графика Ольги Болговой

Литературный клуб:

Мир литературы
− Классика, современность.
− Статьи, рецензии...
− О жизни и творчестве Джейн Остин
− О жизни и творчестве Элизабет Гaскелл
− Уголок любовного романа.
− Литературный герой.
− Афоризмы.
Творческие забавы
− Романы. Повести.
− Сборники.
− Рассказы. Эссe.
Библиотека
− Джейн Остин,
− Элизабет Гaскелл.
− Люси Мод Монтгомери
Фандом
− Фанфики по романам Джейн Остин.
− Фанфики по произведениям классической литературы и кинематографа.
− Фанарт.
Архив форума
Форум
Наши ссылки
Наши переводы и публикации


Синдирелла (Сinderella) – Ченерентола (Cenerentola)
Ольга Болгова (Хелга)

«Буро-фиолетовые с глянцевыми боками, розоватые в крапинку и молочно-белые зерна фасоли, ярко-оранжевые и черные пятнышки чечевицы и зеленые вкрапления гороха. Я погрузила руки в сухо шуршащую разноцветную россыпь, зерна приятно и гладко заскользили по исцарапанной...»

Капсомиксы по экранизациям романов Джейн Остин

Сэндитон Премьера 25 августа 2019 года Великобритания Режиссеры: Лиза Кларк, Оливер Блэкберн, Чарльз Стёрридж (запомните эти имена!) Сценарий: Эндрю Дэвис, Джастин Янг В ролях: Кристал Кларк, Шарлотта Спенсер, Кейт Эшфилд, Марк Стэнли, Джек Фокс, Тео Джеймс, Крис Маршалл, Энн Рейд, Роуз Уильямс, Тёрло Конвери
«Серия первая Итак, мистер и миссис Паркер направляются домой из Лондона, но в пути у кареты отваливается колесо. Аварию видит некая девица с ружьем, возглавляющая семейство, по всей видимости, охотящееся в холмах...»

Эмма. 2020 Великобритания, слоган: «Очаровательна, остроумна, обеспеченна», режиссер Отем де Уайлд. В главных ролях: Аня Тейлор-Джой, Джонни Флинн, Миа Гот, Джош О’Коннор, Билл Найи, Каллум Тернер, Миранда Харт, Эмбер Андерсон, Руперт Грейвз, Джемма Уилан
«Итак, на утренней зорьке, еще до рассвета, Эмма в сопровождении слуги с фонарем и некой служанки отправляется в оранжерею, дабы собрать букет. Она эффектно трогает цветочки и пальчиком указывает, какие именно бутоны следует выбрать...»

Впервые на русском
языке и только на Apropos:


Ювенилии
Полное собрание «Ювенилии»

(ранние произведения Джейн Остин)
«"Ювенилии" Джейн Остен, как они известны нам, состоят из трех отдельных тетрадей (книжках для записей, вроде дневниковых). Названия на соответствующих тетрадях написаны почерком самой Джейн...»

Элизабет Гаскелл
Элизабет Гаскелл
«Север и Юг»

«Как и подозревала Маргарет, Эдит уснула. Она лежала, свернувшись на диване, в гостиной дома на Харли-стрит и выглядела прелестно в своем белом муслиновом платье с голубыми лентами...»


Элизабет Гаскелл
«Жены и дочери»

«Осборн в одиночестве пил кофе в гостиной и думал о состоянии своих дел. В своем роде он тоже был очень несчастлив. Осборн не совсем понимал, насколько сильно его отец стеснен в наличных средствах, сквайр никогда не говорил с ним на эту тему без того, чтобы не рассердиться...»

Люси Мод Монтгомери «В паутине» (перевод О.Болговой) «О старом кувшине Дарков рассказывают дюжину историй. Эта что ни на есть подлинная. Из-за него в семействах Дарков и Пенхаллоу произошло несколько событий. А несколько других не произошло. Как сказал дядя Пиппин, этот кувшин мог попасть в руки как провидения, так и дьявола. Во всяком случае, не будь того кувшина, Питер Пенхаллоу, возможно, сейчас фотографировал бы львов в африканских джунглях, а Большой Сэм Дарк, по всей вероятности, никогда бы не научился ценить красоту обнаженных женских форм. А Дэнди Дарк и Пенни Дарк...»

Люси Мод Монтгомери «Голубой замок» (перевод О.Болговой) «Если бы то майское утро не выдалось дождливым, вся жизнь Валенси Стирлинг сложилась бы иначе. Она вместе с семьей отправилась бы на пикник тети Веллингтон по случаю годовщины ее помолвки, а доктор Трент уехал бы в Монреаль. Но был дождь, и сейчас вы узнаете, что произошло из-за этого...»


Фанфики по роману "Гордость и предубеждение"

* В т е н и История Энн де Бер. Роман
* Пустоцвет История Мэри Беннет. Роман (Не закончен)
* Эпистолярные забавы Роман в письмах (Не закончен)
* Новогодняя пьеса-Буфф Содержащая в себе любовные треугольники и прочие фигуры галантной геометрии. С одной стороны - Герой, Героини (в количестве – двух). А также Автор (исключительно для симметрии)
* Пренеприятное известие Диалог между супругами Дарси при получении некоего неизбежного, хоть и не слишком приятного для обоих известия. Рассказ.
* Благая весть Жизнь в Пемберли глазами Джорджианы и ее реакция на некую весьма важную для четы Дарси новость… Рассказ.
* Девушка, у которой все есть Один день из жизни мисс Джорджианы Дарси. Цикл рассказов.
* Один день из жизни мистера Коллинза Насыщенный событиями день мистера Коллинза. Рассказ.
* Один день из жизни Шарлотты Коллинз, или В страшном сне Нелегко быть женой мистера Коллинза… Рассказ.


Осень

«Дождь был затяжной, осенний, рассыпающийся мелкими бисеринами дождинок. Собираясь в крупные капли, они не спеша стекали по стеклу извилистыми ручейками. Через открытую форточку было слышно, как переливчато журчит льющаяся из водосточного желоба в бочку вода. Сквозь завораживающий шелест дождя издалека долетел прощальный гудок проходящего поезда...»

Дождь

«Вот уже который день идёт дождь. Небесные хляби разверзлись. Кажется, чёрные тучи уже израсходовали свой запас воды на несколько лет вперёд, но всё новые и новые потоки этой противной, холодной жидкости продолжают низвергаться на нашу грешную планету. Чем же мы так провинились?...»

Дуэль

«Выйдя на крыльцо, я огляделась и щелкнула кнопкой зонта. Его купол, чуть помедлив, словно лениво размышляя, стоит ли шевелиться, раскрылся, оживив скучную сырость двора веселенькими красно-фиолетовыми геометрическими фигурами, разбросанными по сиреневому фону...»


«Новогодниe (рождественские) истории»


 

 

Творческие забавы

Ольга Болгова

История о невероятных приключениях
девицы Елены Тихменевой, рассказанная ею самой

 

Глава 1. В Гатчино

 

Я открыла глаза и уставилась в потолок, пытаясь понять, знаком ли он мне. Хотя, при отсутствии своего дома, знакомым я бы сочла разве что потолок своей детской из далёкого прошлого. Я лежала на кровати в незнакомой комнате, тонущей в голубоватом сумраке. Узорчатые шторы на окнах почти задёрнуты, попуская лишь узкую полосу предвечернего, либо предутреннего неба. На мне лишь сорочка и панталоны, корсет снят. Попыталась приподняться и сесть, в висках застучали молоточки, отдаваясь резкой болью, от движения закружилась голова. Опустила голову на подушку и вспомнила почти всё. Кроме того, где я и как сюда попала.

 

Дверь тихо отворилась, и в проём просунулась женская голова, обвязанная платком.

 

– Проснулись, барыня?

 

Баба скрылась, чем-то загремела снаружи, затем вошла, неся поднос с посудой и какими-то склянками.

 

– Как изволите чувствовать себя, барыня? – спросила она, ставя поднос на столик возле кровати.

 

– Где я? – ответила я вопросом на вопрос.

 

– Как где, барыня? Ах, вы же не помните, без чувств были, когда вас барин Сергей Николаевич доставили. У них в доме и есть. Жар у вас был, в жару изволили метаться, бредили…

 

– Сергей Николаевич, стало быть… Где он сам?

 

– На службу изволили отбыть.

 

– Давно я здесь лежу?

 

– Намедни изволили прибыть.

 

– Который сейчас час?

 

– Так четвёртый пополудни.

 

– А ты кто? Прислуга?

 

– Горничная, Капитолина по имени…

 

– А что, в бреду я много говорила?

 

– Много, но не извольте беспокоиться, я с вами сидела, не помню ничего.

 

Надо же, какова. «Не извольте беспокоиться, ничего не помню». Хитра Капитолина.

 

– Вот, выпейте отвару, очень полезной, враз вас на ноги поставит.

 

Она помогла мне сесть, подтянув подушку под спину, и налила из кувшина в чашку зеленовато-золотистого отвара. Горячий напиток благоухал какими-то травами, был приятен на вкус.

 

– Ежели покушать хотите, извольте…

 

– Нет, не хочу.

 

Спать хочу, лечь, закрыть глаза и спать, чтобы не болела голова и не резало в глазах. Осторожно сползла по подушке, влажное полотенце, оказавшееся на лбу под причитания Капитолины, облегчило боль. Сон навалился почти мгновенно. Неужели сонный отвар? Корсет! Мысль о корсете мгновенно согнала сон.

 

– Капитолина! – возопила я вслед уходящей горничной.

 

Она вздрогнула и поспешила ко мне.

 

– Что изволите, барыня?

 

– Моё платье, корсет… где они?

 

– В шкапу, барыня. Всё постирано, почищено. Но вам вставать не след, у вас жар.

 

– Не буду я вставать. Принеси платье и… всю одежду.

 

Всё так удачно начиналось. До Петербурга добралась со всеми возможными удобствами и надёжными попутчиками – кондитерами из Баден-Бадена Штольнерами и их сыном Францем. Они, сами того не ведая, обеспечили защиту и отличное прикрытие. От Берлина до Кенигсберга ехали по железной дороге, переправившись на пароме через приток Вислы в Мариенбурге, а дальше, до Петербурга, – почтовой каретой. Франц, глуповатый толстяк, изрядно донимал ухаживаниями, но ради дела можно было принять его реверансы и даже дать авансы. Для упрочения прикрытия почти не расставалась с Францем, став чуть ли не невестой. Постоянно казалось, что за мной следует другой попутчик, весьма нежелательный. Напрасно недооценила своё чутьё, которое иногда помогало.

 

Петербург встретил дымкой предвечерних сумерек, зябкой моросью поздней осени, потускневшим золотом ещё не совсем опавшей листвы. Меня так знобило, что пришлось достать из саквояжа теплую шаль. Распрощалась со Штольнерами, сославшись на важное и срочное рандеву. В залог скорой встречи попросила снять мне номер в той же гостинице, куда они направлялись, и отправила с ними свои вещи, а сама поехала на квартиру в дом на углу Садовой и Гороховой, чтобы завершить сделку. На всякий случай по пути сменила извозчика, но была спокойна, уверившись, что никто более за мною не следует. Слишком спокойна – видимо, расслабилась, прибыв в город, который, хоть и принес немало невзгод, оставался своим и понятным.

 

Я легко попала в квартиру на втором этаже – дверь оказалась не запертой – и вскоре покинула её, в панике. Выходя, столкнулась с молодым человеком в студенческой форме и его вопросом: «Это вы? Что с вами, мадам?» Вероятно, все чувства мои были написаны на лице. Ничего не ответила, поспешила вниз по лестнице, задержалась у двери парадной, размышляя – уйти или сообщить дворнику о страшной находке. Сомнения развеялись – почти напротив остановилась пролётка, выпуская пассажира. «Извозчик!» – крикнула я и поспешила к экипажу. Отъезжая, заметила темную фигуру, которая отделилась от стены, двинувшись к дороге. Просто прохожий?

 

– Куда изволите, барыня? – спросил кучер.

 

Меня била дрожь, голову сжимало, будто в тисках. Куда изволю? Кабы теперь знать. В гостиницу, куда отправлены вещи, ехать не стоит, как и к знакомым. Главное сейчас – избавиться от вероятного преследования и точно убедиться в этом. Стало быть, придётся мотаться по городу. Или… направиться в людное место. Жаль, что рассталась со Штольнерами, но не могла же я тащить Франца прямо с дороги в ту квартиру.

 

– Пошёл… прямо, – сказала я первое, что пришло в голову.

 

На сиденье лежала газета, видимо, забытая прежним пассажиром, «Санкт-Петербургские ведомости», свежая, от сегодняшнего числа, первого ноября. Взяла газету и просмотрела первую страницу.

 

«Государь Император высочайше повелеть соизволил…

 

Высочайшим приказом по военному ведомству… производятся за отличия по службе…

 

Высочайшим приказом по гражданскому ведомству… производятся за выслугу лет…

 

Великобританский подданный Франц Риглей получил пятилетнюю привилегию на изобретенную им жатвенную и косильную машину…» Браво, Франц!

 

«По Высочайшему Государя Императора повелению с 31-го числа октября открыто движение по Санктпетербурго-Варшавской железной дороге, от Санкт-Петербурга до Гатчино…»

 

Далее сообщалось, что ежедневно отправляются два поезда из Петербурга и два из Гатчино. Первый из Петербурга – в двенадцать часов дня, а второй – в шесть пополудни. В Гатчино есть дом, куда я могу явиться без приглашения, а на станции в первый день открытия движения должно быть немало народу – отъезжающих и прибывших пассажиров, любопытствующих зрителей, и я смогу затеряться в толпе.

 

– Извозчик, поезжай на станцию, откуда поезд в Гатчино идёт, – распорядилась я.

 

– Как скажете, барыня. Это которая новая, намедни открыли.

 

Чтобы хоть немного изменить облик, решила расстаться со шляпкой – закутала голову в шаль, а шляпку, помяв, швырнула в Фонтанку на Измайловском мосту. Лошадь застучала копытами по брусчатке проспекта, и вскоре экипаж пересек деревянный мост через Обводный канал, выехал на площадь перед двухэтажным зданием, скорее похожим на обычный жилой дом, чем на станцию. Расплатилась с извозчиком и прошла внутрь через внушительные центральные двери. Мои ожидания оправдались – здесь было довольно людно. Станция шумела гулом голосов, повторяемых эхом. По пандусу на платформу вползали кареты. Пышущий дымом паровоз и три вагона ждали отправления. Я подошла к паровозу, словно к печке, пытаясь унять холодную дрожь. В висках болью стучали молоточки. Нужно сесть в вагон, в угол, к самому окну и поспать. Нет, засыпать нельзя… Паровоз вдруг загудел, дёрнулся, потянув вагоны. Дымом ударило в лицо, я отшатнулась и налетела на кого-то, стоящего позади, кинулась вперёд и упала бы, если бы меня не подхватили под руку. «Осторожно, мадам». Обернулась в ужасе – неужели преследователь? Сверху вниз из-под форменной фуражки смотрели удивительной синевы глаза. Может, показались такими синими из-за головной боли и озноба? Мужчина лет тридцати, в фуражке и форменной шинели, скорее инженер, чем военный, отпустил мою руку, короткая любезная улыбка тронула его губы.

 

– Осторожней, мадам, – повторил он.

 

– Простите, испугалась. Я очень неловкая… Наступила вам на ногу?

 

Не похож на преследователя, да и стоял слишком близко, разве что намеревался пустить в ход нож, но почему-то передумал или не смог. Выпустила на сцену суетливую дамочку, нуждающуюся в поддержке. Будь, что будет…

 

– Нет, не наступили, – усмехнулся он. – Едете в Гатчино?

 

– Да, собираюсь. Я всегда боюсь – колёса на рельсах, а вдруг сойдут, и этот дымящийся паровоз, а вдруг взорвётся!

 

– Что вы, мадам, ничего не бойтесь. Железная дорога – это совсем не страшно, уверяю вас, как знаток вопроса.

 

– Да? Вы… ах, позвольте отгадать. Вы – инженер? – проворковала я.

 

– Да, инженер, – кивнул он. – Строю и содержу пути.

 

– Ах, как интересно! А здесь, на станции, по служебным надобностям?

 

– Нет, нынче воскресенье, еду в Гатчино.

 

– Какая удача, – совершенно искренне пропела я. – Мне пришлось ехать совсем одной… брат мой занят сегодня, а я такая трусиха!

 

Как бы не переиграть в неловкую. Роль, конечно, отрадная, но можно и заиграться, а я всего лишь статистка в Императорском театре.

 

– Позвольте вам помочь, – галантно предложил синеглазый инженер. – Разрешите отрекомендоваться: Бочаров Сергей Николаевич.

 

– Очень приятно. Елена Даниловна Тихменева…

 

  Выпили чаю в буфете. Поездка в уютном вагоне первого класса в обществе симпатичного инженера обещала бы быть приятной, если бы не дело, что застряло в квартире на Садовой, да озноб, перешедший в жар. Плохо помню, о чём мы беседовали в пути – невыносимо болела голова, а потом я то ли уснула, то ли сомлела. Неужели он что-то подмешал в чай? Или так со мною обошлась хворь, которую прихватила где-то в дороге? Моя подозрительность становилась чрезмерной. Не нужно было связываться с делом, в котором замешана политика, но обещанное вознаграждение выглядело весьма заманчиво. Увы, всё пошло наперекосяк, и в том, вероятно, есть доля моей вины. Но только доля, видит бог, я была осторожна, насколько возможно в сложившихся обстоятельствах. Но кто и почему убил человека, с которым я должна была встретиться? Возможно, его гибель никак не связана с моим делом.

 

Так я размышляла, устроившись поудобней на подушке в доме инженера путей сообщения или кого там ещё, ожидая, когда Капитолина принесет мою одежду. Если в корсете письма не обнаружится, это будет означать, что прекрасный Сергей Николаевич не просто случайно встреченный на вокзале инженер. Горничная всё не шла и не шла, и я сама не заметила, как уснула.

 

Мне снился сон… Горячечный сон из тех, что сливаются с явью, превращая эту явь в мистическое немыслимое. Я сидела в купе поезда, за окном альпийский пейзаж менял луга на предгорье, а предгорье на скалы. Бархатная занавесь цвета перезрелой вишни чуть покачивалась от потока воздуха, проникающего в купе. Жар, которым полыхало всё мое тело, вдруг сменился на влажный холод, взмокла спина, волосы, лицо, грудь. Занавесь откинулась порывом ветра, и в купе через окно прямо из альпийского пейзажа вошёл мужчина. Я не видела его лица, но отчего-то знала, что он хорош собой. Он склонился надо мной, а мне было невыносимо стыдно, что я лежу мокрая и беспомощная, и в то же время невыносимо хочу его объятий. И когда он протянул руку, чтобы стащить с меня одеяло, занавесь вдруг с треском порвалась, что-то вспыхнуло, лицо его разбухло, потекло красным, и он превратился в того, кто лежал на полу в квартире доходного дома на углу Садовой и Гороховой… затем всё завертелось, как в калейдоскопе, сапфиры, яхонты, топазы, и изумруды, и алмазы. Я закричала, не слыша своего голоса, кружение калейдоскопа остановилось, замерло, и на его место явились синие глаза, глядящие в упор.

 

– Сапфиры, яхонты, топазы, и изумруды, и алмазы, – пробормотала я уже наяву.

 

– Разбудил вас, простите, – сказал инженер Сергей Николаевич, глядя на меня сверху. – Зашёл справиться о вашем состоянии, не хотел тревожить, но получилось. Пойду, отдыхайте.

 

– Нет, нет, не уходите! Мне намного лучше. Расскажите, как я здесь оказалась. Ведь я ничего не помню… Скверно выгляжу, но, с другой стороны, вызываю жалость, и этого пока достаточно. Надо же было так некстати захворать. Кого я изображала на вокзале и в поезде? Трусливую дамочку, желающую поддержки, которую и получила. Но почему он привёз меня к себе? Бочаров подвинул стул к кровати и сел. В домашнем облачении – фланелевые брюки и узорчатая тужурка поверх белой сорочки – он выглядел иначе, проще, но столь же привлекательно. Я сняла со лба полотенце, поправила волосы, приподнялась на подушке.

 

– На станции вы упали в обморок, у вас была сильная лихорадка, – сказал Сергей Николаевич. – Привёз вас сюда, к себе. Вы не помните, я рассказывал в поезде, что имею домик в Гатчино, наследство от родни. Доктор определил, что у вас… э-э… катаральное воспаление.

 

– Ах, это что-то серьёзное?

 

– Нет, вы простудились и переутомились. Доктор обещал зайти завтра.

 

Завтра мне нужно быть в Петербурге и искать, кому передать письмо.

 

– Не знаю, как вас благодарить, Сергей Николаевич… я в долгу перед вами, – прощебетала я, голос звучал естественно слабо.

 

– Полноте, мадам… Отдыхайте и ни о чём не беспокойтесь. Следует ли сообщить вашему брату?

 

– Брату? Какому… Ах, да… нет, не стоит его волновать. Как только мне станет легче, переберусь к своей знакомой – она живёт здесь, неподалёку.

 

– Хорошо, как скажете. Распоряжусь, чтобы сюда подали ужин. Когда спадет жар, и доктор разрешит, затопим баню. Баня – лучшее средство от хвори.

 

– Баню? Как это мило… У вас своя баня?

 

– Своя, – кивнул он. – Срублена по всем правилам, вода подаётся при помощи насоса.

 

– Какой вы… инженер!

 

Он улыбнулся и кивнул, видимо, довольный моим восторженным откликом.

 

– Который ныне час? – спросила я.

 

– Четверть восьмого. Отдыхайте, не стану более вас утомлять.

 

Он поднялся, коротко улыбнулся и вышел. Я допила настой и опустилась на подушку. Вскоре Капитолина принесла ужин – куриный бульон, расстегай с капустой и кувшин горячего клюквенного морсу. Я поела, даже с некоторым удовольствием, на время забыв беспокойные мысли, но повторила требование сей же час принести мою одежду. Горничная клятвенно пообещала и ушла, а я встала с кровати и, пошатываясь на противно слабых ногах, прошлась по комнате. Комната, в которую меня поместили, была довольно уютной, несмотря на аскетичность её убранства. За окном в полумраке виднелись какие-то деревья, возможно, сад, окружающий наследный домик инженера Бочарова. Пришла Капитолина, поохала, что барыня покинула постель, разложила мою одежду на кушетке.

 

– Всё постирано, поглажено. Токмо на подоле платья пятна не отстирались, где-то вы краской али чем испачкали.

 

Али чем… Рассмотрела бледные охряного оттенка пятна на подоле светло-серого платья. Значит, в панике ступила в лужу в той квартире или махнула подолом по ней. Ботинки были чисты, то ли пятен на них не было, то ли их отмыли. Взялась за корсет, просунула задрожавшую руку в карман, пришитый внутри. Слава богу, письмо было на месте! Достала проверить, оно ли, – вдруг инженер Бочаров обнаружил и подменил документ. Знакомый мелкий почерк успокоил. Вернула письмо в тайник корсета, легла и вскоре уснула.

 

Утром следующего дня, перебирая вещички в ридикюле, не обнаружила зеркальца в ажурной оправе и вспомнила, что прикладывала его к губам погибшего в той квартире. Вероятно, там и оставила, когда убегала. Разволновалась, но сказала себе: конечно, это скверно, но мало ли таких зеркалец, ничего в нём нет особенного, куплено когда-то или кем подарено, уже и не припомню. Мало ли кому оно принадлежало.

 

Жар спал, но слабость не оставляла. Пришёл доктор, отставной военный лет пятидесяти с пышными усами, добродушный и разговорчивый. Посчитал пульс, похлопал по руке пухлой ладонью, изящно приложил к груди стетоскоп и сообщил, что пациентка идёт на поправку семимильными шагами, pardon, красивыми ножками, выписал бульоны и чаи с травами. Я вдруг успокоилась, впервые за долгое время. Конечно, я могла перебраться к старинной подруге, что живёт здесь, в Гатчино, но мне не хотелось покидать дом Бочарова так быстро. Разумеется, дня через два-три придётся уехать, но пока болезненная слабость не способствовала каким-либо решительным действиям. Никто не знал, что я вернулась, вполне могла ещё быть в дороге, а слежка, которой я так боялась, всего лишь плод воспаленного воображения. Если даже Бочаров не совсем тот, кем я его считаю, что ж, время покажет и всё расставит по местам, а я ничего не знаю и ни в чём не виновна. Возможно, граф Валуцкий и не догадывается, что именно я выкрала письмо. Кем я была для него? Проходной фигурой, одной из его многочисленных пассий, имён которых он не пытался запомнить. Так я уговаривала самоё себя, но внутри шевелился червячок, пришептывающий, что всё далеко не так просто, и мне запретно расслабляться в покое дома инженера Бочарова.

 

Сергей Николаевич… Серж… он заходил по вечерам, вернувшись со службы, справлялся о здоровье, а я ждала его вечерних визитов и… трепетала. Непростительная слабость! Дала денег Капитолине, чтобы та купила мне простое недорогое платье, и на следующий день она явилась с коробкой, в которую были упакованы два платья – дневное из дымчатого шелкового репса и домашнее, поплиновое с набивкой.

 

– Барин распорядились, – сообщила она на мой удивленный взгляд.

 

Вечером на вопрос о платьях, Бочаров сказал:

 

– Никоим образом не желал обидеть или задеть вас. Понимаю, что выбор мой не искусен – я не знаток женских нарядов, но примите эту одежду в… аренду, на время, пока доберетесь до модных магазинов.

 

– Хоть вы и не знаток нарядов, зато умеете преподнести. И выбор вовсе неплох, покрой и ткани хороши, – ответила я вполне искренне и не удержалась добавить: – После сообщите, сколько заплатить за аренду?

