улыбкой. Я чмокнула его в губы и вытерла блеск, который остался на них после моей помады. Он щелкнул меня по носу и выпустил из объятий.

Когда я пересекла ограждение, за которым уже ждал таможенный контроль, Джил окликнул меня. Я обернулась. Он стоял в конце коридора, запустив руки в карманы, и грустно обнажал ряд белоснежных зубов.

- Что мне сказать, если тебя будут искать? – крикнул он через весь зал.

- Что я уехала! - крикнула я в ответ.

- Куда?

- Догонять время!

Да, именно так, догонять время. Я шагнула в толпу пассажиров, и пол заскользил под ногами, как тающий циферблат из моих снов. Через огромное окно виднелась взлетная полоса с самолетом - он был огненно-рыжий с раздвоенным ласточкиным хвостом. «Боинг - это тоже искусство», - вспомнилось мне. Я глубоко вдохнула, позволяя растечься запаху аэропорта по легким, и поправила шляпу.

- «Ты моя любовь, мой друг... Когда я мечтаю, мечтаю о тебе. Моя любовь, мой друг...» - послышалось за спиной.

Я не обернулась, но знала, что Джил смотрит мне вслед. Я даже знала, что он сейчас все еще держит руки в карманах, сжимая пальцы и наклонив голову немного вправо. Он поет, и проходящие мимо девушки завороженно оглядываются. На моих губах заиграла улыбка.

- «Когда я пою, я пою для тебя, моя любовь, мой друг... Я не могу жить без тебя, моя любовь, мой друг... И я не знаю почему», - продолжила я, весело шагая вперед и улыбаясь оборачивающимся на меня прохожим.

Глаза щурились от солнечных лучей, а на руке в такт пульсу тикали часы с бирюзовым перламутровым циферблатом, показывающие точное время.

Вперед... Теперь только вперед... до неприличия любить жизнь...

 


[1] мефагерет - дура (ивр.)

[2] Ани оэвет отха. Оэвет мэод. - Я люблю тебя. Очень люблю.


июль, 2011 г.

Copyright © 2010-2011 Иветта Новикова

Обсудить на форуме

Исключительные права на публикацию принадлежат apropospage.ru. Любое использование материала полностью или частично запрещено

В начало страницы

Запрещена полная или частичная перепечатка материалов клуба  www.apropospage.ru   без письменного согласия автора проекта. Допускается создание ссылки на материалы сайта в виде гипертекста.


Copyright © 2004  apropospage.ru


          Rambler's Top100