 

– Всенепременно, Елена Даниловна, – последовал ответ, расцвеченный улыбкой.

 

Одноэтажный, с мезонином, окруженный небольшим садом, домик Бочарова был невелик, скромно, но хорошо меблирован и удобен для жизни. На первом этаже располагались небольшая гостиная, столовая и четыре комнаты – одна из них, в левом крыле, служила хозяину кабинетом. Меня поместили в одной из спален правого крыла. За окнами неустанно моросил холодный ноябрьский дождь, грустные мокрые яблони роняли последние листья, маленький пруд-озерцо, окруженный бордюром из округлых камней, пузырился, намереваясь выйти из берегов.

 

От Капитолины я узнала, что у барина в городе есть квартира, где он и живёт, а сюда, в Гатчино наведывается только по выходным, да и то не каждый раз.

 

– Это они ради вас, барыня, кажный божий день приезжают, – сообщила она то ли с упреком, то ли с одобрением.

 

Вечером пятого дня, слегка покашливая и облачившись в новое домашнее платье, я вышла к ужину.

 

– Несказанно рад видеть вас в добром здравии или на пути к нему, – витиевато приветствовал меня Сергей Николаевич, одарив своей короткой улыбкой.

 

– Вы умеете не только выбирать дамские наряды, но и выстраивать изящные комплименты.

 

– Вы переоцениваете мои возможности. Кстати, признаюсь… при первом знакомстве вы показались мне немного… другой.

 

– Какой же? – не без ехидства спросила я.

 

Он помолчал, видимо, подбирая слова.

 

– Глуповатой трусливой дамочкой? – подсказала я.

 

Широкая улыбка была мне ответом. Когда он улыбался, то становился совершенно неподражаемым – загоралась синева глаз, на правой щеке возникала ямочка.

 

– Помилуйте, Елена Даниловна, я вовсе не это имел в виду.

 

– Что же тогда? Я ведь вас совсем не знала, – отговорилась я.

 

Он взглянул с какой-то вопросительной усмешкой, словно поймал меня на слове. Хотя, действительно поймал. Сама того не заметив, я перестала изображать трусливую дурочку, став почти самой собой, и в дальнейшем разговоре призналась, что мне нравится ездить в поездах, плавать на кораблях и скакать верхом.

 

– В детстве я жила в таком же доме, и сад был, и пруд, и баня, и лошади…, я даже как-то сбежала в ночное с деревенскими мальчишками. Тётушка меня страшно ругала за это. Я ведь росла в семье дяди, рано потеряла родителей.

 

– Мои родители тоже умерли, когда я был ребёнком. Отец – от старых ран, а мать – от чахотки, – сказал Бочаров. – Я вырос здесь, это дом моей тёти. В тринадцать лет поступил в Институт путей сообщения как обер-офицерский сын. У нас с вами схожие судьбы. Разве что я был один у родителей, а у вас есть брат.

 

– Брат? Да, кузен, сын моей тёти…

 

Кузен у меня действительно был, но я уже не помнила, когда виделась с ним в последний раз.

 

Капитолина шумно сервировала стол: вкусно дымящийся судок с котлетами, блюда с румяно обжаренным картофелем, хрустящими солёными огурцами…

 

– Кстати, вы упомянули о бане, – продолжил разговор Бочаров, принимаясь за еду. – Иван Гаврилович, доктор, считает, что парная вам совсем не повредит.

 

Баню затопили на следующий день ближе к вечеру, когда засинели сумерки. Закутавшись в теплый бурнус, я пошла вслед за Капитолиной по тропинке мокрого сада к сияющей свежим срубом бане, что стояла в стороне от дома на берегу большого пруда. Внутри пахло травами и распаренной березовой листвой. Упомянутая хозяином дома конструкция с насосом занимала половину предбанника и исправно подавала воду из пруда через большой медный кран.

 

Отослала горничную, заверив её, что справлюсь, разделась и, осмотрев парную, отважно забралась на полок. Поначалу сомлела, пришлось плескать в лицо холодной водой, а затем, обвыкнув, села на лавку, вдыхала духмяный пар и берёзовый аромат, потела, растекалась от удовольствия.

 

Возвращалась в дом в темноте, задыхаясь от неги и усталости. Капитолина принесла горячий чай с мёдом.

 

– Барин опять из города приехали, – сообщила она.

 

Напилась чаю, отпустила горничную и устроилась на кушетке, не думая ни о чём – такое удавалось не часто. Распустила волосы, стянутые полотенцем, и принялась расчесывать их, добиваясь гладкости. Темные с каштановым отливом густые волосы всегда были моей сильной стороной. Расчесала, заплела в косу, рассмотрела себя в ручное круглое зеркало, что принесла горничная. Сельская простушка с крупноватым носом и пухлыми губами глянула оттуда. Щёки пылали румянцем, глаза прояснели, губам вернулся здоровый вид и цвет – затянулись трещины, что появились во время лихорадки.

 

Негромкий стук в дверь заставил вздрогнуть, не от испуга, скорее, от волнения.

 

– Войдите, – сказала я.

 

Он вошёл, остановился в дверях.

 

– Добрый вечер, Елена Даниловна. Зашёл пожелать спокойной ночи да спросить, понравилась ли вам моя баня?

 

– Баня превосходная, я словно заново родилась. И оценила ваш насос для качания воды. Это потрясающе!

 

Он улыбнулся, запустив ямочку на щеку.

 

– Премного благодарен…

 

– Это я благодарна вам. Вы каждый день совершаете долгую поездку сюда. Завтра последний день, когда я пользуюсь вашим гостеприимством. Признаюсь, не помню, когда мне было так хорошо. Несмотря на катаральное воспаление…

 

– Я рад… – сказал он, смешался и быстро добавил: – Разумеется, не тому, что вы заболели, и, тем более, тому, что собираетесь покинуть мой дом, а тому, что эти обстоятельства… короче говоря, рад знакомству с вами. И не спешите, прошу вас, вы ещё не оправились после болезни…

 

Он даже заикался, произнося эту неловкую патетическую речь. Я, повинуясь какому-то неосознанному порыву, поднялась с кушетки; зеркало, которое так и держала в руке, выскользнуло, я бросилась ловить его, испугавшись, что сей миг оно разобьётся, и столкнулась лбом со лбом Сергея, который тоже поспешил за зеркалом. Отшатнулись, он схватил меня за руку, удерживая от падения, мы сели на кушетку, потирая лбы и смеясь. Бочаров наклонился и поднял зеркало, виновника происшествия.

 

– Не разбилось? – спросила я.

 

– Нет, цело.

 

– От меня вам одни расходы, – посетовала я.

 

– Это неважно… Не сильно я вас ушиб?

 

– Не более, чем я вас. Нужно приложить пятак или что-то холодное…

 

Он сидел рядом на кушетке, и его близость действовала на меня завораживающе, всё в нем влекло меня, синие глаза, движения, запах, дыхание, темные мягкие волосы… Я потрогала его лоб, проверяя наличие шишки от удара, и не смогла удержаться, уступив давнишнему желанию растрепать ему волосы. В следующее мгновение его губы прижались к моим, сначала коротко, словно на пробу, затем горячее и настойчивей, и я не могла не ответить на поцелуй. Если бы он зашёл дальше, мне, признаться, было бы трудно устоять, но он сжал меня за плечи и отпустил, поднялся.

 

–  Пожалуй, пойду. Пришлю Капитолину, у нее есть средства от всех болезней. Спокойной ночи, Елена Даниловна. Останьтесь еще хотя бы на пару дней.

 

Сказал и вышел, а я заметалась по комнате, не в силах справиться с волнением. Пришла горничная с примочками и советами, и я немного успокоилась.

 

Утром проснулась, когда в столовой пробили часы – они били настолько громко, что их звон слышался во всех комнатах дома. На столике у кровати под гребнем лежал свернутый вчетверо лист бумаги, надписанный: Елене. Подержала его в руке, боясь развернуть, вернула на стол. Расчесала волосы, заплела в косы, закрутила кренделем. Достала из платяного шкапа корсет и своё платье. Вздрогнула от стука в дверь. Сергей? Нет-нет! Схватила непрочитанную записку, сунула в ридикюль. Явилась Капитолина.

 

– Доброго утречка. Проснулись, барыня? Завтрак подать в столовую или сюда принесть?

 

– Утро доброе. Который час, Капитолина?

 

– Так уж рассвело, барыня.

 

– Сергей Николаевич уехал на службу?

 

– Затемно уехали, верхом.

 

Вот и славно, как говорится, расставания – лишние слёзы. Боялась читать его записку. Всё это было не нужно, не входило в планы. В какие-такие планы, с горькой усмешкой одернула я себя. Все твои планы рухнули в тот миг, когда ты вошла в квартиру на Садовой, а, может, и намного раньше. Забудь обо всем, о планах, мечтах и прочем, уехавшем затемно…

 

– Завтракать не буду, Капитолина, некогда. Принеси бумаги и чернил. И пальто, мне нужно успеть на поезд.

 

– Как же так, барыня? – изумлённо запричитала горничная. – Барин ничего не говорили про ваш отъезд, а напротив приказали обихаживать… Никак невозможно вас отпустить!

 

– Ничего, я ему всё напишу, принеси бумагу, – отрезала я.

 

Капитолина сдалась не сразу, хотя меня не отпускало чувство, что она, защитница своего дорогого барина, рада моему отъезду. Она ушла, а я прочла записку, очень краткую.

 

Елена Даниловна,

 

Вернусь вечером, не уезжайте.

 

Бочаров

 

Я не терзалась, комкая и отбрасывая неудачные варианты, написала один и сразу.

 

Благодарю за доброту, участие и всё прочее, что Вы сделали для меня. Надеюсь, что не доставила Вам излишнего беспокойства. Не могу более злоупотреблять Вашим гостеприимством. Более того, ждут дела, требующие срочного исполнения.

 

Елена Т.

 

Вышла из дома под причитания Капитолины, в которых уже зазвучало искреннее желание задержать меня.

 

– Барыня, обождите, найдем извозчика, довезет вас.

 

– Я пешком дойду до станции.

 

– Как же пешком, барыня? Вы ж ещё не окрепли после хвори…

 

– Окрепла, ещё как окрепла. Хочу прогуляться, смотри, какая славная погода. Прощай, Капитолина, спасибо тебе.

 

– Прощевайте, барыня, – безнадежно кивнула она. – Матвей бы хоть проводил, так в лавку с утра ушёл и пропал, лиходей… Пройдете прямо по улочке, а там, возле лавки, свернете направо и прямёхонько к станции выйдите. Ох, подождали бы экипаж, упрямые какие… Что барин-то скажут… попадёт мне, однако.

 

День действительно выдался славным. Слегка морозило, свет небесной синевы заливал всё вокруг – опавшая влажная листва под деревьями золотилась в её лучах, поблескивал тонкий потрескавшийся ледок на лужах. Прошла по указанному Капитолиной маршруту и, не доходя до станции, свернула, направляясь в сторону Мариинской улицы, где жила знакомая и подруга. Спешила, словно героиня того английского романа, сбежавшая от оказавшегося женатым возлюбленного.

 

Подруга моя, Евдокия Киреева, Дюша, жила в собственном доме с мезонином, схожем с домом инженера Бочарова. Познакомились мы еще девочками в Павловском институте, после окончания расстались и несколько лет не виделись. Дюша вышла замуж за немолодого гатчинского купца, а я, не преуспев в роли гувернантки, ступила на иную стезю. Встретились случайно, в Гостином дворе. Дюша овдовела, получив в наследство домик и какое-то хозяйство. С тех пор я не раз наезжала к ней, она радостно принимала, и мы вели душевные разговоры за полночь.

 

– Лёля, душа моя, как я рада тебе, – приветствовала меня подруга, высокая дородная, белокожая, как все рыжеволосые. – Я тебя в окно увидала, ты пешком, по привычке. Сегодня день – божья благодать. Поездом приехала? Неделю, как поезд пустили, до города. Нет, поезду, вроде, еще рано…

 

– Экипажем, с попутчиками, – соврала я.

 

Дюша суетилась, на ходу расспрашивая, отвечая на вопросы и давая распоряжения по поводу чая и закусок. Вскоре мы сидели за столом, у сияющего начищенной медью самовара, делились прожитым, насколько позволял предел искренности.

 

Мне было хорошо и покойно у неё, но дело ждало меня в Петербурге. Я составила новый приблизительный план действий. Разумеется, он не был хорош, и, как показало время, весьма ошибочен, но ничего лучшего в силу своих возможностей я придумать не смогла. Делай, что должно, и будь, что будет.

 

 

Глава 2. В Петербурге

 

На следующий день, выполнив малую часть плана, я распрощалась с подругой и, заплатив рубль, села в карету дилижанса, который курсировал между Гатчино и Царским Селом. Оттуда поездом добралась до Петербурга. Первым делом отправилась в гостиницу, где должны были остановиться кондитеры Штольнеры, и где находились мои вещи. Никто не следил за мною в Гатчино – в этом я была уверена, – и никто не мог знать, что я прибыла на Царскосельскую станцию и извозчиком поехала в гостиницу. Встречи с самими Штольнерами избежать не удалось – едва я вошла в вестибюль гостиницы, как попала в их галантные семейные объятия.

 

– Wo waren Sie so lange, Fr?ulein Helen? – вскричал Франц. – Ich скучать, обеспокоен… ein Hotelzimmer mieten, но вас нет.

 

– Herzlichen Dank. Я пойду переоденусь. Kleidung wechseln.

 

– Ich warte, Fr?ulein Helen.

 

Не очень-то нужно ваше ожидание, Herr Franz Stollner, но, с другой стороны, подумала я, его сопровождение не принесёт вреда, а, возможно, будет полезным.

 

Номер, точнее, комната, входящая в состав номера, снятого разумно экономным семейством, была небольшой, но чистой и светлой. Платья поглажены и развешены в шкапу. Я сполоснулась в крошечной туалетной, надела чистое белье, выбрала платье – шерстяное оттенка речного жемчуга, – поправила волосы, добавила аромата духов, приличного для скромной девушки со скромными средствами, но не без вкуса; надела пальто и шаль, и спустилась в вестибюль в призрачной надежде, что Франц испарился. Разумеется, такого никак не могло произойти с добродушным суетливым толстяком.

 

Следующая часть плана была самой рискованной, но необходимой, поскольку я просто не знала иного выхода. Я намеревалась ещё раз посетить злосчастную квартиру в доме на углу Садовой и Гороховой – возможно, там оставлен какой-либо знак или сообщение, – или хотя бы пройти мимо – вдруг соратник погибшего увидит меня и что-то предпримет. План был скверен, почти безнадёжен – вход в квартиру наверняка закрыт в силу полицейского расследования, а соратники вряд ли сутками болтаются под её окнами, – но, если это письмо, столь дорого оцененное, с таким трудом добытое и почти доставленное, действительно важно и даже может изменить ход военных событий, то я буду не я, если не предприму сию попытку. И, в конце концов, две тысячи на дороге не валяются.

 

Франц поймал извозчика, и мы, под аккомпанемент его затейливой смеси немецкого и русского, отправились к месту назначения. День выдался сумрачным, серым, абсолютно ноябрьским, а когда мы вышли из экипажа, поднялся ветер, погнал по мостовой сырую листву, ударил в лица предзимним холодом. Франц заворчал, ругая петербургскую погоду, я слушала в пол-уха, дрожа то ли от стужи, то ли от волнения.

 

– Lass uns gehen, sie wohnen im zweiten Stock, – сказала я, приглашая Франца подняться.

 

Вошли в парадную, швейцар, которого в прошлый раз и вовсе не было, вопросил, куда мы направляемся.

 

– Ми идти zweiten Stock! – выступил Франц, надув и без того пухлые щёки.

 

– Моя знакомая, певица, э-э-э… мадам Жармо, живёт на втором этаже, в квартире номер шесть… или семь, не помню, – прощебетала я. – Erinnern Sie, Franz?

 

– Ich erinnere nicht, – честно признался Франц.

 

– Нет тут никаких певиц, мадам, – пробасил швейцар. – Верно, в другой парадной?

 

– Нет, в этой, на втором этаже. Я поднимусь, поднимусь… – щебетала я, строя глазки пространству.

 

– Подымайтесь, мадам, но в седьмой квартире проживают их высокородие господин Булдаков, а шестая ныне пустует. Там на прошлой неделе человека убили…

 

– Как убили? – ахнула я. – На самом деле убили? До смерти?

 

– А как ещё можно убить? Не до смерти, что ль, – усмехнулся швейцар.

 

Франц испуганно зачастил про опасность и осторожность.

 

– А можно… посмотреть? – закинула я удочку.

 

– Что посмотреть?

 

– Квартиру… где убили… так интересно!

 

– Какой там интерес. Пустая квартира, сударыня.

 

Я запустила умирающую от любопытства дурочку, вдруг забывшую о певице мадам Жармо. Швейцар вздыхал, твердил о полиции и запрете, я настаивала, Франц стенал и ахал. В конце концов я победила. Швейцар взял ключи, мы поднялись на второй этаж, и он открыл квартиру. Здесь было тихо и темно из-за задернутых штор. Я прошла в комнату, где неделю назад обнаружила на полу тело. Разумеется, сейчас здесь не было никаких признаков произошедшего. Напрасно я пришла сюда, но сделать то, что решила, всё-таки нужно. Когда глаза привыкли к полутьме, а Франц и швейцар увлеклись беседой, я вытащила заранее приготовленную записку и сунула ее за стеклянную дверцу посудной горки так, чтобы виднелся уголок бумаги. Всё было сделано, я заахала, восклицая, что мне стало дурно от одной мысли об убийстве. Мы вышли в парадную и начали спускаться вниз, когда на лестнице показалась внушительная фигура будочника, а следом за ним – худощавая полицейского чина в черном мундире.

 

– Вот она, эта дама, – сказал будочник, кивая в мою сторону.

 

– Вы поднимались в шестую квартиру, мадам? – обратился ко мне чин.

 

– Что случилось? – заворковала я. – Здесь живёт моя знакомая, мадам Жармо, а потом швейцар сказал, что там кого-то убили, вот мне и захотелось посмотреть…

 

 

– Вы есть Тихменева Елена Даниловна? – спросил чин.

 

– Да, это я. Как вы знаете? – спросила я, выходя из роли от испуга.

 

– Позвольте сопроводить вас в участок, вы задержаны.

 

– Позвольте, почему? – возмутилась я, чувствуя, как летит к пяткам душа.

 

Франц вращал глазами и вертел головой, кажется, мало что понимая.

 

– По подозрению в убийстве господина Камышина.

 

– В убийстве? Какая чушь! Что вы такое говорите?

 

– Was ist denn hier los? – вопросил Франц.

 

– Вы также следуйте за мной, – сказал ему чин.

 

  У меня подкосились ноги. Да, я подозревала, что эта часть плана – наихудшая.

 

 

– Вы – Елена Даниловна Тихменева? – спросил следователь, тот самый, что задержал меня в парадной у квартиры.

 

– Да, – подтвердила я, подавив желание добавить, что об этом он меня уже спрашивал.

 

Меня била мелкая дрожь, словно возвращалась недавняя лихорадка. То ли в комнате, где я сидела напротив следователя, было холодно, то ли мёрзло всё внутри.

 

–  Ваше звание? – продолжил следователь.

 

– Девица, – сообщила я и, подумав, добавила: – Сирота, дочь обер-офицера Тихменева Данилы Гавриловича.

 

– Так и запишем, хорошо-с. Бываете, разумеется, на исповеди. Состояли ли под следствием и судом?

 

– Нет.

 

Секретарь в углу усиленно скрипел пером, время от времени бросая короткие взгляды из-под круглых очков.

 

– Замечательно-с, – продолжил следователь. – Должен вас предупредить, что чистосердечное признание и раскаяние смягчают вину преступника и, следовательно, степень наказания.

 

– Мне не в чем признаваться и раскаиваться, я ни в чём не виновата.

 

– Но факты и улики говорят об обратном.

 

– Я ничего такого не совершала…

 

– Первого ноября сего года, в воскресенье, – монотонно начал следователь, глядя на меня из-за кипы бумаг, что заполонили его стол, – вы прибыли в Петербург и поехали на квартиру номер шесть в доме Яковлева на углу Садовой и Гороховой. Там вы встретились с господином Камышиным, которого и убили по неясным причинам.

 

– Я не знаю никакого господина Камышина…

 

– Что в таком случае вы делали в его квартире?

 

– В его квартире?

 

– Да, в той самой квартире, которую вы посетили вчера.

 

Несомненно, последняя часть моего вчерашнего плана была не просто наихудшей, но и наисквернейшей.

 

– Я приехала к певице, мадам Жармо, – пробормотала я.

 

– Но в этом доме не живёт никакая мадам Жармо.

 

– Не живёт, я перепутала адрес. Или Жармо бессовестно дала неверный.

 

– Хорошо-с, но неубедительно. Значит, вы отрицаете, что были на квартире погибшего первого ноября.

 

– Отрицаю, – кивнула я, уже догадываясь, что последует дальше.

 

– Знакомы ли вы со студентом Плетневым?

 

– Нет, не знакома.

 

– Хорошо-с. А вот он утверждает, что знает вас и, более того, видел, как вы выходили из квартиры господина Камышина первого ноября сего года в таком нескрываемом волнении, что даже не ответили на его приветствие.

 

Я молчала. Отрицать встречу со студентом, лицо которого тогда показалось мне знакомым, было нелепо, но я всё же попыталась.

 

– Стало быть, вы не отрицаете этот факт-с? – уточнил следователь.

 

– Я… я не помню такого, – промямлила я.

 

– Не помните о встрече со студентом, когда выходили из квартиры после убийства?

 

– Нет, не помню и не выходила…

 

– Что ж, так и запишем-с.

 

Секретарь потряс своим скрипучим пером. Вероятно, поставил кляксу…

 

– Второе… – продолжил следователь. – Возле тела убиенного было обнаружено дамское зеркальце, вот это… Он порылся в ящике стола и почти торжественно извлёк оттуда моё злосчастное зеркало. Зачем, зачем я кинулась проверять, жив ли этот… Камышин? Сжала кулаки, пытаясь унять проклятую дрожь.

 

– Вам знакома эта вещь?

 

– Нет, не знакома.

 

– А вот эти инициалы?

 

Он сунул зеркальце и лупу мне под нос, но я не стала всматриваться, и без того зная, что на обратной стороне иглой нацарапаны две буквы Е.Т. Моя жизнь катилась куда-то вниз, в тёмную бездну.

 

– Я никогда не видела этого зеркала. Зачем вы показываете его мне?

 

– Это улика… Вы напрасно отрицаете, что это ваша вещь. Господин Штольнер подтвердил, что видел это зеркальце у вас и даже держал его в руках, разглядывая инициалы. Вот так-то, сударыня.

 

Ах, Франц, Франц! Неужели ты не мог соврать? Следователь смотрел на меня, будто поставил точку, пригвоздив к месту. Рассказать всю или часть правды? Признаться, зачем и почему я пришла на ту квартиру? Придумать что-то другое? Справиться с паникой, собраться с силами. Отрицать всё, даже очевидное…

 

– Я… я не помню, ничего не помню. Скажите, если кто-то убил этого… Камушина, то как?

 

Следователь уставился на меня, прищурив и без того узкие глаза. Секретарь же, напротив, округлил их, став похожим на прилизанного филина.

 

– Камышин, его звали Камышин, – сказал следователь. – Вы не помните, как убили его?

 

– Да, не помню, не знаю… потому что я его не убивала! Его зарезали? Задушили? Ударили?

 

Слёзы брызнули и потекли по щекам, хлынули потоком, словно во мне прорвалась лавина.

 

– Воды, подайте воды!

 

– скомандовал следователь секретарю.

 

Тот, засуетившись, притащил пожелтевший графин и стакан такого же вида, плеснул в него воды. Я взяла стакан двумя руками, чтобы не расплескать воду. Больше всего мне хотелось выплеснуть её в лица, уставившиеся на меня, но я сделала глоток и вернула стакан, не поблагодарив.

 

 

Глава 3. В секретной

 

Вследствие моего припадка следователь прервал допрос, вызвал конвой и распорядился отвести меня в секретную. Секретной оказалась душная комната, сажени полторы в длину с крошечным зарешеченным окошком. Грязный стол, рукомойник с ведром в углу и узкая койка, застланная серым одеялом. Я села на койку, пытаясь унять дрожь, затем легла, укрывшись пальто, – холод победил брезгливость – и на удивление быстро заснула, словно провалилась в пропасть.

 

Нельзя сказать, что наутро проснулась бодрой и отдохнувшей, но определенно чувствовала себя лучше, чем можно было бы ожидать. Плеснула в лицо водой из рукомойника, переплела волосы. Отведала несколько ложек мутного вида и вкуса похлебки и сжевала кусок хлеба, запивая жидким чаем. Сил сей завтрак не прибавил, но утренние занятия и блёклый свет, проникающий сквозь грязное окно, побудили к размышлениям и даже к составлению хоть какого-то плана действий. Положение виделось почти безнадёжным – всё и все свидетельствовали против. Жизнь моя была движением к пропасти, и вот в конце концов я оказалась на её краю. Сложись всё иначе, я, возможно, до сих пор служила бы гувернанткой, если не детей господина Р – мне не хотелось даже мысленно упоминать его имя, – то другого семейства. Ведь я была неплохой воспитательницей, и дети любили меня. А ныне нахожусь в конце пути, пройденного от гувернантки-выпускницы Павловского института до арестантки, обвиняемой в убийстве. Но кто, кто же убил? Был ли убийца той темной фигурой, что мелькнула у дома? Или оставался в квартире и следил за мной, когда я трогала Камышина и прикладывала зеркало к его губам? От последней мысли по и без того мёрзнувшей спине пробежал холод.

 

Чтобы попытаться спастись, нужно рассказать правду. Но какую правду я могла поведать? Что приехала в Баден-Баден на воды в образе скучающей состоятельной дамы, дабы по поручению некого господина N, с которым познакомилась в Петербурге, выкрасть у проживающего там польского аристократа графа Валуцкого одно письмо. Господин N сказал, что в этом письме содержатся сведения государственной важности; что никто не должен знать о письме; что в случае удачи мне придётся самой доставить его в Петербург и передать человеку, который будет ждать в той злосчастной квартире. Рассказать, что я успешно выкрала это письмо у графа, который воспылал ко мне пылкими чувствами; что доставила его в Петербург, но на указанной квартире обнаружила убитого человека и от страха сбежала. Рассказать всё это было невозможно. Где тот господин N? Разве мне поверят?

 

Явился конвой, и меня снова привели в комнату, где ожидали все те же следователь и секретарь. Но на этот раз здесь присутствовал третий – студент Плетнёв собственной персоной. Теперь я узнала и вспомнила его – он пытался ухаживать за мной, в Александринке, где я служила, подвизаясь на ролях «кушать подано». Очная ставка, как объявил следователь, прошла быстро и безболезненно. Как оказалось, Плетнёв занимался математикой с сыном одного из жильцов той парадной, и, когда я бежала из квартиры, как раз шёл на урок, а позже был опрошен и стал свидетелем. После того как он удалился, стараясь не смотреть в мою сторону, следователь продолжил:

 

– Итак, сударыня, теперь вы не можете отрицать, что были в той квартире первого ноября во время убийства господина Камышина…

 

Я промолчала, собираясь с мыслями, которых не было.

 

– Вы желали знать-с, как убили. Так вот, вы сделали это посредством ножа, который бросили в реку, сбегая с места преступления…

 

– Бросила в реку? – изумилась я

 

– Да, именно так-с. Имеются показания извозчика, который вёз вас от дома Яковлева и по вашей просьбе остановился на Измайловском мосту, с которого вы бросили в воду нож.

 

– Но это… – начала и тут же умолкла я.

 

Моя нелепая попытка скрыться от слежки обернулась ужасной уликой. История про выброшенную шляпку вряд ли вызовет доверие следователя, если не ухудшит положение.

 

– Извозчик довёз вас до станции, где вы, по всей вероятности, сели в поезд и отправились в Гатчино. Так-с?

 

– Да, так, – призналась я, придавленная тяжестью фактов. – Я… я заболела. Но я не убивала!

 

– Где же вы находились, пока хворали?

 

Мне вовсе не хотелось втягивать в свои мрачные дела инженера Сергея Николаевича. Не хотелось, но пришлось. Я очень надеялась, что это не нанесет ему какого-либо вреда.

 

– Хорошо-с. Следовательно, вы провели эти дни в доме господина Бочарова? – уточнил следователь, неприятно скривив губы.

 

– Он любезно предоставил комнату и вызвал доктора. У меня была сильная простуда… катаральное воспаление.

 

– Вы были с ним знакомы прежде? Каково рода ваши отношения?

 

– Никакого рода… Разве это имеет отношение к делу? – спросила я.

 

– Предоставьте-с решать мне…

 

– Господин Бочаров не был мне знаком прежде, он просто оказал помощь. Я не успела снять комнату, я только что приехала.

 

– Из-за границы… – молвил следователь, вложив в слова, как мне показалось, какой-то особый смысл.

 

С тревогой ждала, что он объяснит этот смысл, но он спросил:

 

–  Отчего же он не поместил вас в больницу?

 

– Он пригласил врача, и тот сказал, что меня не следует перевозить куда-либо…

 

– Позвольте спросить, каков род ваших занятий? Чем вы зарабатываете на жизнь?

 

– Служу в театре, актрисой…

 

– Актрисой, стало быть… Хорошо-с. А теперь расскажите, как всё произошло.

 

Я сделала глубокий вдох и рассказала. Обо всём, лишь упустив причину, которая привела меня в ту злосчастную квартиру. Следователь, слушая, уткнулся взглядом в свои бумаги, секретарь скрипел пером, где-то за дверью слышались тяжелые шаги проходящего по коридору.

 

– Стало быть, вы настаиваете, что господина Камышина не убивали и в квартиру попали по случайности, – сказал следователь, когда я закончила своё полупризнание.

 

– Да, настаиваю.

 

– Хорошо-с. Прочтите протокол дознания и подпишите его по всем вопросным пунктам.

 

Я сделала всё, что было указано, и меня снова отвели в секретную. Начинало темнеть, и в комнате становилось мрачней и холодней. Из углов слышалось зловещее шуршание, солдат-полицейский время от времени отпирал форточку на двери и наблюдал за мною. Видимо, то была его обязанность и единственное развлечение во время службы. Когда совсем стемнело, он принес ночник. Запах горевшего масла смешался с застоялым запахом комнаты, а из угла глянули красные глаза местной обитательницы – крысы. Хорошенькое соседство. В эту ночь я почти не спала, в ужасе от соседства с крысой, снова и снова обдумывая сказанное следователю, строя предположения и плача. Сон сморил лишь под утро.

 

Два дня меня никуда не вызывали, а прочее повторилось с угрюмой монотонностью. Снаружи завывал поднявшийся ветер, пошёл мокрый снег, залепив оконце белыми охапками. Моя решимость бороться вовсе растаяла, уступив место горькому отчаянию.

 

Ближе к вечеру третьего дня моего пребывания в заключении загремел ключ в замке, вошёл солдат, зажёг ночник и, наклонившись надо мной, сунул в руку скомканный клочок бумаги. Когда он также молча вышел, я развернула листок и прочла при свете дрожащего пламени.

 

«Признайтесь в содеянном, ответьте согласием показать на месте, как Вы это сделали. Ваш друг В.»

 

Признаться в содеянном? Ваш друг В.? Кто это? Зачем? Почему? Вопросы табуном полетели в голове. Уловка следователя, чтобы я, понадеявшись на помощь некого друга, призналась и облегчила ему дело? Я совсем перестала понимать то, что и прежде не совсем понимала. Легла на койку, даже забыв бояться крысы, что копошилась в углу. Задремала, словно упала в пропасть. Не запомнившийся сон был тяжел и короток. Проснулась от дикого крика. Вскочила. Тишина гулко отдавалась в ушах, стукнула форточка на двери.

 

– Что случилось, барынька? Чего кричите? Наснилось чего?

 

– Это я.. кричала?

 

– Вы, кто ж ещё. Ложитесь спать, да не кричите более.

 

Солдат захлопнул форточку, а я опустила голову на грязную подушку, закуталась в пальто. Сна больше не было. До утра мучилась мыслями о смятой записке, а к утру твердо решила, что признаться в убийстве из-за какого-то письма равносильно самоубийству. Прошёл ещё день. Меня не вызывали. Вероятно, оттого, что дело закрыли, уверившись, что я виновна и допрашивать меня более нет смысла. Что дальше? Суд и приговор? Временами ужас отчаяния так сдавливал горло, что я задыхалась. Волей-неволей перестала бояться и подружилась с крысой, которая теперь выбиралась из угла в середину комнаты и наблюдала за мной, шевеля усами. Я кормила её кусочками хлеба от своей порции. Вечером тот же дежурный полицейский принес вторую записку.

 

«Ваше признание и согласие посетить квартиру спасут Вас. Поспешите, время уходит. Ваш друг В.»

 

Мне вспомнился один В. Граф Валуцкий, у которого я похитила злосчастное письмо. Но лишь вспомнился – было невозможно представить, чтобы он появился здесь и принялся забрасывать арестантку записками. Что если, это послание от господина N? Но он мог бы хоть как-то намекнуть, что это он. Что же делать? Как поступить? Броситься в омут головой? Или сидеть и ждать приговора? А если я соглашусь на признание, разве приговор куда-то денется? И почему В. настаивает на посещении злополучной квартиры? Что там такое, заманчивое? Господи, за что мне всё это, вопросила я и тут же ответила: верно, есть за что…

 

Меня вызвали на следующий день пополудни. Ничего нового. Следователь устало задавал всё те же вопросы, секретарь всё так же скрипел пером. Неужели он не может найти хорошее перо? Или только такие выдают в здешней канцелярии?

 

– Хорошо-с, вы продолжаете настаивать, что господина Камышина не убивали и в квартиру попали по случайности, – произнёс следователь уже знакомую фразу.

 

Вихрь мыслей закружил меня каруселью.

 

– Нет, – ответила я. – Не настаиваю.

 

Следователь уставился на меня, непривычно расширив узкие глазки. Секретарь, кажется, поставил очередную кляксу.

 

– Вот как, – сказал наконец следователь. – Вы приняли благое для вас решение, Елена Даниловна. Это пойдет на пользу делу. Было бы важно, чтобы вы подробно рассказали и показали на месте, как совершили убийство.

 

– Я… я согласна, хоть это и тяжело. Чтобы… не оставалось вопросов.

 

– Хорошо-с. Очень хорошо-с.

 

В секретной меня начала бить дрожь сожаления. Что я натворила? Сама сунула голову в петлю и узел затянула…

 

 

Глава 4. Побег

 

Посещение места преступления было назначено на следующий день – видимо, полицейскому приставу не терпелось закончить дело.

 

– Карету привели, ваше благородие! – возгласил дежурный солдат, являясь в дверях допросной комнаты.

 

– Не угодно ли вам одеваться? – сказал мне следователь.

 

Я встала со стула, одеревеневшими пальцами застегнула пуговицы пальто, поправила шаль. Когда вышли на улицу, закружилась голова от ударившей в лицо свежести. Сверху обрушилось серое петербургское небо, в лоскут зажатое стенами из красного кирпича. Кажется, я целый год провела взаперти, в душной смрадной комнате. Я остановилась, вдыхая холодный, чистый воздух.

 

– Пройдёмте в карету, – сказал вышедший следом полицейский, подталкивая меня под локоть.

 

  Я взобралась в карету, куда поместились также следователь, его секретарь-письмоводитель и третий, представленный стряпчим. Колёса загремели по брусчатке, и даже этот звук был приятен мне после часов, проведенных в секретной. Вдоль Крюкова канала, мимо голубизны Никольского собора, поворот на Садовую и вперед, через Сенную, к дому Яковлева. Карета прибыла к известной парадной, и все поднялись в квартиру на второй этаж.

 

– Раскройте шторы, – распорядился следователь, войдя в комнату, и сопровождающий полицейский отдернул шторы, впустив жидкий свет пасмурного дня. В прошлый раз я была здесь в полумраке, занятая мыслью, куда пристроить записку, но теперь при свете я смогла рассмотреть комнату, и мне живо представилось тело, когда-то лежащее здесь. Мне даже показалось, что на паркете осталось пятно не отмытой крови. Бросила взгляд в сторону посудной горки – уголка бумаги, который я старалась оставить видимым, не было заметно, но это ни о чём не говорило. Может, кто-то забрал его или листок просто завалился за дверцу, пропав из поля зрения. Кроме горки, почти пустой, в комнате в проеме между парой окон имелось бюро, к которому тут же пристроился секретарь со своими бумагами; пара тяжелых тёмного дерева стульев и вторая дверь, ведущая, видимо, в глубину квартиры.

 

– Что-с, приступим, – сказал следователь. – Прошу вас, сударыня, осмотритесь и расскажите, как всё произошло. Начните с самого начала. Вы пришли сюда, чтобы…

 

Секретарь заскрипел пером. Стряпчий присел на стул и, кажется, собрался задремать.

 

– Я пришла сюда, чтобы встретиться с господином… – начала я и уточнила: – не стану называть по имени, потому что тогда не знала, как его зовут, и никогда не видела его.

 

– Зачем же вы пришли сюда?

 

– Он… искал гувернантку для детей…

 

– Но у господина Камышина не было детей, – коварно заметил следователь.

 

– Этого я не знаю и не знала.

 

– Возможно-с, вы пришли сюда по иным причинам? – спросил следователь.

 

Зачем я согласилась на всё это? Остаётся одно – рассказать правду про письмо и господина N, и ждать от него и его соратников помощи, если это возможно. В конце концов, почему я должна пропадать из-за тайны, которую меня обязали хранить?

 

– Да, по иным, – выдавила я сквозь зубы.

 

Следователь взбодрился, словно пёс, которому пообещали прогулку.

 

– Так-с, и каковы же были эти причины?

 

Громыхнула дверь, в комнату протиснулся швейцар.

 

– Прошу прощения, ваше благородие. Внизу карета загородила выезд, жильцам не подъехать…

 

Следователь, поворчав, махнул полицейскому, тот кивнул и вышел.

 

– Итак, продолжаем-с…

 

Где-то в глубине квартиры послышались шаги или показалось? Нет, не показалось: секретарь поднял голову, прислушался следователь, стряпчий скосил глаза. В следующее мгновение распахнулась вторая дверь, на пороге явился человек, который кинулся ко мне, схватил за руку и с силой потащил за собой.

 

– Бежим, быстро!

 

В соседней комнате оказался другой человек, который захлопнул дверь, и краем глаза я увидела, как он вставляет в дверную ручку железный лом. Вопли полицейских, кухня, узкий коридор, черная лестница, ведущая во двор, экипаж, в который меня впихнули почти силой, незнакомец, втиснувшийся рядом, его резкая команда «трогай!», стук копыт и грохот колес, мелькание окон и стен, река, мост, поворот… я вжалась в угол кареты, растеряв мысли и чувства.

 

Ехали довольно долго, городские улицы сменились окраинными, многоэтажные дома – домиками с палисадниками, и, когда я отдышалась и начала немного соображать, то поняла, что дорога эта мне знакома – экипаж двигался в сторону Гатчино. Похититель-попутчик молча сидел рядом мрачной фигурой, но я всё же решилась вступить с ним в разговор.

 

– Кто вы такой?

 

Он не соизволил ответить. Я сделала ещё одну попытку.

 

– Куда вы меня везёте?

 

Результат был тем же. То ли он не был расположен к разговорам, то ли ему было наказано молчать и не вступать со мной в переговоры. Мчались около часу, затем похитители свернули с дороги и остановили экипаж, чтобы дать отдохнуть лошадям.

–  Вы так ловко все устроили, – сказала я, когда мы продолжили путь. Понадеялась, что похвала развяжет язык моему попутчику. Тщетно. Я замолчала. Он бросил на меня короткий темный взгляд и наглухо задернул шторку на окне – поздновато, если хотел, чтобы я не догадалась, в какую сторону едет экипаж, который только что миновал знакомую мне Воронью гору. С зашторенным окном стало душно и страшно. Теперь я не могла следить за сменами пейзажа и не могла судить о направлении движения. Прошло ещё какое-то время, карета дернулась и остановилась под фырчанье лошадей, предвкушающих конец пути. Я же предвкушала любую неожиданность от приемлемой до ужасной. Незнакомец повернулся ко мне, держа в руках полосу черной материи.

 

– Сударыня, я вынужден завязать вам глаза.

 

– Это ещё зачем?

 

Я чуть было не добавила, что ему следовало задернуть шторки, а теперь уже поздно скрывать местонахождение, но прикусила язык.

 

– Таково распоряжение.

 

Пришлось подчиниться. Он завязал мне глаза, помог выбраться из кареты и повел, взяв за руку. На какое-то время я потеряла ощущение пространства, двигаясь в темноте неизвестно куда. На мгновение охватил холодный ужас, что меня ведут убивать, но в таком случае зачем было устраивать побег? Меня бы и так отправили в Сибирь, и все и вся позабыли бы о моём существовании, что равносильно уходу в мир иной.

 

– Осторожно, крыльцо, – сказал незнакомец, и я, чуть запнувшись, поднялась по ступеням, невольно сосчитав их.

 

Скрипнула дверь, затем – половицы под тяжелыми шагами моего приставника. Снова лестница, теперь, видимо, на второй этаж или в мансарду. Наверху меня усадили в довольно удобное кресло и сняли повязку. Огляделась сквозь выступившие слёзы. Небольшая комната явно была мансардной – я сидела напротив полукруглого окна, выступающего из пола снизу. За окном печально покачивались голые чёрные ветви каких-то деревьев. Справа у стены стояла кушетка, покрытая стёганым одеялом, слева – круглый стол и пара стульев. У двери – рогатая вешалка. Этим и ограничивалась обстановка комнаты, включая кресло, в котором я сидела. Вошёл приставник с подносом, заполнил стол тарелками с какими-то закусками, поставил чашку, чайник и молча вышел. Сразу мучительно захотелось есть, что не было удивительно – завтракала куском хлеба и кружкой жидкого напитка, именуемого чаем. Я сняла пальто и шаль, села за стол. От запаха свежих булочек и ветчины, разложенной ломтями на тарелке, закружилась голова. Наполнив чашку ароматным свежезаваренным чаем, взяла булочку, водрузила на неё ломоть мяса и жадно откусила, захлебнувшись слюной. Неподобающее поведение для воспитанницы Павловского института, сказала бы тамошняя классная дама. После еды и волнений, перенесенных и текущих, потяжелели голова и веки, глаза стали слипаться, и я, сдавшись навалившейся усталости, легла на кушетку, накрывшись пальто, и почти сразу уснула.

 

Проснулась столь же резко, как и заснула. Вскочила, села. В комнате стоял серый полумрак, в кресле темнела фигура человека. Я ахнула, зажала рот ладонью, по спине наперегонки помчались мурашки. Человек встал, подошёл к столу, звякнуло стекло, вспыхнуло пламя спички, зажжённая им масляная лампа осветила комнату, по стене задвигалась тень, когда он шёл ко мне, прихватив стул. Сел, не отрывая от меня взгляда. Высокий, средних лет, в длинном сюртуке. Густые русые волосы, бакенбарды, темные, почти чёрные в свете лампы глаза. Я поправила то, что осталось от причёски, с отвращением трогая слипшиеся волосы.

 

– Вы искали встречи со мной, Елена Даниловна, – сказал он. – Мне искренне жаль, что наша встреча происходит в столь неординарных обстоятельствах.

 

– Кто вы? – спросила я. – И откуда знаете моё имя? Вы от Николаса?

 

– От Николаса? – переспросил он и быстро добавил: – Да, от него. Вот взгляните.

 

Он достал из обшлага клочок бумаги и протянул мне. Это была моя записка, оставленная в той посудной горке.

 

– Вы были там и нашли мою записку! – воскликнула я.

 

– Да, именно так. Вам не откажешь в догадливости. Прошу прощения за маскарад с секретностью и что не могу назвать своё имя в силу тех обстоятельств, о которых вы также догадываетесь. Для удобства можете называть меня, скажем… мессиром.

 

Надо же, мессир…

 

– Да, понимаю… мессир, – кивнула я. – Это вы присылали записки? И устроили побег?

 

– Да, то был я. Ваше положение остается достаточно сложным и избавить вас от обвинения или смягчить его мы не можем – слишком сильны доказательства и улики, поэтому побег представлялся наиболее приемлемым способом освободить вас. В дальнейшем мы примем какие-то меры, но сейчас вам придётся покинуть пределы отчизны. А теперь о главном, о письме, которое вы доставили в Петербург. Оно сейчас у вас?

 

Взгляд его переметнулся мне на грудь и ниже, словно он попытался сквозь одежду увидеть, где спрятано письмо. Или это показалось мне из-за взращенной за последний месяц мнительности? Откуда ему знать, где оно хранится? Но это неважно. Наконец-то хоть одна забота будет снята с моих плеч – я могу со спокойной душой отдать это проклятое письмо. Уехать как можно дальше, а там будь, что будет.

 

– Нет, письма сейчас со мной нет, но оно лежит в надежном месте, – сказала я.

 

–  Вот как? И где же это надежное место? – в его голосе зазвучало нетерпение.

 

Уже готовая сказать «недалеко», я вдруг решила, что не стоит демонстрировать своё понимание, куда меня привезли – ведь мне завязывали глаза и шторку на карете задергивали, хоть и запоздало.

 

– Туда нужно ехать, не близко.

 

Он сжал руки каким-то судорожным движением, но тотчас расцепил, положив их на колени, словно справился с неким порывом.

 

– Что ж, Елена Даниловна. Понимаю, что слишком спешу, служебный долг… Вечереет, вы столько пережили, вам нужно отдохнуть, привести себя в порядок. Я распоряжусь, чтобы вас всем обеспечили. Здесь вы можете чувствовать себя в полной безопасности. Завтра с утра отправимся к вашему «не близко».

 

Он встал, поклонился и вышел. Повернулся ключ в замке, шаги по лестнице, приглушённые голоса внизу – видимо, отдавал распоряжения своему помощнику. Подошла к двери, подёргала за ручку – заперто. Зачем он запер меня? Думает, что я сбегу? Но куда и зачем мне бежать, если он сейчас моя единственная надежда и опора? Я кинулась к окну, за которым виднелись лишь деревья – оно выходило в сторону, противоположную от дороги, а за ним – то ли сад, то ли лес. Вернулась к двери, прислушалась – звук отъезжающего экипажа сообщил, что мессир, видимо, уехал. Мысль о том, что я просто поменяла одну тюрьму на другую, пронзила горьким отчаянием. Кто я теперь? Беглая преступница. Своим признанием и побегом я не просто поставила крест на своей жизни, я испепелила её.

 

От горестных мыслей отвлек стук в дверь и поворот ключа. Вошёл темный человек -приставник, внёс маленький столик, фаянсовый кувшин с горячей водой, затем бронзовый таз и ночной горшок. Вышел и вернулся с куском мыла и полотенцами.

 

– Почему запираете дверь? – спросила я.

 

– Так велено, – лаконично пробубнил он.

 

– Кем велено? – настаивала я.

 

– Хозяином.

 

– Как вас зовут?

 

– Прохором, – ответил он после некоторого молчания – видимо, размышлял, насколько секретно его имя.

 

–  Почему не Санчо, вам бы очень подошло, – пробормотала я.

 

Он вопросительно уставился на меня.

 

– Не обращайте внимания. Хозяин уехал?

 

– Да, уехал.

 

– Приедет завтра?

 

– С утра.

 

– А кто ещё есть в доме, кроме вас?

 

– Никого более…

 

В этом месте разговора он, вероятно, решил, что сообщил слишком много, развернулся и ушёл. Я хотела, но не успела спросить, что делать, если мне что-то потребуется. Видимо, кричать и стучать в дверь. Отложив на время горестные мысли, занялась туалетом. Изрядно забрызгав комнату, сполоснулась, вымыла голову и почувствовала себя значительно лучше. Чистое тело и волосы дарят глоток надежды. Если бы ещё сменить бельё и платье. Кое-как расчесалаcь, заплела косу и села в кресло. Снова постучали в дверь и повернули ключ

 

– приставник Прохор принес ужин, чай и булочки. Из кармана его пиджака торчала газета.

 

– Спасибо, Прохор, – сказала я. – Можете оставить мне газету?

 

– Она старая, на растопку взял.

 

– Неважно, найдёте другую.

 

Он пожал плечами, подумал и оставил мне газету. Я не часто читаю газеты, но сейчас эти листы казались окном в мир из моего заточения. Газета была от 8 ноября сего года.

 

Приступила, как обычно, с третьей страницы. Фельетон «Правила бильярдной игры» начинался словами: «Какое огромное расстояние между простым смертным и знатоком, знатоком чего бы то ни было!» Поистине так.

 

В «Театральной хронике» восхищённо писали о гастролях Рашель в роли Федры. Я смотрела этот спектакль, Рашель действительно была хороша. В Александринке в воскресенье давали оперу «Ламмермурская невеста», прошла комедия «Жены наши пропали», в которой я тоже, бывало, выходила на сцену, и водевиль «Покойная ночь». Книжный магазин Василия Исакова на Невском поместил рекламу о поступлении новых книг. Среди прочих – Географический атлас, новые романы: «Тамарин», «Два брата или Москва в 1812 году» … Кажется, все это находилось в тысячах вёрст и в сотне лет от меня.

 

Отложила газету и задумалась о жизни и завтрашнем дне. О жизни было думано-передумано. Были бы живы родители, всё сложилось бы иначе – вышла бы замуж за соседского сына или за какого-нибудь почтового чиновника, писаря или купца, нарожала ему детей и вела бы спокойную женскую жизнь. Получилось не так, но просто и банально. Поступив после института гувернанткой в семью господина Р., я недолго радовалась, что нашла хорошее место. Хозяин дома решил, что непременно должен сделать меня своей любовницей, а я, тогда юная и упрямая, отказалась. В результате дала ему пощечину, меня выгнали, и я стала любовницей другого – гвардии корнета князя**, с которым познакомилась в доме господина Р. и в которого искренне влюбилась. Он снял квартиру, где навещал меня, возил в театры, в рестораны, на праздники – то было весёлое время, – но вскоре охладел, да и я, узнав его получше, разлюбила. Когда я рассталась с князем и квартирой, поступили другие предложения того же рода, но, к счастью или нет, я ими не воспользовалась.

 

Обратилась к театральному антрепренёру, с которым познакомилась на одном из пикников, и он помог устроиться в маленький частный театр. Признаться, я неплохо пою и научилась ловко притворяться. А дальше… дальше мне невероятно повезло, не без усилий, разумеется: меня взяли статисткой в Императорскую Александринку. На сцене появлялась в коротких второстепенных ролях, но часто. Это давало скромный заработок и возможность снимать угол. Не скажу, что я вела праведный образ жизни.

 

В конце этого лета в гримёрку зашёл некий господин N – он представился именем Николас – и завёл со мной разговор. Не о том, чтобы стать его камелией. Он приходил, мы гуляли в парках и беседовали. О том, что мне нравилось – я люблю читать, и мы говорили о книгах, я люблю музыку – и её мы обсуждали. С этого всё и началось. И вот чем закончилось… Я снова и снова думала о мессире – должна бы быть благодарна ему за вызволение из тюрьмы, но не чувствовала благодарности. Завтра наконец отдам письмо, сниму с себя эту ношу и не чувствовала, что это будет правильно. Отчего? Всё это паника – последствие тюремного заключения, обвинения и побега, – убеждала я себя, но звучало не убедительно. Мессир не нравился мне, но почему должен был нравиться? Отдать ему письмо и всё. Что мне в том письме? Неужели слова Николаса, – а я ведь даже не знаю его настоящего имени – о важности письма настолько довлеют надо мною? Почему я должна хранить верность его словам? Сам он растворился в пространстве, его человек Камышин убит неизвестно кем и неизвестно почему, а я готова положить свою молодую жизнь на эту плаху? Я вовсе не Жанна Д’Арк! Так ничего и не решив, стала думать о Сергее Бочарове. Где он сейчас? В своем домике в Гатчино или в Петербурге на квартире? Что делает? Чистое тело и относительный покой возбудили мою женскую сущность, почти умолкнувшую, пока сидела в страшной секретной, беседуя с крысой. С трудом вырвалась из воспоминания, почти ощутимого, о том поцелуе и вернулась к газете, как к спасительному парусу.

 

Высочайший указ о содержании сирот пансионерами гимназий и отправления их в университеты или академии для слушания медицинских лекций… «для приведения в исполнение Высочайшего повеления о содержании до 140 молодых людей стипендиатами в медицинских факультетах и в Медико-хирургической академии». О женщинах, несомненно, речь не шла.

 

«Вчера в Париже уже был известен текст российского манифеста о войне; при всем том биржа выказала неожиданную твердость и курсы понизились незначительно», – сообщалось в иностранных известиях. Стало быть, война с Турцией идёт, а содержимое денежных сундуков не тает, – рассудила я. «Порта решилась не принимать в европейские войска австрийских выходцев. Намик-паша отправился в Париж...»

 

Я подпрыгнула, как от удара. Да, это и в самом деле был удар – пароль! Вспомнила, что должна назвать пароль и получить ответ от человека, которому передаю письмо. Как я могла забыть об этом? И ведь я пароль не сказала, а мессир даже не намекнул. Что ж, узнаю завтра.

 

Ночью почти не спала, кипя от мыслей и страхов, а когда впадала в короткое забытьё, снился Намик-паша, которого никогда не видела, но точно знала, что это он. Утром Прохор принес кувшин с водой, бронзовый таз, затем кофе и те же булочки. Привела себя в порядок, позавтракала и стала ждать мессира, тупо повторяя пароль и отзыв, словно всё сошлось на этих словах. Он появился почти в полдень, явно с дороги. Вошёл, отперев дверь.

 

– Доброе утро, Елена Даниловна. Как изволили спать?

 

– Хорошо, ме… мессир, – отвечала я, слегка запинаясь на нелепом обращении.

 

– Отдохнули? Готовы ехать за письмом?

 

В голосе его чувствовалось сдерживаемое нетерпение, которое можно было легко объяснить – он осуществил такой головоломный план, осталось лишь протянуть руку и забрать необходимое.

 

– Куда во вторник отправился Намик-паша? – спросила я.

 

– Что? Намик-паша? Он поехал в Париж. Но отчего вы спросили…?

 

Он вдруг покраснел, словно сказал что-то непристойное. Будто догадался, что то был пароль, отзыв на который он не знал.

 

– Я в газете прочитала… Прохор щедро поделился газетой, – невинно забормотала я, передвигаясь к умывальному столику, что стоял у двери.

 

– В газете? В какой газете? Ах, в газете… Тогда понятно. Вы читаете газеты? Интересуетесь новостями?

 

– Да, иногда читаю, чаще всего фельетоны и театральные хроники…

 

– Вот как? Вы позабыли надеть пальто, Елена Даниловна. Сегодня прохладно, ветер… вы позабыли.

 

Это вы позабыли, мессир, да и про Николаса явно слышали впервые. Я была уже возле столика. Он снял моё пальто с рогатой вешалки, куда я утром его повесила, распахнул полы, ожидая меня. Я взяла за ручки таз, в котором оставалась вода после умывания, изо всех сил плеснула, надеясь попасть ему в лицо с высоты своего малого роста, и бросила таз следом. Мессир отшатнулся, ударился спиной о вешалку и упал, накрытый моим мокрым пальто. Я рванула дверь, захлопнула её, трясущимися руками не сразу, но всё же повернула ключ, торчащий в замке, выдернула его и, зажав в кулаке, помчалась вниз по лестнице, рискуя сломать шею. Прохора на пути не оказалось, не увидела его и у запряженной пролётки, что стояла у крыльца. На удивленье не запнувшись, спустилась по семи ступеням крыльца. Кинула ключ в бочку с водой, что стояла у стены. Не знаю, каким чудом взобралась на кучерское место, путаясь в платье и ужасе, и тряхнула вожжами, трогая лошадь с места.

 

– Но-о-о! Пошла!!! – заорала я во всю глотку. – Вперёд!

 

Ошарашенная лошадь рванула во весь опор. Загромыхал, затрясся экипаж. Спасибо тебе, гвардии корнет, моя первая любовь, что научил управляться с лошадьми. Помоги мне, Господи!

 

 

Глава 5. На дороге

 

Ах, если бы на мне был мужской костюм, и я могла бы отцепить пролётку и умчаться верхом! «От волка ушла, от медведя ушла…», – вертелось в голове. Лошадь бодро бежала по дороге, явно двигаясь по знакомому пути, а я лишь держала вожжи, вцепившись в них, как в веревку, спущенную с крепостной стены. Вдоль дороги сплошной полосой тянулся лес – видимо, дом, в который меня привезли, находился в чаще, в стороне от поселения. Лошадь бежала, карета гремела по ухабам дороги – всё справно, но мессир с Прохором – без сомнения, они уже в пути – поедут в этом же направлении, по этой же, единственной дороге, и в конце концов настигнут меня. Изо всех сил натянула вожжи – не сразу, но удалось остановить разогнавшуюся лошадь. Куда ведёт дорога? Где-то недалеко Гатчино, ведь мы, если я не ошиблась, проезжали мимо Вороньей горы, но путь туда был мне заказан. Явиться к Дюше оборванной беглой преступницей, рассказать, что случилось со мною – скверная идея. Я сделаю это, но не сейчас. Меня, верно, ищут, и остаётся надеяться, что до её дома не доберётся никто из преследователей с той или другой стороны. Еще более скверная – прийти к Бочарову… Прислушалась: кажется, топот… Показалось от страха или копыта стучат на самом деле? Проверять времени не было. Спрыгнула с козел, зацепилась за что-то платьем, рванулась, слыша треск ткани.

 

– Но-о-о! – крикнула я, хлестнув лошадь вожжами по крупу. Она возмущенно заржала, огорошенная столь резкой сменой команд, и пошла, а затем побежала, таща пустую пролётку. Я свернула в лес, перебралась через канаву и, покружив, спряталась за ивовыми кустами, наблюдая за дорогой. Грохот колёс и топот копыт почти затихли вдали. Дождалась погони – Прохор верхом промчался мимо. Подождала еще, но мессир не появился – то ли не пришёл в себя после удара тазом, а возможно, у них более не было под рукой лошадей.

 

До сих пор в упоении побега и волнениях я не чувствовала холода, но теперь стала замерзать. Пальто моё и шаль остались в доме. Простужусь – а это несомненно после недавней хвори, – и умру здесь в лесу, без покаяния, молодая и красивая, и никто об этом не узнает. Дикие звери растащат мои кости, а злосчастное письмо так и не доберётся до адресата и так и не сыграет своей важной роли. Увы мне! Увы! Ты, смерть, развяжи мне жизни узлы… Выйти на дорогу нельзя – там рыщет Прохор, – а в лесу я непременно заблужусь. Пошла вдоль дороги, прячась среди деревьев. Холод пробирал до костей, которые мысленно уже предоставила диким зверям. Вскоре я была готова направиться не только к Дюше или Сергею, но и к мессиру, и в секретную, лишь бы согреться. Всадник, внезапно возникший на дороге, заставил рвануть в глубину леса. Не знаю, как долго и куда я бежала, но от бега и волнения немного согрелась. Остановилась, прижавшись к сосновому стволу, от которого шло живое тепло. Огляделась. Бег вынес меня в сосновый бор: деревья, устремленные в небеса, росли, не теснясь и толкаясь, а на расстоянии друг от друга; земля была усыпана хвоей и мягко пружинила под ногами. Ветер сюда не добирался, серая хмарь вдруг сменилась чистой небесной синевой, скупые лучи ноябрьского солнца проникли сквозь хвойную зелень, чуть-чуть согревая. Лес будто сжалился надо мною, даря горсть надежды. Я пошла по хвойному ковру, куда понесли ноги, ловя на себя короткие, чуть греющие лучи. О, край родной! Ты ярко ожил в сердце… Так я шла, цитируя Медею, и вышла к озеру. Оно появилось сначала узкой светлой полосой, а затем открылось простором, зажатым меж лесных берегов. Если где-то недалеко Воронья гора, то, возможно, это то самое озеро, на берегу которого весёлая компания корнета когда-то устраивала пикник. Как давно это было! Я вышла на узкую полосу песчаного пляжа, от воды дохнуло холодом, и меня снова забила дрожь. Села на отглаженную водой корягу, обхватила себя руками, пытаясь хоть чуть-чуть согреться. Что, если прямо сейчас, в омут головой? И всё закончится, не будет ни холода, ни отчаяния. И даже хоронить меня не придется за оградой. Я закрыла глаза, волна тихо шуршала, набегая на берег, за спиной послышались шаги. Вздрогнула, вскочила, обернулась. Передо мной стоял старик весьма неухоженного вида – из-под шапки торчали клочки седых волос, длинный не по росту армяк штопан и заплатан, но глаза смотрели живо и с интересом.

 

– Гулять изволите, барышня? – спросил он. – Не легко ль оделись, чай, не лето на дворе. Али топиться собрались?

 

– Нет, что вы. Заблудилась, – честно призналась я, отчего-то не чувствуя опасности в таком признании.

 

– Заблудились? – удивился он. – Где ж туточки можно заблукать? Места известные, царские…

 

– Что вы делаете в таких местах? – спросила я, тщетно стараясь не дрожать от холода.

 

– Я-то? Живу здесь. И здесь живу, и там… Да ты, девка, совсем замёрзла. Пошли-ка, согреешься. Кто ж под зиму в одном платье гуляет? Видать, не от хорошей жисти.

 

Несомненно, трудно было заподозрить в хорошей жизни растрепанную дрожащую от холода девицу в грязном порванном платье. Сейчас я пошла бы куда угодно с тем, кто пообещает согрев.

 

– Как звать тебя? – спросил дед.

 

– Ел...Евдокия, – назвала я первое, пришедшее на ум, имя.

 

Он хмыкнул, будто догадавшись о моей лжи.

 

– Авдотья, стало быть. А я, значит, Евдоким. Так можешь и звать.

 

Шутил он надо мной или говорил всерьёз, я понять не могла, да и не стала пробовать. Евдоким подхватил брошенный на песок кукан с несколькими рыбёшками, молча развернулся и, не оборачиваясь, пошёл вдоль берега по пляжу, а я поплелась следом, неизвестно куда, возможно, в ловушку. Шли мы довольно долго, или мне так показалось от усталости. Свернули с пляжа и углубились в лес, сначала брели среди высоких сосен, затем – в суматохе берёз, елей, осин, кустарников по едва угадываемой тропке. Ботинки мои, приобретённые в обувном магазине в Баден-Бадене, совсем промокли, моё любимое жемчужное платье неуклонно превращалось в лохмотья. Вдруг среди чащи словно выросла избушка, которой явно не хватало курьих ножек. Обстановка внутри полностью совпадала с внешним видом, разве что не хватало хозяйки Яги. Но главное, здесь была печка, которую Евдоким тут же растопил, а я кинулась к ней, как к живой спасительнице. Затрещали занявшиеся огнем поленья, загудела труба, тепло потекло по жилам, возвращая к жизни и надежде. Я села возле печки, прижалась к её боку и блаженно задремала. Проснулась в тепле, одиночестве и полумраке. Евдокима в избушке не было, и первым меня настиг приступ мнительности – ушёл сообщать в полицию либо… мессиру. «Не будь такой царственной, не всё вращается вокруг твоей персоны», – сказала я себе, вставая и осматриваясь. Маловероятно, что человек, живущий в глубине леса в такой избушке имеет добрые отношения с полицией. Отчасти успокоив себя, выглянула наружу. В лесу сгустились сумерки, оттого деревья и кусты обрели жутковатые очертания темных лохматых призраков. Я захлопнула дверь и села на грубо сколоченную лавку у такого же стола, на котором стояла миска с жареной рыбой – видимо, Евдоким приготовил ужин из своего сегодняшнего улова. Запах еды вызвал приступ голода, и я взяла рыбину руками и принялась есть при полном неодобрении нашей институтской классной дамы. Скрипнула дверь, вошёл Евдоким, бросил на меня свой быстрый взгляд, кивнул.

 

– Угощаешься? Вот и славно, ешь, не стесняйся. Выпей-ка трошки настойки, чтоб не захворать.

 

Я не стеснялась, проглотила две рыбины, вытерла руки тряпицей. Он зажег свечу, достал из заплечного мешка булку хлеба, вытащил откуда-то небольшую бутыль тёмного стекла, наполнил кружку, протянул мне.

 

– Пей, не сумлевайся, пользительная вещь…

 

Я не стала сомневаться, выпила одним глотком горькую обжигающую горло жидкость, задохнулась, закашлялась.

 

– Ты все время тут живешь? – отдышавшись, спросила у Евдокима, который расположился напротив за столом.

 

– Не, скоро в город подамся. Зимой здесь трудно. Ежели до весны доживу, опять сюда вернусь. Я ж птица вольная, где теплее да сытнее, там и присяду. От тюрьмы подальше, к воле поближе. Ты, Авдотья, тоже, смотрю, в лес неспроста подалась, расспрашивать не стану, ни к чему мне твои дела. Согреешься, окрепнешь и пойдешь своей дорогой.

 

– Спасибо тебе, Евдоким, – сказала я. – Мне бы одежду, не рваную, но попроще. Сейчас заплатить не смогу, а после постараюсь.

 

– Так и справим тебе одёжу, не ладно такой пригожей девке в рванье… Платье своё оставишь, пристрою его, вот и будет плата. Куда тебе дальше-то надобно идти?

 

– Не знаю, – отвечала я, слыша его как из тумана.

 

От настойки по телу разлился жар, запылали щёки, голова ослабла, поплыла куда-то.

 

Спала я на узкой лавке, на пропахшем табаком рваном одеяле, крепко, без опаски, словно дома. Может быть, таким и должен быть мой дом – избёнкой в лесу, а жизнь, которой я жила и живу, вовсе не моя, а чужая, присвоенная?

 

Утром Евдоким опять ушёл, а я, ожидая его возвращения, побродила по лесу вокруг избушки, закутавшись в одеяло. День выдался сухим и солнечным, пахло прелой листвой и соснами. Чувствовала себя совсем здоровой, видимо, помогла настойка. Размышляла, куда направиться, чтобы не попасть в лапы преследователей. Положение выглядело безвыходным. В Гатчино меня наверняка ищут и ждут. В Петербурге, более того, не стоит появляться. Денег нет. Я начала сомневаться, правильно ли поступила, сбежав от мессира. Не знал он ответа на пароль, и что с того? Отдала бы письмо, и, возможно, уже была бы готова отправиться за границу. Хотя, червь сомнения упрямо твердил, что всё произошло бы совсем не так. Впрочем, это уже неважно, ничего нельзя исправить. Разве что возвратиться в тот дом и покаяться? Что, если я убила мессира этим бронзовым тазом, вдруг накрыла меня мысль, до сих пор не пришедшая в голову. Или серьезно ранила? Нет, такого быть не может – удар смягчило моё любимое пальто. Да и не столько во мне сил.

 

Вернулся Евдоким, принес большой мешок, выгрузил на лавку содержимое: поношенное не очень чистое бязевое платье, тёмно-синее в мелкий цветочек, драдедамовый горохового оттенка платок и стеганую душегрейку. В который раз меня одевали чужие люди! Я переоделась, закуталась в платок, сунула в карман душегрейки горбушку хлеба. Евдоким проводил через лес до озера.

 

– Отсюда пойдешь по берегу, до горы, а там и на дорогу выйдешь. Храни тебя Господь. Будет нужда, приходи на Сенную, в Вяземскую лавру, в Стекольчатый флигель. Там меня и найдешь. А коли не будет, так и ладно. Не топись более, грех это…

 

Распрощалась с Евдокимом и пошла по песку пляжа, так и не решив, что делать дальше. Долго ли, коротко ли, но впереди показалась возвышенность, заросшая деревьями – одна из тех гор, что украшали эти места. Свернула с берега в сторону горы и вскоре вышла к дороге, петлёй, тянущейся вдоль подножия. Посидела в кустах на обочине, размышляя, в какую сторону идти. Если ехать из Петербурга, гора находится слева, стало быть, чтобы попасть в город, нужно свернуть налево, а направо – в Гатчино или в лапы мессира. Проехал экипаж, ведомый резво бегущей лошадкой. Я сжалась, желая стать похожей на куст, за которым пряталась – благо, что одежда моя имела исключительно блёклые цвета. Пошла направо вдоль кустов, затем, осмелев, вышла на дорогу. Ещё один экипаж пронёс мимо смех и разговоры пассажиров. На меня никто не обращал внимания, и я немного успокоилась. Прошла еще с полста шагов, когда увидела женщину, идущую навстречу. Откуда и как она появилась? Верно, вышла с боковой тропы. Мы сблизились, она прошла мимо, не глядя на меня, но вдруг окликнула со спины.

 

– Барышня, далеко ли путь держишь?

 

Я оглянулась, остановилась. Она смотрела с улыбкой, подошла ко мне.

 

– Далеко ли идёшь? Одна. Не боишься?

 

– Нет, мне нечего бояться, я никому плохого не делаю, – на всякий случай я включила простушку.

 

– Помилуй Бог, кто ж о тебе-то говорит? Обидеть могут тебя! Хотела было мимо пройти, да вдруг подумала, не нужна ли помощь барышне?

 

Круглолицая, немолодая – купчиха купчихой с корзинкой на локте, – она излучала доброту и сочувствие, но отчего-то мне стало не по себе. Хотя, ныне любая встреча вызвала бы похожее чувство.

 

– Благодарствую, – сказала я. – Помощь не нужна, но вы очень добры.

 

– А мне сдаётся, нужна тебе помощь, барышня. Куда идёшь-то, знаешь? Есть куда идти?

 

Вопрос был поставлен очень верно. Идти мне было некуда. Но и признаваться в этом невесть откуда явившейся «купчихе» не очень хотелось.

 

– Что молчишь, барышня? – продолжила она. – Поедем со мною, будет тебе и тепло, и участие, и крыша над головой. Вот мой племянник подъедет, не придется пешком-то идти…

 

Почему она остановилась и начала предлагать помощь и расспрашивать? Денег у меня нет. Единственное, что ныне у меня имеется – я сама. Догадка жаром ударила в лицо. Неужели Евдоким, добрая душа? Она поджидала у дороги. Но откуда она могла знать, куда я сверну? Ждала наудачу? Махнуть рукой и принять её помощь, а там будь, что будет? Я чудом избежала такой судьбы несколько лет назад, а сей миг сдамся? Нет, стоит еще побиться в сети.

 

– Я иду к… родне, они живут недалеко…

 

– К родне?

 

Она широко улыбнулась, словно я сказала что-то смешное. Её уверенность в действиях пугала, словно в следующий миг она могла схватить меня, засунуть в свою корзинку и унести с собой, туда, где тепло, участие и крыша над головой. Впрочем, в причине этой уверенности я убедилась через пару минут. На дороге появилась, подъехала и остановилась пролётка, управляемая юношей, красавчиком с золотыми кудрями, выбивающимися из-под заломленного набок картуза.

 

– Вот и Кирюша! Кирюшенька, душа моя, подвезём девушку… к родне?

 

– Завсегда рады, тётенька, – ответствовал кучер, расплываясь в улыбке.

 

Он спрыгнул на землю, подошёл к нам, бросил на меня оценивающий взгляд.

 

– Прошу, сударыня…

 

Согнул руку кренделем, ожидая, что я просуну под его локоть свою. Тётенька, улыбаясь, придвинулась с другой стороны. Кажется, ловушка захлопывалась…

 

– Благодарствую, я пойду пешком, – запротестовала я. – Мне совсем недалеко.

 

– Доставим со всеми удобствами. Пожалейте ваши ножки, – сладко запел Кирюша.

 

– Признайся, тебе же некуда идти, а я всё устрою, благодарить будешь, – вторила «купчиха».

 

Кучер подхватил меня под руку, слева суетилась тётенька. Я дёрнула руку, пытаясь вырваться из крепкой лапы Кирюши. Топот копыт… на дороге показался всадник. Мессир? Один из его помощников? Я перестала вырываться – если это кто-то из них, придётся ехать с Кирюшей и побыстрее, а там что-нибудь придумаю.

 

– Хорошо, поедем, – сказала я.

 

– Другое дело, сразу бы так, от добра добра не ищут, – заворковала тётенька.

 

Они спешно подвели меня к пролётке, Кирюша галантно усадил, тётенька погрузилась рядом. Кучер устраивался на козлах, когда всадник поравнялся с пролёткой и бросил взгляд в нашу сторону. Я не поверила глазам, но всадник был мне знаком.

 

– Сергей… Николаич?

 

Он услышал, натянул поводья, приостанавливая лошадь, подъехал. Смотрел… не узнавая? Непросто было узнать меня в гороховом платке и душегрейке, и в таком милейшем обществе. Сейчас тронет лошадь и был таков… что ему какие-то «семейные» дела, мало ли что послышалось. Но нет… Изумленный взгляд, изогнувшаяся бровь, потрясенное молчание…

 

– Что вы здесь делаете… сударыня? – наконец спросил он.

 

– Что вы желаете, хороший господин? – взволнованно поинтересовалась тётенька.

 

– Желаю знать, что здесь происходит, – сообщил ей Бочаров.

 

– Отчего же желаете? Имеете интерес?

 

Я не успела вставить хоть слово. Изумление на лице инженера сменилось на бесстрастие.

 

– Имею, – коротко ответил он.

 

– Барышня попросила её подвезти, а мы с племянником рады ей помочь.

 

 Кирюша ткнул меня в бок, шепнул: «Молчи, а то хуже будет…».

 

– Возможно, барышня пожелают поехать со мной? – спросил Бочаров.

 

– Барышня не желают, – нахально заявила тётенька, сжимая мою руку.

 

– Возможно, барышня ответит сама?

 

Меня словно что-то пригвоздило к месту и лишило дара речи. Я молчала, как витязь в сомнениях у горючего камня на распутье дорог. Встреча с Бочаровым была поистине удивительна и… подозрительна.

 

– Подите сюда, барышня, подвезу вас, – сказал он, не дождавшись ответа.

 

– Но как же, верхами? – спросила тётенька.

 

– У меня сильная лошадь, – ответил он, не меняя тона.

 

– Воля ваша, господин… ежели барышня пожелают… Но она должна нам за провоз…

 

С паршивой овцы хоть шерсти клок! Её наглость вывела меня из оцепенения.

 

– Вы и сажени меня не провезли! – глупо возмутилась я.

 

– Какая бессовестная барышня… – запела тётенька. – Вот так и делай людям добро! Оберут как липку, лошадку не на что покормить, не то что себя…

 

Бочаров достал кошелёк, вынул какие-то монеты. Кирюша живо соскочил с козел, поспешил за деньгами. Я оцепенела во второй раз – Сергей заплатил за меня выкуп!

 

–  Подите сюда, мадам, – обратился он ко мне, в голосе зазвучали стальные ноты.

 

Тётенька отпустила меня. Я выбралась из пролётки, пошла к нему, запнулась, чуть не упала – бешено заколотилось сердце. Он наклонился, подал руку, подтянул, подхватил, втащил в седло, усадив впереди себя, и тронул лошадь, она побежала, набирая скорость. Перед глазами закачалась темная грива, рука Бочарова крепко прижимала меня, а он видел, ах! убогий гороховый платок и ворот грязной кацавейки.

 

– Откуда вы появились здесь, на дороге? – спросила я, прервав установившееся молчание.

 

– Случаем ехал в Гатчино. Как вы оказались здесь?

 

– Сбежала из тюрьмы, – просто ответила я.

 

– Забавно… – молвил он.

 

– Вы, верно, знаете, меня арестовали по обвинению в убийстве. Мне пришлось сказать, что я жила в вашем доме.

 

– Да, меня вызывали к следователю…

 

– Надеюсь, вы не в обиде на меня за это. У меня не было выхода…

 

– Нет, Елена Даниловна, разумеется, нет.

 

Я не видела его лица, а голос звучал почти бесстрастно. Навстречу проехала кавалькада всадников, головы с интересом поворачивались в нашу сторону. Проехав с полверсты, Бочаров свернул с дороги на боковую тропу, куда вел через канаву бревенчатый мостик. Мы углубились в лес, двигаясь по узкой тропе меж сосен. Меня пугало его молчание и в то же время стало странно покойно. Через некоторое время впереди открылась небольшая поляна, до сей поры зеленеющая травами. Бочаров спустил меня на землю, спешился, привязал лошадь и, подхватив под локоть, подвел и усадил на толстый ствол упавшего дерева. Снял пальто и накинул мне на плечи.

 

– Мне не холодно, а вы замёрзнете, – запротестовала я, впрочем, тронутая такой заботой.

 

– Как вам удалось сбежать? – спросил Бочаров, не обращая внимания на мой протест.

 

– Мне… помогли, и я не знаю, кто они, – сказала я.

 

– Загадками изъясняетесь, Елена Даниловна. Вы не знаете, кто помог вам сбежать? Забавно.

 

– Ничего забавного в этом я не вижу, но это так и есть, на самом деле. Мне передали в камеру записку, и не одну, чтобы я призналась в преступлении и согласилась поехать показать, как всё произошло…

 

– И вы подписали признание? – изумился он.

 

Я кивнула.

 

– И что же было дальше?

 

– Меня повезли на место преступления, а спасители явились в квартиру через черный ход и через него же вывели меня.

 

– Лихо провёрнутое дело! – с ухмылкой оценил Бочаров. – С трудом верится!

 

– Меня привезли в какой-то дом, но мне удалось сбежать, – продолжила я.

 

– Стало быть, вы сбежали и от своих спасителей! Отчего же?

 

– Я боюсь их. Меня заперли в мансарде и… угрожали. Я… угнала экипаж, потом пошла пешком, ночевала в лесу у лешего, встретила на дороге тех, которым вы за меня заплатили…

 

– Когда же вы всё успеваете? – спросил он с ухмылкой.

 

– Сама не знаю. За последний месяц со мной произошло столько, что хватит, верно, на целую жизнь.

 

– Какую-такую ценность представляете вы, ежели ради вашего освобождения осуществлялся столь дерзкий план?

 

Увы, не я представляю ценность, а письмо, которое я привезла. Я молчала, мучаясь сомнениями – рассказать ему всё или подождать.

 

– По сути дела я должен препроводить вас в полицейский участок, – сказал Бочаров, глядя мне в лицо.

 

– Сделайте это, вам ничто не мешает! – вспыхнула я.

 

Ведь препроводит и глазом не моргнёт – будучи на государевой воинской службе, разве может он скрывать беглую преступницу?

 

– Прежде вы расскажите мне всё, – заявил он.

 

Та же стальная нота в голосе. Что, если он причастен ко всей этой истории с письмом? Почему он уже не раз «случаем» оказывается на моём пути?

 

Гнедая лошадь всхрапнула, нарушив лесную тишину. Бочаров молчал, глядя на меня синими как небо глазами. Несмотря ни на что меня влекло к нему. Как жертву к охотнику. Расскажу ему всё, а он по праву вернёт меня в руки следователя, суда и Сибири. Он заговорил, прервав своё задумчивое молчание.

 

– Случаем следователь оказался моим знакомцем и сделал одолжение, рассказав подробности вашего дела. А тем временем, оказывается, некто передавал вам записки и устраивал побег… Полагаю, вы скрываете много более того, о чём поведали. Впрочем, рассказ ваш требует времени и места, но не лесной поляны. Сейчас же следует найти решение…

 

Я залепетала, что он может везти меня прямо в тюрьму, и это решение для него будет наилучшим, но он отвечать не стал, поднялся с бревна, отвязал лошадь и усадил меня тем же манером, что и прежде.

 

– Куда вы меня везете? – снова спросила я, когда мы выехали на дорогу.

 

– Увидите, – коротко ответил он.

 

Я приготовилась к худшему, уже отчасти жалея, что не поехала с тётенькой и Кирюшей.

 

 

Глава 6. В деревне

 

Ехали довольно долго, то по просёлочной, то по лесной дороге. Кажется, Бочаров даже заблудился, потому что, свернув на лесную дорогу, проехал с полверсты, повернул гнедую назад, вернулся на просёлок и отыскал другой поворот. Отдыхали на очередной поляне, разговаривали мало, он более не расспрашивал меня, отложив разговор. Думал свою думу, я – свою, отдавшись на его милость или кару. Судя по маршруту, он не намеревался передать меня в руки полиции, а вёз куда-то в далёкое от суда место. Наконец лесная дорога вывела к речке, через которую был перекинут бревенчатый мостик, а дальше на невысоком холме среди леса виднелись изгороди и бревенчатые дома.

 

– Куда мы приехали? – спросила я.

 

– Это чухонская деревня, поживете пока здесь.

 

– Меня примут?

 

– Примут, не сомневайтесь.

 

 Он проехал кругом, за огородами, и спешился у крайней к лесу приземистой избы. Пересекли чисто убранный двор, поднялись на невысокое крылечко. Бочаров толкнул дверь и через сени прошли в большую теплую комнату с печью посредине. Навстречу поднялась немолодая, но крепкая на вид женщина, вгляделась, щуря глаза и сказала что-то на своем языке. Всплеснула руками:

 

– Сергей!

 

– Хей, Кайя, – улыбаясь, сказал Бочаров и продолжил на чухонском.

 

  Кайя слушала, переводила взгляд с него на меня и кивала.

 

– Хелена, будешь в мой дом, – сказала, обращаясь ко мне.

 

– Спасибо вам, – отвечала я.

 

Кайя согласно закивала, усадила нас на лавку, захлопотала, собирая на стол. Достала из печи чугунок с картофелем, из буфета – круглый в форме кольца каравай ржаного хлеба, наполнила кружки кофе со странным вкусом. Кажется, я никогда не ела с таким удовольствием. Бочаров отведал кофе, закусил ржаной лепёшкой. Затем Кайя повела нас на чердак показывать место моего жилья. Здесь у низкой стены стоял топчан, покрытый рогожкой. Хозяйка принесла постель, одеяло и ушла, оставив нас. Бочаров заговорил, предупредив накопившиеся вопросы.

 

– Кайя – мать Капитолины. Я часто бывал здесь в детстве. Останетесь здесь, Елена Даниловна, и расскажите мне свою историю, ничего не тая. В ином случае я не стану рисковать своими людьми.

 

– А если знать эту историю еще рискованней? – спросила я.

 

Он усмехнулся.

 

– Ничто не указывает на обратное. Во всяком случае я буду понимать, с чем имею дело.

 

– Почему вы не сдали меня полиции? Не было бы никакого риска, да ещё и награду бы получили за поимку беглой преступницы.

 

– Вы преступница? – резко прервал он мои несправедливые нападки. – Это вы убили господина Камышина?

 

– Нет, я никого не убивала! Он был уже мёртв, когда я пришла.

 

– Рассказывайте…

 

Он сидел рядом на топчане, смотрел на меня почти со злостью. Злился на себя, что связался со мной; на судьбу, что неисповедимо сталкивает нас? Что привёз сюда, к Кайе, ставя и её под удар, если вдруг меня здесь найдут? Смотрел и ждал. Я вздохнула, собралась с духом и выложила ему всё, начиная со знакомства с Николасом, отправившим меня в Баден-Баден. Он слушал, не перебивая, молча, бесстрастно. Я закончила на трепетном моменте, когда он усадил меня на гнедую, избавив от общества тётеньки и племянника. Закончила и почувствовала, как с плеч потихоньку сползает тяжесть, что давила все эти дни. Вероятно, почувствовала преждевременно, но, несомненно, стало легче. Даже, когда Бочаров, выслушав меня, сказал:

 

– Скверное дело… И зачем вас угораздило связаться со всем этим?

 

– Корысть… да, очень скверное, – согласилась я. – Вы верите мне?

 

– Ничто не указывает на обратное, – повторил он. – Стало быть, ваш побег устроен ради того, чтобы заполучить то письмо. Вы знаете, что в нём?

 

– Разумеется, нет.

 

– Ответ на все вопросы может заключаться в содержании этого письма.

 

Его злость сменилась на задумчивость.

 

– Наверно, мне лучше вернуться в тюрьму, ведь вы пособляете беглой заключенной, – повторила я.

 

– Разберусь. Как мне представляется из вашего рассказа, в тюрьме вам, вероятно, было бы безопаснее. Но сейчас вы в весьма трудном положении. Нужно доказать, что вы не убивали, а для этого должен быть найден убийца или хотя бы подтверждения, что вы не могли этого сделать.

 

–  Но как это сделать?

 

Он промолчал, не зная ответа. За оконцем сгущались ноябрьские сумерки.

 

– Что вы сказали Кайе обо мне? – спросила я.

 

– Сказал, что вы девушка, попавшая в беду.

 

– Этого было достаточно?

 

– Достаточно, – кивнул он. – Она неразговорчивая и суровая, но добрая.

 

 У меня вдруг предательски защипало глаза, сдавило горло. Я сглотнула, прижала ладони к щекам. Он сжал мои руки за запястья, потянул к себе и… отпустил, сказал быстро:

 

– Мне пора, скоро совсем стемнеет.

 

Пообещал покой и безопасность, но дал указание сидеть на чердаке и лишний раз не высовываться, дабы не возбуждать любопытство жителей деревни, и ушёл. Я прилегла на топчан, шмыгая носом, и вскоре задремала. Разбудила меня Кайя.

 

– Пойдём, Хелена, я натопил баня.

 

Она выдала чистую холстяную рубаху и отвела в жарко натопленную баньку, что стояла почти в лесу, предупредив, что баня – чёрная. Я всё же умудрилась испачкаться сажей, которой были покрыты все стены. Вымылась впервые за много дней – пахло от меня отнюдь не розами, – постирала нижнее белье, развесила в бане и вернулась в дом. Кайя напоила чаем, снабдила огарком свечи. Она была немногословна, а я не имела сил для беседы. Поблагодарив хозяйку дома за заботы, я поднялась на чердак, заплела волосы и легла. Уснула почти тотчас и проснулась утром на том же боку, изрядно отлежав руку. Свет лился через узкое длинное оконце, чертя на полу полосы, а в воздухе в его лучах весело суетились пылинки. Терпко пахло сухими листьями – вдоль стен были развешаны берёзовые веники. В середине чердака выходила из пола и уходила в крышу печная труба, дышащая теплом. Где-то вскрикнул и замолчал петух, видимо, удивившись своему неурочному пению – судя по тому, что за оконцем совсем светло, утро было в разгаре. Я оделась и босиком спустилась вниз. Кайя возилась у печи, ловко орудуя ухватом. Обернулась на мои шаги, улыбнулась.

 

– Садись, пей кофе, Хелена. Хорошо спал?

 

– Очень хорошо, Кайя.

 

– Ноги замерзнут, одень носки.

 

Она достала откуда-то пару толстых вязаных носков, налила в кружку кофе из жестяного кофейника. Я пила напиток, сваренный из каких-то жареных злаков, ела ржаные лепешки, было тепло и покойно. Вдруг на миг почувствовала себя как в детстве, почти легко, почти беззаботно, а ещё и уютно в полотняной рубахе, надетой на голое тело.

 

– Я знакома с Капитолиной, – сказала, чтобы завязать разговор.

 

– Да, моя дочь, он работает у Сергей.

 

– Он приезжал сюда, когда был мальчиком?

 

– Серёжа был товарка с Капой. У нас хорошо, вольно. Мы любим Серёжа.

 

– Он здесь научился вашему языку?

 

– Да, быстро научился, не забыл…

 

– Ты живёшь здесь одна?

 

– Муж и сын на заработки в город, весна – домой. Капа весь год работает.

 

Так мы беседовали, Кайя не расспрашивала меня, а лишь отвечала на вопросы, и это было хорошо. Утреннее солнце, слегка побаловав, скрылось за облачным маревом. Кайя ушла, а я взялась мыть посуду, думать свою думу, перекручивать в голове вчерашнее и былое. Правильно ли я поступила, рассказав обо всём Бочарову? «Даже не спросив пароля», – подумала с усмешкой. Что там с Намик-пашой в Париже? Но у меня не было иного выхода, а Намик-паша ничем не мог помочь. Да и поверил ли Бочаров моему рассказу? Ведь в такое непросто поверить – мне самой начинало казаться, что всё произошедшее вычитано из какого-то авантюрного романа. И что означал тот жест, когда Сергей взял меня за руки? А я была грязна, дурно пахла и дурно одета. Он просто намекнул: тот поцелуй следует забыть! Верно, уехал, чтобы сообщить обо мне в полицию – зачем рисковать своим положением ради сомнительной порочной девицы с тёмным прошлым и настоящим? Когда-то и корнет был нежен и твердил о любви, а потом отбросил как надоевшую вещь. Так я уверяла себя и не хотела верить. «Солнце не низвергло бы Фаэтона и Икара в пропасть, будь оно женщиной, ведь женщины не камни», – кажется, похоже высказалась героиня испанской комедии «Садовничья собака», которую читали в театре в начале осени, но ставить на сцене так и не стали. Как там поживают мои товарки-статистки? Все ли получили роли, никто не потерялся?

 

Так прошло два дня. Я не надевала корсет и панталоны, ходила в вязаных носках, мыла посуду и даже пыталась управляться с горшками и ухватом – это напоминало мне детство, когда я сидела на кухне дядиного дома, наблюдая, как кухарка топит печь и готовит еду. Скрывалась на чердаке, когда кто-нибудь приходил к Кайе, спала, думала, скучала, ждала Бочарова и плакала время от времени. Он приехал к полудню третьего дня. Я услышала ржание лошади, затем голоса внизу – Кайи и знакомый мужской. Заметалась, кинулась к люку, который вдруг распахнулся, и Сергей, боком ко мне, поднялся на чердак. Повернулся, взглянул и чуть не шагнул обратно в люк, я машинально схватила его за рукав, удерживая от падения.

 

– Прошу прощения, – сказал он, покраснев. – Не знал, что вы… зашёл сказать, что мы сейчас едем. Собирайтесь, Елена Даниловна.

 

Он застал меня врасплох – я только что расчесала волосы и собиралась заплетать косу, на мне только платье и рубаха.

 

Простоволосая и босиком.

 

– Куда? – спросила я, чувствуя, что краснею ещё пуще.

 

– В Гатчино.

 

– Но… – начала я испуганно. – Там же меня сразу найдут. Хотя, конечно, всё правильно, я согласна, другого нет выхода. Спасибо, что привезли сюда и дали передохнуть и выспаться. Век буду благодарить вас за всё, что вы для меня сделали, Сергей Николаевич.

 

– После будете благодарить. Прошу прощения, что ворвался, не предупредив. Собирайтесь, расскажу обо всём по дороге, приехал с экипажем. Отпустите меня.

 

Я вдруг поняла, что до сих пор держу его за рукав, а он стоит очень близко, нависая надо мной. Смущение его вдруг сменилось какой-то злостью, в глазах и в голосе, словно я раздражала его самим своим существованием.

 

– Да, подите, мне нужно переодеться…

 

– Разумеется, переодеться…

 

Я всё ещё держала его. Он взял меня за руку, осторожно высвободил свой рукав и, наклонившись, прикоснулся губами к ладони. Мне словно обожгло кожу. Я коснулась его волос, чуть влажных с дороги. Через мгновение он целовал меня, а я отвечала ему, не в силах противиться. «Ведь женщины не камни…». Он подхватил меня столь же легко, как сажал на гнедую, перенес, целуя, к стене, где среди благоухания берёзовых веников овладел с упоительным пылом. Я пришла в себя, когда он, сжав меня в объятиях, тяжело дышал, уткнувшись лицом в мои растрёпанные волосы. Сухие листья с шуршанием падали на нас и на пол. Высвободилась, поправила одежду, села на топчан – ноги не очень держали.

 

– Елена, ты… я не смог… – начал Бочаров сдавленным голосом.

 

– Да, я прекрасна, Парис, – пробормотала я, не найдя лучших слов. – Позвольте мне собраться…

 

Он привел себя в порядок, поцеловал, коротко, но не без нежности, и скрылся в люке. Он ушёл, а я сидела еще несколько минут, ожидая, когда утихнет сладостная дрожь, и ноги обретут подвижность. Засим принялась собираться.

 

В горнице пахло дровами в печи и свежесваренным кофе. За столом Сергей оживленно беседовал с Кайей на чухонском – неплохо было бы, чтобы он проявлял такую же живость в разговорах со мною. Я подошла, села, и они замолчали, повернули взгляды в мою сторону.

 

– Уезжаешь, Хелена, – сказала Кайя. – Я привык к тебе.

 

– Мне было хорошо у тебя, покойно.

 

Она закивала, пожала мою руку, улыбнулась и принялась накрывать на стол. Бочаров помалкивал, время от времени кидая на меня взгляды с каким-то значением, прочитать которое дословно я не могла.

 

Пообедав, встали из-за стола, я потянулась было за своей кацавейкой, но Сергей накинул мне на плечи пальто с пелериной цвета осеннего листа, подал перчатки и шерстяную шаль тех же оттенков, сказал:

 

– Не решился выбрать шляпку, не умел в сём деле…

 

– Премного благодарна. Мой долг растёт, – съязвила я, впрочем, с удовольствием облачаясь в теплое пальто.

 

– Растёт, – с короткой ухмылкой подтвердил он, целомудренно целуя меня в щёку.

 

 

Глава 7. Снова в Гатчино

 

Вышли во двор, на дороге стояла запряженная пролётка. Распрощались с Кайей, она обняла меня, потом Сергея, перекрестила. Он усадил меня, сам взобрался на козлы, и мы тронулись в путь, конечная цель которого была мне пока неведома. Выехали из деревни, проехали с полверсты, и Бочаров остановил лошадь, пересел в пролётку.

 

– Елена, душа моя, ты сводишь меня с ума… – шептал меж поцелуями.

 

Ты не первый, кто сказал мне такие слова, но первый, кто настолько проник в мои чувства и плоть, причём, совсем не ко времени, не нужно и опасно, хотела бы ответить я, но молвила какую-то глупую фразу. Не решалась спросить, куда он везёт меня – страшно было рвать нити, так туго натянувшиеся меж нами. Он отпустил меня, вздохнул, глядя пред собой, я напряглась, ожидая, что нити сейчас начнут рваться.

 

– Остановился, чтобы рассказать, – заговорил Бочаров. – Во-первых, следствие по делу приняло неожиданный оборот – пропал, а затем найден убиенным швейцар, служивший в доме Яковлева.

 

– Неужто? И как же, почему? – ахнула я, тотчас подумав, что и швейцара могут приписать мне – сбежала и убила… свидетеля.

 

–  Дело в том, что поначалу его не вызывали как свидетеля – он сказался больным в день преступления.

 

– На самом деле, когда я зашла в парадное, швейцара там не было, – подтвердила я.

 

– Затем Скуратов, так зовут следователя, всё же вызвал его, поскольку дворник показал, что видел его в тот день. Швейцар таки признался, что был на службе с утра, в состоянии отравления каким-то… блюдом, и оттого не слишком усердно выполнял свои обязанности. Но он видел человека, прошедшего через черный ход как раз до полудня, правда, описать его не смог.

 

– Верно, когда пришла я, он маялся не в парадной.

 

– Да, видимо, так, – кивнул Бочаров. – Но на следующий день после допроса швейцар исчез, сие случилось двенадцатого числа, а найден позавчера – всплыл на Фонтанке.

 

– Ужасно, ужасно… – прошептала я. Холодом страха сдавило внутри.

 

– Да, – кивнул Бочаров, – но показания и гибель нежданного свидетеля почти снимают с тебя подозрения. Тем не менее, удалось сделать тебе документ на имя – он поискал в кармане и извлек бумагу, – Елизаветы Кориной, вдовы. Это, во-вторых…

 

Я уставилась на него в полном изумлении.

 

– Фальшивый паспорт? Сергей Николаевич, когда же вы всё успеваете? Сдаётся мне, вы не инженер, а… авантюрист с опытом и связями?

 

– Поверьте, Елена Даниловна, я вовсе не авантюрист с опытом, хотя, благодаря вам, обрел неожиданные связи. И все это впервые, уверяю вас.

 

– А как же ваша служба? Ныне же не воскресенье…

 

– Это мои дела, – коротко отчитался он.

 

Что за такие «неожиданные связи»?

 

– Что, если в ваш дом явится мессир? – помолчав, задала я волнующий вопрос. – Ведь он, верно, ищет меня? И, возможно, знает про Гатчино…

 

– Но он не вездесущ.

 

– Стало быть, ты считаешь, что я преувеличиваю его возможности?

 

– Да, именно так. Но, на всякий случай, ты не станешь выходить из дома. И в-третьих…

 

Честные синие глаза смотрели в упор, и мне ничего не оставалось, как верить ему.

 

– Есть ещё и «в-третьих»? – только и спросила я.

 

– В-третьих, ты избавишься от своего опасного письма, потому что я доставлю его адресату.

 

– Куда во вторник отправился Намик-паша? – спросила я.

 

Бочаров нахмурился.

 

– Кажется, Намик-паша недавно посещал Париж, но во вторник или нет… Зачем тебе это?

 

Он замолчал, усмехнулся.

 

– Это пароль, полагаю? Ответ знает только ветер…

 

Пароль знали трое, подумала я. Сергей притянул меня к себе, и я опять утонула в его объятиях. А потом мы отправились в путь, я – в смятенных чувствах, Бочаров – кучером. Прибыли в Гатчино почти под закат, плавно сгущались сумерки. На рогатке будочник махнул рукой, даже не взглянув ни в документ Бочарова, ни в мой фальшивый паспорт. Покатили по знакомым улицам, подъехали к усадьбе Сергея. Он помог мне выйти из пролётки и пошёл к дому, а я задержалась, беседуя с Матвеем, подошедшим принять лошадь. Затем направилась к дому, повернула было на дорожку и увидела, что Бочаров беседует с каким-то человеком. Человек повернулся в мою сторону, и я узнала Прохора. Отшатнулась, скрывшись за кусты, сердце запрыгало как шарики в погремушке. Скверно! Они сообщники, Бочаров и мессир! Конечно, фальшивый паспорт сделан через мессира; знакомство со следователем, как его там, Скуратовым; Намик-паша в Париже! Глупая, наивная девица поверила ему, раскрыла все тайны, которые так старательно берегла ради интересов, отчизны и своих! Ах, женская моя слабость, как легко ты бросила меня в объятья обаятельного мужчины! Но что было делать? Ведь он помог мне и не единожды. А может, появление Прохора простая случайность, и они не знакомы? Видел ли он меня и не придет ли за мной? Или я обозналась со страху, и то был вовсе не Прохор? Бежать? Если обвинения с меня сняты – правда, только по словам Бочарова, – могу явиться в полицию или даже в военное ведомство, и отдать это злосчастное письмо! Я стояла и размышляла, спрятавшись за кустом – прыткость, которая и помогала, и подводила, на этот раз вовсе изменила мне. Сергей возник предо мной, словно Теодоро пред Дианой – разве что наши роли были противоположны.

 

– Почему ты стоишь здесь, Элен? Идём…

 

– Любуюсь закатом. Но меня зовут Лиз, – невпопад ответила я.

 

Он кивнул, усмехнулся и согнул локоть в пригласительном жесте. Я покорно просунула руку в кольцо и последовала за ним, как овечка на закланье.

 

В доме с мезонином все было по-прежнему. Капитолина подала ужин, не выказав никаких эмоций по поводу моего очередного появления. Я молча ела, не замечая вкуса еды, невпопад отвечая на какие-то слова Сергея. Я так и не спросила о Прохоре, разрываясь между умыслом и случайностью его появления.

 

– Я очень устала, можно ли лечь спать в той, прежней, комнате? – спросила после ужина.

 

 

Сергей взглянул вопросительно, кивнул.

 

– Да… Лиз, конечно, отдыхай.

 

Как легко он вписался в эту игру. Мне было ещё легче – например, граф Валуцкий знал меня под другим именем.

 

Капитолина застелила кровать в «моей» комнате.

 

– Здоровы, барыня? Оклемались? Устало выглядите.

 

– Да, Капитолина, устала с дороги, но совсем здорова, не без твоих стараний.

 

– Да что вы, барыня, это все барин Сергей Николаевич…

 

Мне показалось, или она хотела что-то добавить, но раздумала? В свою очередь я хотела было сказать, что познакомилась с её матерью, но раздумала. Она предложила помочь раздеться, но я отказалась, и горничная ушла, пожелав спокойной ночи. Я сняла платье и корсет, и легла, с блаженством погрузившись в мягкую перину. Мысли цеплялись одна за другую, выстраивая нелепые цепочки. Так и уснула, сменив коловорот размышлений на кошмар сновидений.

 

Сергей пришёл вечером… или ночью, я не ведала времени, но сразу проснулась, потеряв нить тяжелого сна. Верно, потому, что ждала его прихода. Он поставил лампу на столик, присел на кровать.

 

– Разбудил тебя? Прости, ты приснилась, Лель, а я вдруг понял, что ты здесь, рядом, не во сне.

 

– Который час? Как ты меня назвал? Это моё очередное имя? – спросила я.

 

– Половина второго, Лель… Тебе не нравится?

 

– Нравится…

 

Прядка волос упала ему на лоб, глаза в полутьме казались очень темными, от его близости внутри хлынула мучительно-сладостная волна. Что он делает со мною, даже не прикоснувшись? Он… друг или враг мне?

 

– Я спала, – прошептала, пытаясь и не пытаясь справиться со своим податливым телом.

 

Он наклонился, жаром полыхнул во мне его поцелуй.

 

– Подожди, Сергей…

 

Он не мог ждать, и я, в общем-то, тоже…

 

Потом мы лежали рядом в одной постели, точно супруги.

 

– Серёжа, ты на самом деле инженер? – снова спросила я.

 

– Помилуйте, Елена Николаевна. А кто же ещё? Инженер второго класса и неплохой, между прочим, – и, помолчав, спросил:

 

– А ты на самом деле актриса?

 

– Актриса… Разве что в жизни, а на сцене ничего особенного. Да, я служила в театре, сначала в небольшом, господина Авдеева, а потом в Александринке. У Авдеева – актрисой, а в Императорском – статисткой.

 

– Возможно, ты не нашла свою роль?

 

Я рассмеялась: поиски своей роли привели меня на весьма опасный путь.

 

– Что ты думаешь обо мне? – спросила, не ожидая честного ответа.

 

Он ответил сразу, без обычной паузы:

 

– Ты прекрасная женщина.

 

–  А что ещё?

 

– Никогда не встречал такую…

 

– Какую такую?

 

– Смелую, решительную… во всём…

 

Они никогда не говорят, что любят. Хотя, я давно разуверилась в таких словах, ещё со времен гвардии корнета. Они лгут и притворяются, чтобы получить своё. И Бочаров среди них. Что он на самом деле думает обо мне? Доступная актриска-содержанка? – именно так оно и есть. Но мне ни с кем не было так хорошо, как с ним. Ах, если бы он оказался лучше, чем я ныне думаю о нём, а прочее неважно! Он заворочался, обнимая меня, и всё повторилось. Заснули мы, когда сквозь штору пробивался серый предутренний свет. Я так и не спросила о Прохоре и не решила, что делать дальше – не до того было. Но утром у меня созрел план.

 

– Я поеду с тобой, – сказала я Сергею за завтраком. – Ведь я могу появиться в городе, если подозрения с меня сняты. Мне нужно зайти в гостиницу за своими вещами, переодеться, пройтись по магазинам.

 

Я почти вернулась к роли наивной дамочки, получив в ответ очередную усмешку и порцию нравоучений.

 

– В гостинице тебе не стоит появляться, да и вещи твои находятся в полиции.

 

И оставаться здесь на волю Прохора тоже нельзя.

 

– С меня же сняты подозрения, Серёжа.

 

– Но ты остаешься беглой подозреваемой, – ответил он.

 

– А если мне прийти в полицию и всё рассказать?

 

– Ты готова к этому? Может, не стоит пока спешить?

 

Казалось, он ушёл в себя, как будто и не было этой страстной ночи. Даже не упомянул про письмо. Я пошла va banque.

 

– А как же то важное письмо?

 

– Отдашь его мне, и я доставлю, куда нужно, – сказал он без особого выражения, словно его это не волновало. И куда же он намерен его доставить?

 

– Но у меня нет его, – ответила я.

 

Сергей уставился на меня с неким удивлением.

 

– Как нет?

 

– Вот так и нет. Не ношу же я его с собой всё это время.

 

Я не спросила, не обыскал ли он моё бельё. Не могла, из последних сил хотела верить ему, наивная влюблённая дурочка.

 

– И где же оно, это самое письмо?

 

– Оно… в ридикюле… я отправила его своей приятельнице.

 

Бочаров хмыкнул, улыбнулся, бросил на стол салфетку и сказал:

 

– Ты невероятная женщина, Лель… Я…

 

 

Вошла Капитолина с подносом, и он не закончил фразу.

 

 

Глава 8. В Петербург

 

В Питер поехали поездом. Пахло осенью и дымом, стук колес и покачивание вагона успокаивали, за окном было сумрачно, но без дождя – природа слегка благоволила моему возвращению.

 

– Вы на службу, Сергей Николаевич, а я – к товарке и в магазины, – сказала я, устроившись на вагонном диване.

 

– Сегодня я в отпуске от службы, буду сопровождать вас, – отрезал он.

 

– Но я не заблужусь в городе, да и скучно вам будет слушать девичьи разговоры.

 

– Полноте вам шутить, Елена Николаевна, – Сергей явно разозлился, хоть и казался спокойным. – Вы забыли о Камышине и швейцаре?

 

– Помню, – ответила я, похолодев, но упрямо добавила: – Но за мною сейчас никто не следует. Я буду очень осторожна и куплю себе модную шляпку. А зовут меня Елизавета…

 

– Корина, я помню, – ответил он и категорично заключил: – В магазины и другие места сопровожу вас наилучшим образом.

 

Я замолчала, он более не спорил. Размышляла, как сбежать от Бочарова, а он держал меня за руку, словно боялся, что я выпрыгну из вагона. Около полудня поезд прибыл в Питер, к платформе, где мы впервые встретились. Как бы всё сложилось, реши я тогда отправиться в другое место?

 

Выпили чаю с пирогами в буфете. На площади у вокзала взяли пролётку.

 

– Где проживает ваша приятельница? – спросил Сергей, когда колёса застучали по брусчатке Измайловского проспекта.

 

– В Коломне, ежели не поменяла квартиру.

 

Несмотря на смятение мыслей и чувств, и неопределенность ближайшего, да и дальнейшего будущего, я наслаждалась поездкой по городу, оживлением и шумом улиц. Я соскучилась по Петербургу, любила его, несмотря на горести и трудности, которые он принёс. Пролётка застучала колесами по Садовой, выехала к Екатерининскому каналу. Напротив Никольского рынка разгружали баржи, толпился люд. Неделю назад этим же путем, только в обратную сторону, меня везли в тюремной карете.

 

– Доставили, благодарю, теперь мне ничего не грозит, вы можете ехать по своим делам, – сказала я, когда извозчик остановил экипаж возле парадной дома на Крюковом канале.

 

– У меня нет никаких иных дел, – упрямо отрезал Бочаров.

 

– Никаких иных дел у инженера, кроме как сопровождать легкомысленную дамочку к товарке?

 

– В данный момент именно так. И я вовсе не против такой перспективы.

 

– Но нам нужно поболтать о том, о сём, о девичьем…

 

– Я не стану вслушиваться в ваши разговоры…

 

… заберу письмо и передам мессиру, – мысленно закончила его фразу. Что после этого будет со мною? Он желает меня, в том нет сомнений, но на кону, вероятно, и карьера, и деньги. А я… я влюблена в него… но не хочу жертвовать собой ради чьих-то коварных планов.

 

Честно говоря, я не была уверена, что застану приятельницу в такой час, да и жила она не совсем в этом доме. Текущий план заскочить в парадную и сбежать терпел крах. Делать нечего, я вышла из пролётки, опершись на руку галантного инженера и, войдя в дом, постучалась в первую попавшуюся квартиру, благо, что здесь, на окраине города, не бывало швейцаров. Какое-то время стояла тишина, затем раздались шаркающие шаги, дверь медленно отворилась, и на пороге возникла усатая старуха в пышном чепце и цветастом халате.

 

– Что изволите, господа хорошие? – спросила она густым хриплым басом.

 

– Здравствуйте, – пропела я. – Здесь ли проживает мадемуазель Корзухина?

 

– Здесь проживает только мадемуазель Сурина, – ответила старуха.

 

– Ах, да, я перепутала имена! Я её приятельница. Дома ли она? Можно ли войти? – застрекотала я в надежде на чёрный ход.

 

– Хм… мне было бы лестно иметь столь юную приятельницу, но увы, я вас не знаю, – пробасила старуха.

 

– Кажется, мы пришли не по адресу, – заметил из-за моей спины Бочаров.

 

– Кажется, да…

 

Распрощавшись с мадемуазель Суриной, вышли на улицу.

 

– Ты на самом деле перепутала дома или сделала это намеренно, Лель? – спросил Сергей.

 

– Она, верно, переехала, – пробормотала я.

 

– Несомненно, душа моя, – усмехнулся Бочаров. – И твой загадочный ридикюль с письмом тоже… Впрочем, ладно, после будем разбираться в твоих делах. Сначала в магазин модного платья! Ты же хотела купить шляпку…

 

– Сергей Николаевич, да вы, оказывается, bon vivant!

 

– Ты первая, кто назвал меня так.

 

Он улыбнулся, на мгновение уничтожив своей улыбкой все мои сомнения. Но лишь на мгновение, увы. Я его любовница, содержанка и… жертва. Что ж, особого выбора у меня нет, тем более что мне очень нравится быть его любовницей. И, признаться, новое платье, белье и шляпка мне просто необходимы! Не только удовольствия, но и плана ради.

 

– Шляпка – именно то, что мне сейчас нужно! – воскликнула я тоном куртизанки-камелии.

 

Ах, до чего приятно было войти в магазин – я начала со шляпного салона в Гостином! Продавщица поначалу с некоторым удивлением воззрилась на мою шаль, но твёрдое мужское: «Выбирайте, что вам нравится, мадам» вернуло её взгляду нужный оттенок.

 

– Какую шляпку вы бы хотели, мадам? Шляпки совсем не прибавились в объеме, а напротив – стали еще меньше. Какую желаете? Имеются осенние… К вашему пальто…

 

Перемерив с десяток шляпок, выбрала серую с вуалью, с косой из черного бархата под маленькими полями и бантами из лент по обеим сторонам тульи. В нутро тульи была вшита машинка point d’arret, которая удерживала шляпку на голове в случае сильного ветра, весьма удобное изобретение, особенно для питерской изменчивой погоды. В салоне готового дамского платья на Невском приобрела платье из попелина, убранное бархатом и рюшами из атласных лент, нагрудник с воротничком, отделанный кружевами, и новое белье. У башмачного мастера на Малой Конюшенной – ботинки из черного прюнеля. Ах, какой красивой и уверенной почувствовала я себя в новом наряде, словно скинула с плеч часть невзгод последних дней. После башмачника предложила зайти в кондитерскую Пфайфера, что напротив Александринки.

 

–  Но туда, верно, ходят актёры, и ты можешь натолкнуться на знакомого, – предостерёг Сергей.

 

Именно эту цель я и преследовала, и, кроме того, к Пфайферу впускали дам.

 

– Ну и что? Мы выпьем шоколаду, купим пирожных и уйдём. А я так хочу пирожное…

 

Он не стал спорить, и вскоре мы выходили из экипажа у кондитерской. В небольшом зале я тотчас увидела Софи Кокорину, что было невероятной удачей. Рванула к столику, где она пила шоколад в обществе молодого офицера. После церемонии знакомства он галантно ушёл с папироской.

 

– Куда ты пропала, Элен? Говорят, то ли уехала в Париж, то ли попала в тюрьму!

 

– Как видишь, я здесь, в Питере и на свободе…

 

– А это кто? Каков красавчик! – прошептала Софи, кивая в сторону Бочарова.

 

– Инженер путей сообщения, – ответно прошептала я.

 

– О! Заманчив! Прелестная шляпка, между прочим. Из Парижа?

 

– Из Гостиного…

 

– Что ты говоришь, Элен!

 

Бочаров уже делал заказ, и нужно было спешить.

 

– Софи, у меня к тебе просьба – мне бы сейчас сбежать от своего инженера… в одно место. Поможешь задержать его? И чтобы немного приревновал…

 

Она лукаво взглянула на меня, но расспрашивать не стала, за что я и ценила Софи. Бочаров подошёл к нам, вернулся офицер, снова церемония знакомства.

 

– Как дела в театре? – спросила я товарку.

 

– Ах, Элен, как обычно, в суете, – зачастила Софи, – Самойлова, как всегда, скандалит и лютует… Да, и представь такую новость: Мэри получила роль служанки в «Любовной почте»!

 

– Что ты говоришь, Софи? Мэри?

 

– Да, Машка Шустова! Мы все так и ахнули…

 

– Она же картавит…

 

– Мартынов считает, что это пикантно…

 

– Так Мартынов и Мэри…?

 

– Увы, Элен… признаться, она справилась повсюду...

 

– Неужели лучше меня во всех отношениях?

 

Инженер с офицером помалкивали, слушая наши сплетни. Я чувствовала на себе взгляд Сергея, нехороший взгляд…

 

– Скверно, – залепетала я, – ах как скверно! Негодяй, какой же он негодяй!

 

– Леночка, ах, я не хотела тебя расстраивать, – заворковала Софи. – Всё будет хорошо, всё пройдет…

 

– Хорошо… Что ж хорошего? Я столько сделала для него…

 

Кажется, я сжигала мосты и топила корабли, но назад пути не было.

 

– Прошу прощения, нам нужно выйти, на воздух, – сказала Софи. – Не беспокойтесь, мы справимся… подождите нас здесь, – в сторону Бочарова, который поднялся было со стула.

 

Картавящая статистка Мария Шустова не имела никаких шансов получить роль со словами, а Мартынов, бывший актер, добрейшей души человек, служил суфлёром. Вышли с Софи на улицу, и я рванула прочь, с тяжёлым сердцем, но быстрыми ногами, перебегая с улицы на улицу. Под удивленными взглядами гуляющих почти бегом заскочила в Летний сад, задохнувшись от бега, поспешила свернуть с главной аллеи и спрятаться в одном из укромных уголков в надежде, что Сергей не преследует и не найдет меня здесь. Следовало отдышаться и понять, что делать дальше, куда идти, где искать Николаса или его соратников. Идти нужно туда, где ждут, надеюсь, это письмо, содержание которого, по словам Николаса, имеет столь важное значение. Почему оно так необходимо подозрительному мессиру? Что, если мессир – турецкий шпион, а письмо может повлиять на ход войны с Турцией? Как там у них, у политиков и военных, идут дела? И где они всё решают, пока не отправляют армии на поля сражений… В главном штабе! Стало быть, мне прямая дорога в Главный штаб. Господи, неужели в тот, что на Дворцовой!? Как попасть туда, пустят ли меня, что сказать, как представиться? Вопросы вихрем, словно игрушечный волчок, кружились в голове. Я решительно поднялась со скамьи. Va banque так ва-банк!

 

Полчаса ходьбы быстрым шагом по набережной, благо, что ветер подталкивал в спину, и я вышла на Дворцовую площадь. Миновав будочника, остановилась, в трепетном ужасе осматривая полукруг здания Главного Штаба. В которую из дверей зайти и как это сделать? Перекрестилась и пошла наудачу к входу, где стоял караульный.

 

– Мне нужно поговорить с начальником… который занимается секретными делами.

 

Солдат удивленно уставился на меня.

 

– Сударыня, здесь Главный штаб, – произнёс он.

 

Верно, хотел добавить: а не бал-маскарад.

 

– Разумеется, я понимаю, что здесь Главный штаб. У меня дело государственной важности, и, будь добр, голубчик, вызвать дежурного офицера или кого ещё, кому я смогу объяснить.

 

Надеюсь, мой голос звучал достаточно решительно. На всякий случай оглянулась – нет ли за спиной Бочарова или Прохора. Караульный замер, видимо, в свою очередь, размышляя, как поступить.

 

– Я не шучу, и я не сумасшедшая, – добавила на всякий случай. – У меня очень важное дело! Будешь наказан, если ничего не сделаешь!

 

– Позову дежурного офицера, – кивнул наконец солдат.

 

Он скрылся в дверях, я нервно пританцовывала на месте, пока он не появился вновь в сопровождении офицера.

 

– Штабс-капитан Витковский, – представился тот. – Чем могу помочь, мадам? Вы уверены, что обратились в нужное место?

 

– Еле… Елизавета Корина, вдова. У меня очень важное дело, которое касается… касается, военных действий. Позвольте объяснить вам… без свидетелей.

 

Он отошел в сторону, сделав пригласительный жест. Я принялась объяснять про государственную важность поручения, которое я выполнила, но не смогла довести до конца из-за сложившихся обстоятельств. Благо, что в Павловском институте девицам преподавали риторику. Пришлось пережить пару тревожных минут, когда штабс-капитан смотрел мой паспорт.

 

– Мне необходимо поговорить с офицером, ведающим таковыми вопросами, – повторяла я, пока штабс-капитан размышлял.

 

– Следуйте за мною, мадам, – наконец сказал он, и, пропустив меня в дверях, направил к лестнице, что вела наверх из пустого вестибюля с серыми стенами. Поднялись на второй этаж и пошли по гулкому коридору с округлыми поворотами.

 

Течение серых стен время от времени прерывалось массивными дверями, ведущими в кабинеты. Внутри меня все дрожало от волнения и страха. Штабс-капитан остановился перед одной из дверей, осторожно открыл и после короткого «разрешите» скрылся за нею. Прошло минут пять, в течение которых я то лелеяла надежду, что за дверью в кабинете окажется сам Николас, то собиралась сбежать. Сделала было шаг, чтобы уйти прочь, но дверь распахнулась.

 

– Пройдите, мадам, Его превосходительство ожидают вас.

 

Я вошла в небольшой полупустой кабинет, где за столом под портретом Императора сидел седоватый круглолицый военный чин. Если бы не мундир и регалии, его можно было бы принять за добродушного дядюшку, главу большого семейства. Возможно, он таковым и являлся. Во всяком случае, я немного успокоилась. Он поднялся с места и кивнул, приглашая меня подойти и присесть. Я прошла, села на стул, подальше от него.

 

– Корина Елизавета… Ивановна, вдова, – представилась, почти привыкнув к новому имени.

 

– Чириков Егор Иванович, генерал-майор, офицер по особым поручениям, – сообщил чин, сел и пожевал пышный ус. – Что у вас за дело особой важности, соблаговолите пояснить.

 

Я вздохнула, зачем-то подумала о так и не выпитом у Пфайфера шоколаде и начала рассказ с визита в костюмерную театра господина N, Николаса. Генерал-майор смотрел в упор, слушал внимательно, никак не выражая своё отношение к моей истории, не перебивал, а лишь поддерживал ход повествования вопросами, когда я застревала, сомневаясь, сообщать ли всё или утаить некоторые подробности. Кое-какие детали я всё же упустила, сосредоточившись на том, что посчитала главным, и, конечно же, не стала высказывать свои придуманные предположения о шпионстве мессира и турецкой войне.

 

– Совершенно удивительная история, – подвёл итог генерал-майор, когда я закончила. – И где же находится сие замечательное письмо? Оно при вас, мадам?

 

– Нет, в одном надёжном месте.

 

– Это хорошо, что в надёжном.

 

– Вы верите моему рассказу? – уточнила я, не совсем понимая его отношение к моей истории.

 

– Хм… вероятно, верю, – ответил генерал-майор.

 

– И тому, что я не виновна в гибели господина Камышина?

 

– Хм. Сей момент не могу сказать ничего определенного, но смею надеяться, что вы говорите правду.

 

– И в побеге я тоже не виновата, его устроили без моего ведома, – упрямо добавила я.

 

Генерал-майор пожевал ус. Кажется, он был недоволен, но старательно сдерживал свои чувства.

 

– Некто очень желал видеть вас на свободе. Не ваш ли тайный воздыхатель?

 

– Разумеется, нет! Как вы могли такое подумать? Я видела его тогда впервые в жизни и надеюсь, что больше никогда не увижу! – возмутилась я. – Этот человек лишь хотел заполучить письмо!

 

– Отчего же вы не отдали?

 

– Он не знал пароля, да и был каким-то сомнительным… я ему не доверяла. Если бы он действительно был тем, за кого себя выдавал, то зачем было устраивать весь этот побег? Неужели нельзя было помочь мне выйти из тюрьмы законным путём?

 

Чуть не добавила, что боюсь, не убила ли его бронзовым тазом, но вовремя спохватилась – ни к чему добавлять к обвинению в убиении Камышина ещё одно, предполагаемое.

 

– За кого же он себя выдавал? – спросил генерал-майор.

 

– За кого-то из вашей… службы.

 

Генерал-майор замолчал, подпер подбородок пухлым кулаком и уставился на меня с непонятным выражением. Размышлял, не отправить ли восвояси сумасшедшую дамочку, начитавшуюся авантюрных романов и обманом проникшую в Главный штаб? Или за решётку… Он явно не воспринимал меня всерьез. Будь я мужчиной или, на худой конец, пожилой дамой, не сомневаюсь, что отношение было бы иным.

 

– Каков же был пароль? – наконец заговорил он.

 

– Куда во вторник отправился Намик-паша?

 

– Хм. Надеюсь, вы не ждёте от меня ответа, я всё равно его не знаю, – сказал усмехнувшись, генерал-майор и спросил: – Как имя того господина, что помог вам после побега… от всех?

 

– Но он ни в чем не виноват! Он просто протянул руку помощи! Без него меня, возможно, уже не было бы в живых! – воскликнула я.

 

– Я вовсе ни в чем не обвиняю его, дорогуша, а совсем наоборот… и сочту за честь восхититься вашей храбростию и упорством, как и красотою.

 

Разумеется, как не отпустить комплимент дамочке, рассказавшей невероятную историю? Но разве я сказала хоть одно слово неправды? Генерал-майор Чириков смотрел на меня, ожидая ответа, и мне снова пришлось назвать имя любимого инженера, которому я не доверяла.

 

– Понятно… разберёмся. Стало быть, письмо ваше в надежном месте, и забрать его – задача первостепенной важности. Хм… Что ж, попробуем. Время к вечеру… без четверти четыре, – он щёлкнул крышкой брегета, что лежал у него на столе. – Далеко ли надежное место?

 

– В Гатчино.

 

– Хм. У вас имеется там место, где вы могли бы переночевать?

 

– Да, у моей хорошей знакомой.

 

– Где она проживает?

 

– Дом Киреева на Мариинской улице.

 

– Поедете сей же час, если не возражаете. Штабс-капитан Витковский проводит вас, с ним и передадите письмо.

 

– В Гатчино?

 

– Да. Время не терпит. Признаюсь, то, что вы рассказали… это весьма, весьма, хм, неожиданно, не побоюсь сказать, – и добавил, почти шёпотом: – Чем чорт не шутит…

 

Явился вызванный штабс-капитан, и мы с ним покинули кабинет генерал-майора Егора Ивановича Чирикова, офицера по особым поручениям. Мы снова пошли по серому коридору мимо массивных дверей. На этот раз здесь было оживленнее. Идущий навстречу симпатичный черноволосый офицер окинул меня удивленным взглядом, задав немой вопрос Витковскому; из одного из кабинетов вышел высокий лысоватый офицер с бумагами в руках; третий обогнал нас с восторженным возгласом: «Неужели столь очаровательная дама почтила нас своим присутствием!»

 

Спустились по лестнице на первый этаж, штабс-капитан галантно принёс откуда-то стул и усадил меня. Полчаса спустя прибыла закрытая карета, запряженная парой лошадей, он помог мне войти, сам устроился рядом, кучер тронул лошадь, и мы отправились в путь. Снова в путь…

 

 

Глава 9. Письмо

 

Штабс-капитан оказался весьма неразговорчивым, и поначалу все мои попытки завести светскую беседу закончились провалом. Возможно, у него имелось служебное обязательство не вступать в разговоры. Задумалась о Бочарове, как он там, в Питере? Что делает и что думает обо мне? Понятно, что мысли его не очень хороши. Верно, проклинает меня и жалеет, что не сдал в полицию? Правильно ли я поступила? Что-то ещё не давало покоя, но не могла понять что. Лошади скакали, карета покачивалась, и я не заметила, как задремала. Проснулась в тишине и одиночестве, экипаж стоял на месте. Выбралась наружу – на улице похолодало и стемнело, напротив светились окна какого-то длинного одноэтажного дома.

 

– Кипень, почтовая станция, меняем лошадей, – коротко сообщил подошедший штабс-капитан.

 

Зашла на станцию. Здесь было тепло, гудела круглая печь, пахло снедью. Очень хотелось есть, но у меня не было денег.

 

– Не желаете ли чаю? – спросил вошедший в комнату смотритель.

 

– Нет, благодарю, – отказалась я, проглотила слюну и вернулась в холод.

 

– Скоро ли поедем? – спросила у Витковского.

 

– Сей же час, как только запрягут, мадам.

 

Наконец все было готово, и мы продолжили путь. Свежие лошади бодро тянули экипаж, потряхивающий нас, пассажиров, на рытвинах и кочках дороги. Чтобы заглушить беспокойство и думы, снова принялась расспрашивать молчаливого штабс-капитана о жизни. Волей-неволей ему пришлось всё же вступить в беседу. Сначала он отделывался короткими ответами, но затем немного разговорился, и время потекло быстрее. Перед въездом в Гатчино снова заехали на почтовую станцию сменить лошадей. Городок тонул в холодной темноте, с которой почти тщетно боролись немногие уличные фонари да светящиеся окна. «На Мариинскую», сказала я штабс-капитану, и он, высунувшись из окна, отдал распоряжение кучеру.

 

В домике на Мариинской приветливо светились окна гостиной. Двери, после вопроса в духе «кого там принесло на ночь глядя», открыла горничная Степанида, смутилась, увидев меня, затем, не скрывая удивления, уставилась на штабс-капитана, стоящего за моей спиной.

 

– Елена Даниловна! Вот не ждали на ночь глядя… Кто это с вами?

 

– Штабс-капитан Витковский, офицер по особым поручениям, – галопом сообщила я, чувствуя себя коварной Медеей. – Евдокия Кирилловна дома?

 

– Где ж им быть, конешно, дома. Проходите, Елена Даниловна… и господин офицер, ваше благородие, проходите.

 

Из прихожей уже слышалось Дюшино «Кто там пришел, Стеша?». Подруга, не меньше, чем горничная, удивилась моему вечернему появлению в обществе офицера, но сохранила лицо и гостеприимство. Стеша, которую отправили ставить самовар, застыла на месте, пялясь на Витковского.

 

– Позже всё объясню, – шепнула я Дюше. – Мне нужно забрать кое-что.

 

– Стеша, подавай чай! – скомандовала Евдокия. – Вы останетесь на чай, господин офицер?

 

Горничная очнулась и направилась в буфетную, Витковский категорически отказался от чаепития, сославшись на срочность поручения, а я поспешила в комнату, где прежде ночевала. Корсет лежал там, где был оставлен – на полке в платяном шкапу. Вытащила письмо из секретного кармашка и прошла в столовую, где штабс-капитан с неподдельным интересом разглядывал висящий на стене натюрморт с яблоками Дюшиной работы. Вручила ему письмо, и он, распрощавшись, поспешил к экипажу. Проводила его, остановившись на крыльце. Через пару минут карета отъехала от дома и вскоре скрылась за поворотом, а я вернулась в дом в странном настроении – вместо желаемого облегчения какая-то тоска сдавила грудь, словно сделала что-то не то.

 

В столовой уже был накрыт стол. Три чашки крепкого чаю, пять пирожков с мясом, вазочка вишневого варенья – и стало немного лучше. Пока ела, две пары глаз напряженно следили за мной, ожидая момента, когда можно будет задавать вопросы, на которые я не смогу ответить.

 

– Лёля, душа моя, – не выдержала Дюша, когда я взялась за шестой пирожок, – что это за офицер для особых поручений, такой красавец? У тебя с ним роман?

 

– Нет, что ты, Дюша, исключительно деловые отношения, – пробормотала я.

 

– Деловые? Так я тебе и поверила.

 

  Степанида выразительно хмыкнула, за что тотчас была отправлена хозяйкой готовить постели.

 

– Поверь, Дюша. Я только сегодня впервые его увидела и вряд ли увижу снова. Просто нужно было кое-что ему отдать, чтобы он передал это в… нужные руки. Не могу тебе всего рассказать, когда-нибудь потом, со временем. Я поживу у тебя… недолго?

 

Я бы рассказала ей о Сергее, но сейчас и о нём было трудно говорить. Подруга надулась, но упрекать вслух не стала, лишь заметив, что у меня вечно имеются какие-то секреты. Разговор перетёк на знакомые темы: о том, кто чем занимается из товарок по институту и кому повезло удачно выйти замуж; о вечном Дюшином женихе, соседе Семене Прокопьевиче, которому она отказала, и который не оставлял надежды; о размерах шляпок и моем новом прекрасном попелиновом платье. Так и проболтали до позднего вечера. Я всё же не удержалась и призналась, что в ближайшее время рассчитываю поправить свои денежные дела.

 

– Это как-то связано с офицером по особым поручениям? – спросила сметливая подруга.

 

Я молча кивнула.

 

– Ты ввязалась в какие-то опасные дела, Лёля, – помолчав, подвела итог Дюша.

 

Да, я ввязалась в опасные дела, в которых ничего не понимала, не могла разобраться, кто есть кто, и какие цели преследует каждый. Позже вечером, лёжа в постели, думала об одном из этих субъектов, который ныне был мне ближе и дороже всех прочих, но столь же непонятен, как все остальные. Ночью приснилось, что он обнимает меня – сон был настолько ярок, так реален, что, проснувшись в жарком поту, шарила по кровати в попытках найти его и удивлялась, отчего никого нет рядом. С утра пойду к нему, пойду к нему, повторяла я, но, придя в себя, отбросила эту идею – вовсе не следует с ним встречаться, да и где он теперь? В Питере, у себя на квартире? Вернулся в Гатчино дневным поездом? Что он делал после моего побега? Пробовал догнать? Злился? Ещё раз поехал в Коломну искать мою мифическую подругу и ридикюль с письмом? Встретился с Прохором, а то и с самим мессиром? Теперь я им вовсе не нужна – письмо доставлено в должное место. И тюрьма, надеюсь, мне более не грозит, хотя нельзя от неё зарекаться. Конечно, хочется узнать, какую роль Бочаров играл в этой истории, но я не стану пытаться удовлетворить своё любопытство. Что было, то прошло. На днях нужно снова посетить генерал-майора Чирикова на предмет получения вознаграждения за непростую полную опасностей доставку письма. На этот счёт меня терзали смутные сомнения – получу ли я эти деньги, ведь обещал их господин N, Николас, а где он сейчас – неведомо, хотя, верно, служит по тому же ведомству, что и генерал-майор.

 

На следующий день, пасмурный и ветреный, я не могла сидеть на месте уже с утра, снедала жажда действия. Хотелось поспешить на Дворцовую к генерал-майору Чирикову и уведомить его об обещанном вознаграждении, пока железо горячо, и обо мне ещё помнят. Хотелось по-шпионски пробраться к дому Бочарова – хотя, я же решила избегать встреч с ним, хотелось… Эх, если бы сейчас я была при деньгах, только меня здесь и видели мессир, Бочаров, следователь и иже с ними. В конце концов собралась в Питер, заняла денег у Дюши, не слушая её уговоров отсидеться хотя бы денёк, и заспешила на девятичасовой поезд. Времени оставалось мало, и я решила отдаться на волю судьбы: не успею сегодня, значит, поеду завтра.

 

Едва вышла за ворота, порыв ветра ударил в лицо, подхватил полы пальто, попытался сорвать шляпку, но машинка point d’arret успешно выполняла свою задачу. Улица была почти пуста, встретились лишь пара прохожих, да на углу Мариинской обогнала пролётка. Извозчик неожиданно притормозил рядом со мною, спросил хрипло:

 

– Куда вам угодно? Садитесь, барыня, подвезу.

 

– Что-то ты такой услужливый? – удивилась я.

 

– Так утро, пятница, народу никого, а зарабатывать надо.

 

– Детишки плачут? – съязвила я.

 

– Плачут, а как же без этого. Садитесь, барыня. Ежели вы на станцию, так поезд вот-вот отправится. Домчу с ветерком.

 

Значит, судьба успеть, да и ветер такой, что сбивает с ног, подумала я, забралась в пролётку, и мы поехали. Не сразу сообразила, что извозчик едет не совсем в сторону станции, о чём и сообщила ему.

 

– Там, барыня, яма на дороге большая, так я в объезд. Не беспокойтесь, доставлю ко времени.

 

Схожу с ума или мне знаком этот голос, в котором вдруг пропала изначальная хрипота? Лошадь, погоняемая извозчиком, перешла на очень бодрый галоп.

 

– Остановись, я сойду! – засуетилась я.

 

– Не извольте беспокоиться, барыня, – как ни в чём не бывало ответствовал извозчик.

 

Пролетка летела, ныряя в рытвины и подпрыгивая на кочках дороги, что вела в сторону леса. Я вскочила с места, шлёпнулась обратно, не удержав равновесие, встала опять, промелькнул последний дом на улице, извозчик оглянулся, выругался, я зажмурилась и спрыгнула, упала лицом, встала на четвереньки, поднялась, подкашивались ноги, во рту песок и вкус крови. Пошла, шатаясь, но была остановлена резко и безжалостно ударом по голове и лишилась чувств.

 

«Мадам, очнитесь, мадам!» Открыла глаза, мутная пелена немного рассеялась, передо мной маячило лицо, совсем незнакомое. «Как вы себя чувствуете?» – услышала как сквозь подушку.

 

– Нет, не убивайте меня, я ничего не знаю! – закричала я, плохо слыша свой крик.

 

– Успокойтесь, я не намерен вас убивать. Вы сможете подняться?

 

– Не могу, – простонала я, не чувствуя своего тела. – Не убивайте…

 

Я заплакала, от слёз все стало мутным, незнакомое лицо растворилось в падающих небесах. Потом меня подхватили и усадили в экипаж. Я пыталась сопротивляться или считала, что пыталась. О чём-то спрашивали, пока вели к дому, высадив из пролётки. Пришла в себя в постели, с первой мыслью «неужели я до сих пор болею в доме инженера Бочарова?» Оглядевшись, с облегчением убедилась, что нахожусь в знакомой комнате Дюшиного дома. Вот платяной шкап и натюрморт с яблоками Дюшиной работы, обои в полоску и занавески в цветочек. Забинтованная голова болела, слегка покачивались стены. Вспомнила все последние события – дорога на станцию, извозчик с голосом Прохора, на приглашение которого откликнулась по собственной глупости, прыжок из пролётки и незнакомое лицо надо мной. Кто это был? Почему я до сих пор жива и как снова оказалась у Дюши? Нужно позвать кого-нибудь и расспросить. Отворилась дверь и вошёл… знакомый доктор, Иван Гаврилович, а следом за ним подруга Евдокия.

 

– Елена Даниловна, если не ошибаюсь, – сказал доктор со своей обычной улыбкой, – что-то вы зачастили с недугами…

 

– Здравствуйте, Иван Гаврилович.

 

– Как самочувствие? Головокружение, боль, тошнота?

 

Я призналась, что голова и болит, и кружится, но не слишком сильно.

 

 

– Вас спасла штуковина, вставленная в вашу шляпку, она приняла на себя часть удара, да и волосы помогли. Такие красивые густые волосы!

 

– Point d’arret! – воскликнула я.

 

– Контролирующая точка… забавно, прямо с точку.

 

– Доктор, долго ли мне лежать?

 

– Думаю, два-три дня, и вы почувствуете себя гораздо лучше. Но сейчас лежите и старайтесь не волноваться. Евдокия Кирилловна обещают уход и внимание…

 

– Разумеется, доктор, уход и внимание, все будет… – зачастила Дюша.

 

– У вас удивительно добросердечные… друзья, – перед уходом прошептал лекарь, наклонившись ко мне.

 

Я поняла, что краснею.

 

– Вам кажется странным, что я… попадаю к друзьям в нездоровом виде? Но я вовсе в том не виновна, это всё случайности, мне самой кажется это… неправильным.

 

– Помилуйте, Елена Даниловна, я вас ни в чём не виню. Выздоравливайте, я ещё зайду к вам.

 

С этими словами он ушёл, а я закрыла глаза и озадачилась вопросом, не сообщит ли он Бочарову, что я здесь. Или Сергей всё знает, поскольку общается с Прохором или с самим мессиром? Как могла я так расслабиться, увериться, что всё закончилось? Нет, не стану думать о нём сейчас.

 

Тёплая рука легла на мою руку, я вздрогнула и открыла глаза. Дюша! Моя милая подруга!

 

– Дюша, расскажи, кто меня привез к тебе?

 

– Лежи и отдыхай, душа моя, доктор сказал, тебе не нужно волноваться.

 

– Я буду волноваться от неизвестности…

 

– Да я сама толком ничего не знаю. Ты утром ушла, а вскоре к дому подъезжает пролётка, какой-то человек тебя под руки выводит, голова в крови, лицо поцарапано…

 

– И руки, должно быть…

 

Я посмотрела на свои ладони – все в царапинах и пахнут карболкой. Удивительно, что, прыгая из пролётки, несущейся на полной скорости, я ничего себе не сломала.

 

– Да, и руки, – со вздохом подтвердила Дюша. – Уложили тебя и послали за доктором. Он перевязку сделал, хотел тебя в больничку везти, но ты отказалась. Потом уснула. Вот и всё.

 

– А кто, кто меня привез?

 

– Откуда ж я знаю. Какой-то человек, вовсе незнакомый. Сказал, что на тебя напал грабитель… Сроду у нас тут грабителей не бывало… По домам, бывает, воруют, но чтобы на улицах средь бела дня нападали… Говорила я тебе, Лёля, – ввязалась ты в опасные дела. Возле дома целый день обретается какой-то человек, вернее, два – один до полудни бродил, а второй его к вечеру сменил.

 

Я вскочила на постели, закружилась голова.

– Где он сейчас?

 

– Вот, напрасно сказала, – засуетилась подруга, – лежи, не беспокойся, он просто ходит вокруг, да сидит у палисада.

 

– Втянула я тебя в историю, ты прости меня, – пробормотала я, опускаясь на подушку – Позже тебе всё расскажу. Сейчас сама не совсем понимаю.

 

– Сколь тебя знаю, вечно ты в секретах, – повторила своё Евдокия. – Ладно, Лёля, расскажешь, а живы будем – не помрём. А эти, что бродят вокруг, сдаётся мне – охрана.

 

– Думаешь, охрана?

 

– Думаю. Если бы хотели тебя похитить, за день бы, верно, управились. Укладывайся, Лёля. Стешка куриного бульону принесет.

 

– Спасибо, Дюша, но не нужно, я не смогу ничего съесть.

 

Она ушла, а я встала и пошатываясь, добралась до окна. Часы показывали половину седьмого, совсем стемнело, и как я ни пыталась разглядеть кого-нибудь возле дома, мне это не удалось. Легла с чувством, что нахожусь в осаждённом замке, как в романах Вальтера Скотта.

 

 

Глава 10. Под надзором

 

Проснулась ночью резко и страшно, бешено билось сердце. В окно стучали, не сразу поняла, что это бьётся о стекло ветка липы – Дюша давно ворчала, что нужно её отпилить. Но проснулась я не от стука, а от вдруг ясно вспомнившегося разговора с незнакомцем, когда он вел меня к пролётке. Он спросил про офицера, что сопровождал меня в Гатчино, когда и как он уехал, а я ответила, что уехал он сразу же, забрав письмо. Стало быть, мой спаситель не случайный прохожий? Витковский уехал вчера, точнее, уже позавчера, давным-давно должен быть в Питере, а письмо – у генерала. Напал на меня Прохор, это явно был он – замаскировался шапкой, надвинутой на глаза, бородой, – а я, глупая девица, не узнала его. Значит, мессир не прекратил охоту – он ведь не знает, что у меня уже нет письма! Но как Прохор выследил меня и успел перевоплотиться в извозчика? Кстати, неплохо сыграл роль, хоть в театр зови! И что с ним теперь? Вероятно, сбежал. А мессиру обо всём доложил Бочаров? Неужели Сергей следовал за мной в Питере на Дворцовую и дальше, в Гатчино? Получалось, что именно так: выследил и доложил. Почему, почему жизнь ничему не учит меня? Как я глупа и наивна! Снова поддалась на обман. Понадеялась что-то изменить, получив вознаграждение за простое, казалось бы, поручение! Теперь не о том нужно думать, а как живой остаться или, в лучшем случае, снова в тюрьму не угодить! Выбралась из постели, подошла к окну. Ветка упрямо билась, словно просила пустить в дом. Интересно, сидит ли где-то в засаде тот человек, о котором говорила Дюша? И чей он человек? Мессира? Как пишут в романах, холод ужаса и отчаяния сдавил мне грудь. Доплелась до кровати, легла, но долго не могла заснуть в смятении от мыслей и страхов. Утром по стеклу снова застучало, но на этот раз капли, а затем и потоки дождя. Несмотря на бессонную ночь мне всё же стало легче – голова уже не кружилась, хоть и болела. Облачилась в Дюшин халат и села к окну – наблюдать за дождем и, возможно, соглядатаем. Если он ещё здесь, верно, промок насквозь. Или прячется где-то под крышей. Либо ушёл, отозвали его. Стукнули в дверь, и вслед за стуком явилась Стеша, принесла кувшин с водой для умывания.

 

– Проснулись, барышня? Давайте, я вам полью.

 

Я осторожно умылась и принялась рассматривать свою физиономию в круглое зеркало на туалетном столике. Зрелище было довольно плачевное: всё лицо в царапинах, особенно пострадал нос, губы распухли, под глазом что-то похожее на синяк. С таким лицом и в Дюшиной гостиной не показаться, не то, что в Питер ехать.

 

–  Как же вас так угораздило, барышня? – сочувственно спросила горничная и, помолчав, добавила: – Однако, ежели поразмыслить, то кабы не я, убил бы вас этот варнак до смерти.

 

– Это как? При чём здесь ты? – я с изумлением уставилась на Стешу.

 

– А вот так, – горделиво ответствовала она. – Когда вы на станцию ушли, я во двор вышла, и вдруг подъезжает тот господин верхами…

 

– Какой тот? – спросила я.

 

– Так тот, что вас потом обратно привёз, побитую… Но я тогда еще не ведала, что это тот господин. Так вот, подъехал и спрашивает: – «Скажи-ка, девка, вчера приезжали к вам офицер с барышней?» Я говорю: – «Приезжали, как есть, приезжали». «А офицер, он что, остался ночевать у вас?» – спрашивает тот. «Нет, конешно, как можно, – говорю я, – тут же и уехал, ни отдохнув, ни лошадкам отдыху не дав». «В котором то было часу?» – «В потёмках уже, только отужинали, около семи». «А барышня осталась?» – спрашивает он. «Остались. Барышня – хозяйкина товарка».

 

– И что было дальше? – нетерпеливо спросила я.

 

– Так знамо, что… я возьми, да и скажи: «Нынче барышня Елена Даниловна на станцию подались, к пароходу». Он рукой махнул и поехал… за вами, стало быть, следом.

 

– Значит, «тот господин» приезжал, чтобы убедиться, что мы благополучно добрались до места, и штабс-капитан уехал? – пробормотала я.

 

– Что вы говорите, барыня? – переспросила Степанида.

 

– Неважно. Скажи-ка, ты видела, что у дома кто-то дежурит?

 

– А как же… и вчера двое попеременно ходили, и нынче с утра уже бродит.

 

– И ночью тоже дежурил?

 

– Про ночь не знаю, спала, а с утра раненько уже бродил. Думала, может, покормить его? Хоть злодей, хоть заступник, всё одно без еды туго.

 

– Думаешь, злодей?

 

– Кто ж его знает? Хозяйка верит, что заступник. А вы как считаете?

 

– Не знаю, может, и заступник. Спасибо тебе, Стеша, ты, верно, и правда спасла меня.

 

Она гордо улыбнулась, сообщила, что сей момент принесет завтрак, ушла, не слушая мои уверения, что приду в столовую сама, и вскоре вернулась с подносом, на котором исходил паром пузатый чайник, и благоухали румяные свежие булочки. Мне было о чём подумать за чаем и позже.

 

Дождь лил целый день, то затихая, то обрушиваясь потоками. Время, казалось, остановилось, не происходило ничего. Я мучилась от неведения, засыпала, просыпалась, строила планы и отбрасывала их. Болтали с Дюшей. Каялась, что втянула подругу в такие невзгоды. Злодей-заступник сменился в полдень. Степанида попыталась вступить с одним из них в переговоры, поначалу безуспешно, но затем дело пошло, все люди – люди, чем бы они не занимались. После обеда пришёл доктор, принёс мазь для царапин. Ночью спала – выпила вечером сонное снадобье. На следующий день снова дождило. Нужно собраться с силами и уходить, унести от Дюшиного дома возможную опасность. Решила переждать ещё день, когда доктор снимет повязку с головы, а затем – в путь, пойти туда, неведомо куда, найти то, незнамо что. Впрочем, почему незнамо – хочешь-не-хочешь, в Петербург, за деньгами, а там как бог даст.

 

Принялась строить план побега, которому не суждено было осуществиться, потому что на другой день ближе к полудню у палисада остановилась пролётка, из неё вышел очередной незнакомый человек в партикулярном платье, отпустил извозчика и зашёл в дом. Я наблюдала за его прибытием в окно, с дрожью гадая, кто он такой. В комнату влетела Дюша, за её спиной, как обычно, маячила горничная.

 

– Лёля, приехал какой-то полицейский чин, спрашивает тебя…

 

– Ва-ажные… – добавила Стеша.

 

– В гостиной ждёт…

 

– Сказали, если не можете выйти, сюда зайдет.

 

– Лёля, что же такое делается?

 

Вот всё и разрешилось…

 

– Выйду, – сказала я, взглянув в зеркало.

 

Царапины на лице затянулись, оставив ли подсохшие полосы, нос приобрел природную форму, синяк под глазом побледнел. Припудрила раны, покрыла перевязанную голову шалью и пошла на заклание. В гостиной полицейский чин поднялся со стула в приветствии. Не так уж и важно он выглядел – ростом не высок, худощав, приглаженные редкие рыжие волосы.

 

– Прошу остаться только Елену Даниловну, – заявил он.

 

Дюша вспыхнула, но покорилась. Вышла, утащив за собой Степаниду. Несомненно, будут слушать под дверью. Я села на стул, чин устроился напротив.

 

– Капитан Сухарев Константин Петрович, служу по особым поручениям в известном вам ведомстве.

 

– Но представились как полицейский, Ваше высокоблагородие. И не в мундире…

 

– По веским причинам вынужден. Можете взглянуть на документ.

 

Взглянула и облегченно вздохнула.

 

– Имею к вам несколько вопросов, существенно важных, – продолжил Сухарев, доставая из кармана сюртука записную книжку и карандаш.

 

– Да, конечно, спрашивайте.

 

– Для начала коротко обрисую, так сказать, картину событий нескольких последних дней.

 

Сказав это, Сухарев заглянул в свою книжку, затем пронзительно уставился на меня, словно ожидая, что обрисовывать картину следует мне.

 

– Ужасные события, – промямлила я.

 

– Так вот. Девятнадцатого ноября сего года вы выехали из Петербурга в сопровождении штабс-капитана Витковского в направлении Гатчино, то есть, в данное место, – он выразительно ткнул пальцем в сторону пола, словно отметил «данное место» флажком на карте. Я кивнула.

 

– Вы следовали по тракту через почтовую станцию Кипень, где остановились сменить лошадей. Около семи часов пополудни вы прибыли в данное место, передали пакет штабс-капитану, и он тотчас отбыл. Так это было? Или не так?

 

– Именно так. Господин штабс-капитан спешил, чтобы передать… пакет генералу… генерал-майору. Уехал сразу же.

 

– Понятно. Вы остались здесь.

 

– Да, в этом доме живёт моя хорошая знакомая.

 

– На следующее утро на вас напали…

 

– Да, напал извозчик, все так и было. Но я не понимаю, что вы хотите узнать.

 

– Сейчас поймете. Дело в том, что штабс-капитан Витковский с тех пор не вернулся, он бесследно пропал и до сих пор не найден.

 

Я вскочила со стула, прижала ладони к щекам.

 

– Как пропал?! Он уехал живым-невредимым…

 

– Вы уверены в этом?

 

Я уставилась на него, охваченная поистине праведным гневом. Видимо, гнев сей так выпукло отразился на моей физиономии, что Сухарев бесшумно похлопал в ладоши и торопливо сказал:

 

– Успокойтесь, Елена Даниловна. Сие был всего лишь вопрос.

 

– Но я пока ещё в своем уме и памяти! Штабс-капитан уехал через четверть часа после приезда! Зачем ему было здесь оставаться, если его ждал генерал! А кучер? Кучер тоже пропал?

 

– И кучер, и экипаж. Соблаговолите ответить ещё на один вопрос.

 

– Извольте, задавайте, – буркнула я, опускаясь на стул.

 

– Куда вы направлялись на следующее утро?

 

– На станцию, к поезду.

 

– Хотели уехать в Петербург?

 

– Да, именно туда следует поезд.

 

– С какой целью вы хотели ехать?

 

– С целью…

 

Я замолчала, потому что не могла сообщить этому Сухареву про две тысячи рублей.

 

– С целью пройтись по магазинам, – сказала я, на что он лишь иронически хмыкнул.

 

– Почему это вас… удивляет? Мне нужно было купить платье и еще кое-какие вещи. Разве вы никогда не бываете в магазинах? Не покупаете одежду? Шьете на заказ?

 

– Хм… покупаю, но не при таких же обстоятельствах, – он смутился, но тотчас оправился: – Это не имеет отношения к делу, мадам. Значит, вы отправились за покупками?

 

– Да.

 

– И по каким-то причинам на вас напал извозчик, ударил по голове…

 

Что он знает о Прохоре и где этот мерзкий Прохор? Что, если это он убил Витковского и вернулся, чтобы убить меня? По заданию мессира… Или Витковский сбежал с письмом, чтобы передать его мессиру?

 

– Узнайте у него самого по каким причинам! Его поймали? Или сбежал? – возмутилась я. – А тот человек, что спас меня? Кто он?

 

Сухарев помолчал, буравя меня взглядом, затем сказал:

 

– К прискорбию, так называемого извозчика нет в живых.

 

– Как это нет в живых?

 

– Да так! – почти рявкнул Сухарев. – Когда штабс-капитан исчез, в Гатчину были отправлены на поиск люди, и унтер-офицер, последовавший за вами, спасая вас, нанес этому, так называемому извозчику роковой удар.

 

Вот оно что! И Прохора больше нет! Земля ему пухом! Почему-то я совсем не расстроилась из-за рокового удара унтера.

 

– Вы так всполошились, господин капитан, жалея, что ваш унтер спас меня?

 

– Нет, что вы, Елена Даниловна. Просто очень скверное дело. Штабс-капитан исчез, злодей убит… Не говоря уже о господине Камышине.

 

– Вы хотите сказать, что это я всех убила?! – взвилась я в отчаянии.

 

– Нет, не хочу, но, согласитесь, все эти люди находились рядом с вами.

 

– Вернее, я рядом с ними, сама того не желая!

 

–  Ещё один вопрос, мадам, если я не слишком утомил вас.

 

– Задавайте, господин Сухарев.

 

Всё-таки «приятнее», когда тебя опрашивают не как обвиняемую, а как жертву. Хотя, лучше не бывать ни в той, ни в другой роли.

 

Он полистал свою записную книжку.

 

– Тринадцатого ноября сего года вы совершили дерзкий побег с посещения места преступления.

 

– Я не совершала ни преступления, ни побега. Меня… похитили!

 

– Предположим, что так. Заметьте, я не предъявляю обвинений, – кивнул Сухарев. – Итак, вас похитили из квартиры. Кто-то из так называемых похитителей был вам знаком?

 

– Тогда, разумеется, нет, – сказала я. – Но одним из них был позавчерашний извозчик-злодей.

 

– Понятно. А другие? Сколько их было? Вы можете их описать?

 

– В квартире было двое. Другого описать не могу, он больше не появлялся. Меня привезли в какой-то дом. Там был третий, он назвал себя мессиром. Высокий, с густыми русыми волосами и темными глазами. Одет во что-то темное.

 

–  Что он хотел от вас?

 

– Хотел письмо, то самое, которое я отдала штабс-капитану. Больше я ничего не знаю. Потом мне удалось сбежать.

 

Он заставил меня описать побег и всё, что произошло дальше. Я рассказывала об этом, кажется, в третий раз за последнее время, разве что, в очередном варианте. Снова пришлось, волей-неволей, упомянуть и о Бочарове. Сухарев слушал, делал заметки в своём блокноте, задавал уточняющие вопросы. Когда я закончила очередное своё повествование, он захлопнул книжку и сказал:

 

– Надеюсь, вы понимаете, Елена Даниловна, что до сих пор подвергаетесь опасности? Потому к дому поставлен пост охраны. Вам не следует покидать этот дом ни под каким предлогом, иначе придётся препроводить вас в камеру заключения, дабы пресечь любую таковую возможность.

 

– Нет-нет, не нужно в камеру! Никуда не выйду из дома! Клянусь! – воскликнула я.

 

– Если к вам каким-то образом поступят сведения о штабс-капитане Витковском или о так называемом мессире, будьте любезны тотчас сообщить об этом одному из охранников.

 

Какие мне могут поступить сведения? Впрочем, не стала спорить и согласно кивнула.

 

– Засим, позвольте попрощаться и еще раз напомнить об осторожности.

 

Он коротко кивнул и вышел. Дверь, закрывшаяся за ним, распахнулась через несколько минут – в гостиную ворвались Дюша и Стеша с расспросами.

 

 

Глава 11. Мессир

 

Резко похолодало, мокрые после дождей стволы и ветви деревьев покрылись тонкой ледяной коркой. Упрямая липовая ветка прилипла к стеклу. Лежала, листала «Отечественные записки» – доктор Иван Гаврилович принёс журнал, узнав, что я любительница чтения. Принялась за повесть некой Ольги Н. про коренного, но праздного петербуржца, приехавшего в деревню – повесть так и называлась «Деревня», – но, читая, наполовину не понимала о чём – мысли витали в иных местах. Доктор освободил мою голову от повязки, вытащил нитки из раны и сказал: «Вот вы и снова красавица, Елена Прекрасная…». Я благодарила его, чувствуя себя виноватой и перед доктором, и перед подругой, и даже перед инженером Бочаровым – ведь он любил меня – знаю, что хоть немного, но любил, заботился и, может быть, даже спасал… но всё же предал. Наряды куплены на его деньги – хотя, по большому счёту, я с ним расплатилась. Я в долгу перед Евдокией за врача и заботы, а мне причитается от ведомства, из-за которого лежу здесь, израненная телесно и душевно, поэтому следует попытаться получить то, что мне было обещано. Не лежать, лелея свою красоту и свои беды, а действовать, хоть и обещала капитану Сухареву не высовываться. Узнать, что случилось со штабс-капитаном Витковским и его кучером также бы не помешало, ведь они тоже пострадали из-за злосчастного письма. Мысль о кучере вертелась в голове – никто никогда не обращает внимание на лица кучеров, извозчиков, слуг. Я не узнала в извозчике замаскированного Прохора, так отчего бы Прохору и не быть тем кучером, что вез нас с Витковским в Гатчино? Но если то был он, как и когда он мог узнать о поездке? Не генерал же Чириков его отправил? Мысль была нелепа, но потянула следом другую – кто-то, кому письмо было опасно, что-то видел или слышал. Кто-то там, в Главном штабе? От этой мысли я похолодела. Нет, этого не может быть! Получалось, что, как ни крути, нужно ехать в Питер, несмотря на опасность и угрозы. Отложила журнал и принялась строить план.

 

Вечером вышла во двор, закутавшись в теплый платок. Уже знакомый охранник, унтер-офицер Саврасов, сидел на лавке у палисада, покуривая папиросу. Время от времени он и его утренний напарник заходили в дом, грелись, Степанида поила их чаем и подносила по рюмке водки, от которой они упорно отказывались, но втихаря выпивали – не удовольствия ради, а токмо, чтобы уберечься от простуды. Они обжились, насколько это было возможно, а в пустой конюшне стояли их лошади, которые тоже несли своё дежурство. Я подошла к охраннику и сказала, что имею важное сообщение.

 

– Рассказывайте, – кивнул унтер, взбодрившись.

 

– Вам не могу, Саврасов, мне нужно лично сообщить.

 

– Вам не велено выезжать, сообщите мне, я передам.

 

– Нет, не могу, – упрямо сказала я. – Мне необходимо самой встретиться с вашим начальством. Вы же сменяетесь с утра, вот и доставьте меня завтра в Питер. Под вашей охраной я спокойно доберусь, на поезде. Пожалуйста, Саврасов, миленький, золотой! С вами не будет страшно… Вы же вооружены!

 

Коротко говоря, уговорила-умаслила унтера – он согласился сопроводить меня в Петербург.

 

Назавтра наледь на деревьях подтаяла, но теплее не стало. С утра принялась за сборы. Загримировала следы царапин на лице, Степанида уложила мне волосы, чтобы не было видно выстриженного места вокруг раны на голове. Дюша, ворча из-за моего отъезда, выделила тёплую шаль. Вышли с унтер-офицером из дому в четверть девятого, пошли пешком. Над крышами и черными деревьями лениво расползались лучи рассвета. Первые шаги по улице дались нелегко – изрядно ослабла за дни леченья и безделья, да и воспоминание о Прохоре-извозчике не добавляло сил. Пришлось подхватить под руку не на шутку смутившегося унтера. На станции весело пыхтел паровоз, горько и вкусно пахло печью и железом, пассажиры рассаживались по вагонам. Приобрели билеты в третий класс – жестяные жетоны, заскочили в вагон, нашли свои места – я забралась подальше, к окну, Саврасов устроился напротив. Вскоре кондуктор объявил отправление и принялся тушить свечи в фонарях вагона. Оглушительно взревел гудок, серый дым пронесся мимо окон, пробираясь запахом внутрь, вагон дернулся и задвигался, застучал по рельсам. Я прикрылась шалью, в который раз мысленно повторяя, что и как буду говорить генерал-майору или какому другому чину, к которому удастся попасть. Пошёл снег, сначала мелкий, затем крупный, снежинки зашуршали по стеклу, сдуваемые движением поезда и паровозным дымом. Кто-то опустился рядом на лавку, и мужской голос произнес:

 

– Вот вы и попались, Елена Даниловна…

 

Я вздрогнула и первым делом кинулась взглядом к Саврасову – унтер спал, сказалась бессонная ночь на посту, – и лишь потом повернулась к вновь прибывшему соседу. Бочаров, а это был он, сказал:

 

– Доброе утро, мадам. Куда направляетесь на этот раз?

 

– Доброе утро, сударь. В Питер, разумеется, ведь поезд идёт туда, не правда ли?

 

– Несомненно, – подтвердил он. – По какой надобности?

 

Тон холоден и насмешлив, что вовсе не удивительно. С другой стороны, ведь это он предал меня, а я всего лишь действовала по обстоятельствам. «Что происходит, сударыня?» – раздалось напротив – проснулся унтер Саврасов, сонно и грозно взирая на инженера. Его правая рука скрылась под пальто. Я успокоительно кивнула:

 

– Это знакомый инженер. Он едет на службу. Ведь так, господин Бочаров?

 

– Именно так, мадам, – подтвердил инженер, лучась от сарказма. – Ваш новый поклонник? – кивнул он в сторону Саврасова.

 

– Почему бы и нет? – в тон ответила я.

 

– Отчего же вы, ваше благородие, едете третьим классом? – поинтересовался унтер, переводя настороженный взгляд с инженера на меня и обратно.

 

– Так получилось, – отрезал Бочаров.

 

– Видимо, не выплатили жалование, – предположила я.

 

– Как давно вы в Гатчино? – спросил он.

 

– Разве вы не знаете?

 

– Нет, не знаю. Ничего не знаю о вас с того дня, когда вы… – он помолчал, взглянув на Саврасова, который сейчас походил на сторожевого пса, готового к прыжку, затем продолжил: – в спешке покинули… нас, безо всяких объяснений.

 

– У меня были на то веские причины.

 

Отчего-то я совсем не боялась его, и даже не потому, что рядом сидел вооруженный унтер. Я была рада видеть Сергея, пусть и рассерженного, и надменного, и с претензиями.

 

– Елена Даниловна, полагаю, нам нужно кое-что обсудить, – сказал вдруг он, серьезно, без тени иронии или злости, что только что звучала в его голосе.

 

Огляделся, снова посмотрел на Саврасова, спросил:

 

–  Ваш попутчик не мог бы на короткое время оставить нас?

 

Паровоз дал гудок и начал сбавлять ход – подъезжал к станции. Саврасов сурово взглянул на инженера.

 

– Нет, Ваше благородие, сие невозможно.

 

Полагаю, он намеревался задержать Бочарова по прибытии в Петербург.

 

– Почему? – спросил инженер.

 

Саврасов промолчал, видимо, полагая, что имеет право не отвечать на подобный вопрос, вполне справедливо.

– В таком случае, может быть, Елена Даниловна соблаговолит пересесть… вон туда.

 

Он указал на пустующие скамьи напротив. Я была бы не против поговорить с ним тет-а-тет.

– И это никак невозможно, Ваше благородие, – отвечал упрямый Саврасов.

 

Бочаров вздохнул, озадаченно пожал плечами.

 

– Это ваш драбант, мадам?

 

– Как вы нашли меня здесь, в третьем классе? – ответила я вопросом на вопрос.

 

– Заметил вас у поезда.

 

– Вы каждый день ездите туда и обратно?

 

– Нет, не каждый. Но не подозревал, что вы обретаетесь в Гатчино. Проживали у своей знакомой?

 

– Да, у товарки по институту.

 

Неужели не подозревал? Лжёт или говорит правду? Сообщил он мессиру или нет? Как мне хотелось спросить его напрямую, в лоб, но мешало присутствие унтера Саврасова. Мешало и помогало в одно и то же время. Если Бочаров в чём-то виновен, пусть его разоблачат без меня, я не стану в этом участвовать.

 

Он задал еще несколько пустых вопросов, я так же пустяково ответила, а затем мы оба замолчали и так продолжалось до конца пути. Саврасов более не сомкнул глаз, наблюдая за Бочаровым.

 

– Когда мы сможем увидеться, Елена Даниловна? – спросил, прощаясь, Сергей.

 

Нужно ли мне видеться с вами, господин инженер? Скорее всего, нет. Лучше не знать всей правды о человеке, которого начинаешь любить, лучше оборвать всё и сразу.

 

– В театре, Сергей Николаевич, в театре, – ответила я, чуть не заплакав.

 

Петербург встретил холодом, ветер швырял пригоршни снежинок в лицо, Обводный канал покрылся тонким ледком. На площади перед станцией унтер Саврасов поймал извозчика. На Дворцовой разгульно царил ветер, холодом тянуло с Невы. Караульное помещение, куда нас с унтером впустили, показалось очень уютным – теплом тянуло от натопленной железной печки. Пришёл дежурный офицер, отпустил Саврасова и пригласил меня следовать за ним. Поднялась по лестнице и зашагала по знакомому уже коридору – решимость оставляла меня с каждым шагом – зачем я явилась сюда? Наивно надеяться, что мне заплатят, тем более, такую большую сумму – поставили охрану и на том спасибо.

 

Я настолько погрузилась в размышления, что чуть не проскочила мимо остановившегося у дверей кабинета офицера.

 

– Проходите, мадам.

 

Генерал-майор Чириков поднялся навстречу.

 

– Какое важное дело вновь привело вас сюда, Елена Даниловна Тихменева?

 

Я чуть не подпрыгнула на месте.

 

– Вы знаете… моё настоящее имя?

 

Впрочем, чему я так удивилась – ведь это разведка, мадам.

 

Генерал-майор с усмешкой кивнул.

 

– Кто устроил вам фальшивый паспорт, Елена Даниловна?

 

Я молчала, пытаясь собраться с мыслями. Опять и снова придётся упоминать Сергея, как это скверно, неправильно! Генерал вопросительно смотрел на меня. Наверно, думал: – «как же надоела эта бестолковая девица, зачем мы связались с женщиной?» Что ж, пусть будет бестолковая

 

– Я, право, не знаю… у меня меркантильный вопрос, не отниму у вас много времени, – выпалила я, оставив его вопрос без ответа. – У меня были вещи, в гостинице, которые мне хотелось бы забрать. И мой… подлинный паспорт. Кроме того, когда я соглашалась доставить то письмо, мне было обещано вознаграждение в сумме… две тысячи рублей.

 

– Ваш паспорт и вещи вернут, вам лишь нужно обратиться в полицейскую часть. Вознаграждение вам было обещано, но, увы, письмо так и не было доставлено.

 

– Но я же передала его штабс-капитану.

 

– Этого мы не знаем…

 

– Его так и не нашли?

 

– Нет, к сожалению.

 

– Мне очень жаль, но свою часть задания я выполнила: доставила письмо и передала его в руки вашего офицера! – выпалила я.

 

– Этому нет никаких доказательств, пока не будет найден штабс-капитан.

 

Я вспыхнула, но промолчала – увы, он был прав. Штабс-капитан исчез, и никакого подтверждения, что я отдала ему письмо, не было. И Евдокия не видела, как я его передавала.

 

– Это все вопросы, что привели вас сюда? – спросил генерал-майор и добавил, давая понять, что аудиенция окончена:

– Мы рассмотрим вашу… просьбу и уведомим в нужное время. Но я настоятельно советую вам не покидать дом, где вы живёте, что вы сделали, невзирая на указания.

 

Сегодня он вовсе не напоминал доброго дядюшку. Был озабочен и сердит. Как же мне было скверно, когда я вышла из генеральского кабинета.

 

В коридоре, что плавно поворачивался по кривой, нынче было безлюдно. Мы зашли за поворот, одна из дверей отворилась, из кабинета вышел и двинулся навстречу офицер, высокий лысоватый брюнет. Кажется, я видела его здесь прошлый раз. Когда он поравнялся со мной, посмотрела ему в лицо. По мне ответно скользнул короткий взгляд тёмных, почти чёрных глаз, и меня обдало холодом, словно ледяной ветер с Невы проник в коридоры штаба. Он прошёл мимо, я хотела, но боялась оглянуться.

 

– Кто таков офицер, тот, что только что прошёл? – спросила у сопровождающего,

 

– Полковник князь Мезенский, – отвечал он.

 

Полковник! Князь… но этого не может, мне показалось после треволнений последних дней. Показалось, но он так похож на мессира! Эти тёмные глаза и так же высок… Но у мессира были густые русые волосы и бакенбарды, а князь почти лысый! Парик и наклейки, грим, театральные уловки! Но нет, не может этого быть…

 

Я всё-таки оглянулась и столкнулась с ним взглядом – он стоял и смотрел мне вслед, но тотчас отвернулся и зашагал в своём направлении. Теперь я почти не сомневалась – это был он, мессир! Что он делает здесь, в ином обличье? Служит… а что же ещё?

 

– Господин офицер, мне нужно вернуться к генералу, срочно, – прошипела я и ринулась обратно по коридору.

 

– Мадам, куда же вы? – услышала за спиной.

 

Офицер догнал, зашагал рядом.

 

– Аудиенция окончена, мадам…

 

– Тише, не кричите! Меня примут ещё раз, возникло очень важное дело, – прошептала я.

 

В кабинете генерала не оказалось, как назло, он решил куда-то отправиться именно в сей момент. Я вышла в приёмную, офицер вопросительно смотрел на меня…

 

– Куда мог уйти генерал?

 

– Этого я не знаю, мадам. Идёмте, я провожу вас. Что вас так взволновало?

 

Не что, а кто, хотелось сказать мне. Что же делать? Сообщить офицеру про мессира и отправиться восвояси – пусть сами разбираются? Узнал ли меня мессир? Наверняка узнал – ведь он даже остановился, чтобы взглянуть вслед.

 

– Будьте так любезны, мадам, вам следует идти, – повторил офицер.

 

– Мне нужно сообщить господину генералу очень важную… новость.

 

– Вы только что изволили беседовать с ним.

 

– Но я позабыла… и вдруг вспомнила! Тот полковник, князь Мезенский, – это он, это важно!

 

Офицер непонимающе уставился на меня

 

– Господин полковник?

 

– Я непременно должна сообщить об этом генералу!

 

– Хорошо, подождите здесь, – сдался он.

 

Он вышел, и я осталась одна, металась из угла в угол, садилась и вставала, и в конце концов уже была готова покинуть приёмную, но дверь вдруг отворилась, я вскочила, надеясь на появление генерала, но то был совсем другой человек, тот, кого я ждала более всего, господин N, Николас.

 

– Здравствуйте, Элен.

 

– Здравствуйте, Николас!

 

Слёзы облегчения хлынули неудержимым потоком – неужели это он?

 

– Что вы, Елена Даниловна, полноте…

 

– Отчего же вас так долго не было? Мне пришлось… пришлось столько объяснять, вашему генералу, столько выслушать, столько пережить… – упреки потоком полились из меня вместе со слезами.

 

Николас достал откуда-то платок – как всегда, предупредителен, – подал мне.

 

– Вы много пережили, я вовсе не ожидал, что так получится, хотя, в нашем деле всего не предусмотришь. К сожалению, меня не было здесь всё это время, я прибыл с почтовой станции лишь полчаса назад. Но, к счастию, застал вас, здесь, в Главном штабе! Мы всё обсудим, но позже. Успокойтесь и расскажите, что произошло, когда вы вышли от генерал-майора. Что вы имели в виду, когда сказали: «Князь Мезенский – это он»?

 

– Князь Мезенский – это мессир, тот самый человек, что устроил мой побег и требовал отдать ему письмо – я узнала его, встретив в вашем коридоре! Тогда, в том доме, он не знал пароля, и я не поверила ему. У него были густые волосы и бакенбарды, а сейчас выясняется, что он лысый! Но то был он, я уверена. Он надел парик и накладные бакенбарды! У него где-то должен быть след от ушиба, я ведь бросила в него тазом…

 

Я спешила рассказать все и сразу, сумбурно перескакивая с одного на другое. Николас слушал, не перебивая, хотя, видимо, мало что понимал в моих словах.

 

– Князь видел вас в коридоре? Узнал? – спросил он, когда я замолчала.

 

– Думаю, узнал. Он остановился и посмотрел вслед. Я ведь обернулась.

 

Николас задумался, но коротко. Затем вскочил, бросил: – Ждите меня здесь, никуда не выходите! – и вышел. Вскоре явился юный прапорщик, объявив, что ему приказано охранять меня. Жаль, что не Саврасову. Не могла усидеть на месте – вскакивала, и вслед вскакивал прапорщик, раскрасневшийся от усилий и важности порученной миссии. Прошло почти полчаса, прежде чем вернулся Николас, отпустил часового и попросил рассказать обо всём, что произошло за последние недели – я в очередной раз повторила историю своих злоключений.

 

– Что вы думаете об этом? – спросила я, когда рассказ оборвался на сегодняшнем дне. – Кто убил господина Камышина? Куда пропал штабс-капитан? И кто таков князь Мезенский?

 

– Пока можно только предполагать, – помолчав, отвечал Николас, – но вы имеете право знать эти предположения в силу участия, которое приняли в этом деле.

 

– Полагаю, что так, – кивнула я.

 

То было не просто какое-то участие – я оказалась в центре событий и подвергалась смертельной опасности.

 

– Обязательно расскажу, но не сейчас – время не терпит. Мне пора, Элен. Ваша роль в этом сложном секретном, подчёркиваю, деле – неоценима, и обещанные деньги вы получите, как только всё разрешится. Сегодня вас отвезут на надежную квартиру, где вы должны находиться и ни в коем случае не покидать. Никаких встреч со знакомыми, никаких гостей, прошу вас.

 

– Почти как в тюрьму, – вздохнула я.

 

– Вы же понимаете, что подвергаетесь опасности.

 

– Понимаю, – кивнула я и, вспомнив, меркантильно добавила: – Мне хотелось бы забрать свои вещи и паспорт в полицейской части.

 

 

Квартира, куда меня доставили, находилась на втором этаже в доме на Разъезжей улице, недалеко от Пяти углов. Темная, неуютная, явно предназначенная для временного проживания, но с приходящей немолодой молчаливой горничной, которая служила и кухаркой и, видимо, состояла на казённом коште. К великой радости, привезли мои вещи, когда-то оставленные в гостинице. Облачившись в любимое белье и домашнее платье, почувствовала себя почти спокойной, почти по-прежнему. Когда-то я была недовольна своей жизнью, оттого и согласилась на сию авантюру, но сейчас та, прошлая жизнь казалась почти счастливой: театр, пусть я и была простой статисткой; поклонники, пусть и нелюбые; доход, пусть и скромный, но без риска. Горничная принесла газеты, и я коротала время, читая фельетоны, театральные хроники и даже известия о событиях вокруг войны с Турцией, которые стали с недавнего времени интересовать меня. Гадала, как долго придётся пробыть в этом очередном заточении. Впрочем, оказалось, что совсем недолго. Через день, ещё до полудня явился господин N, Николас.

 

– Элен, не хотелось бы утруждать, но без вас никак не справиться.

 

– Чем же я могу помочь, Николас? – спросила я.

 

– Вы помните, где находится тот дом, куда вас привезли похитители?

 

Помню ли я? Помню, как управляла несущимся во весь опор экипажем, потом ушла в лес, затем на дороге встретила Бочарова…

 

– В сторону Гатчино, где-то недалеко должна быть Воронья гора.

 

– Вы могли бы набросать на бумаге?

 

Он усадил меня за стол и положил лист бумаги и карандаш.

 

Я нарисовала перекрестки дорог, но так и не смогла привязать их к определенному месту. После Вороньей горы было сделано немало поворотов.

 

– Верно, легче будет попытаться проехать по тому пути самой, – сказала я.

 

– Не хотелось бы подвергать вас риску, но, видимо, иного выхода нет.

 

Я два месяца подвергалась риску и ничего. Никого это особо не волновало.

 

– Зачем вам тот дом? – спросила я.

 

– Видите ли, Элен, князь Мезенский исчез в неизвестном направлении сразу после встречи с вами.

 

– Стало быть, это он, мессир!

 

– Есть предположение, что он скрывается в том доме перед возможным побегом за границу. Но лишь вы можете показать то место.

 

Разумеется, я согласилась. Разве у меня был выбор?

 

День выдался на удивление солнечный, слегка морозило. Меня усадили в экипаж, туда же загрузились Николас с помощником. За каретой следовало несколько всадников. Ехали по гатчинской дороге, отдохнули в Кипени, миновали Воронью гору, от которой я принялась искать и вспоминать направление, что оказалось очень непросто. Пару раз сбилась, выбрав не те повороты, переживала, что не смогу найти лесное логово, но в конце концов справилась – в стороне от жилья обнаружился съезд с дороги, а в глубине то ли леса, то ли заросшего сада угадывались очертания дома с мансардой. Никаких признаков жизни – не людей, не лошадей. Подъехали осторожно, спешились, оставили экипаж в стороне, в укромном месте за деревьями. Мне наказали оставаться внутри и не высовываться, а Николас с компанией направились к дому.

 

В экипаже не сиделось, я вышла наружу. Морозная тишина, лишь лесные шорохи, да всхрапывание лошадей. Кучер, обязанности которого исполнял мой знакомый унтер-офицер Саврасов, шёпотом уговаривал животин помолчать. Ушедшие словно канули в бездну. Жутковато было стоять среди этой, кажущейся опасной, тишины. Я уже собралась было вернуться в карету, спрятаться, забиться в угол, но остановил какой-то звук – то ли треск ветки под чьей-то ногой, то ли скрип колеса. Замерла и взглянула на насторожившегося Саврасова. Человек возник за его спиной, словно призрак, и замер – от неожиданности или готовясь к прыжку. Я вскрикнула, не услышав своего голоса. В следующий миг человек кинулся на унтера, ударил его по голове, Саврасов рухнул, как подкошенный, я шарахнулась в сторону, но мессир – это был он – схватил меня за руку и дернул к себе с такой силой, что показалось – рука оторвана. Я закричала, но крик обратился в короткий хрип – князь Мезенский зажал мне рот. Вряд ли меня услышали Николас со товарищи, а Саврасов лежал на земле и неведомо, был ли жив или мёртв.

 

– Тихо, мадам, тихо, – зашептал мне на ухо князь, – не бейтесь.

 

Если бы смогла, ответила бы ему всеми словами, что накопились за последнее время, но я лишь дёргалась в его железных объятиях, словно птица в силках. Он засунул мне в рот какую-то тряпку, завернул руки за спину, скрутил их чем-то, врезавшимся в кожу, потащил к дереву и усадил, почти швырнул на землю. Как я не пыталась сопротивляться, всё было тщетно – князь был так силен, что все мои потуги были равны борьбе мошки с огромным пауком.

 

– Проклятая кукла, – прошипел он, наклонившись ко мне, закрыв собой весь свет и осенний лес, – ты все мне сломала, все! Ты должна была умереть еще тогда, но сам дьявол помогал тебе!

 

«Скорее, ангел-хранитель», – ответила бы я ему, если бы могла.

 

– Но теперь тебя никто и ничто не спасет… иначе я спать спокойно не смогу, зная, что ты еще жива… будь ты проклята!

 

Произнося эти речи, он достал кинжал из ножен – лезвие блеснуло перед моими глазами. Вот и всё. Господи, прости за все мои прегрешения, какая же холодная земля и как больно рукам, особенно правой, за которую он дёрнул… что подумает Дюша, когда я так и не вернусь и ничего не сообщу… и вспомнит ли обо мне Сергей… Где же, Николас, почему они не возвращаются, ведь в доме, верно, нет никого! Я попыталась подтянуться, чтобы хоть как-то оттянуть момент удара, но князь схватил меня за ворот пальто, загремел гром… солнце вдруг ударило в лицо, словно насквозь пронзив нависшую надо мной фигуру. Как там взывала Медея… «О, пощади… К мольбам моим склонися!»

 

 

Глава 12. Бочаров

 

– Всё, что мы здесь обсудим, вы не должны никогда и никому рассказывать.

 

– Никогда и никому, – подтвердила я.

 

Мы с господином N, Николасом, вели беседу в комнате квартиры на Разъезжей. Я полулёжа на кушетке – сражение с мессиром не прошло бесследно: вывихнутая рука, синяки на запястьях от шнура и неглубокая, но рана в плечо, которую он успел нанести, прежде чем рухнул, раненный двумя выстрелами унтер-офицера Саврасова, вовремя пришедшего в себя и добравшегося до своего пистолета. Затем подоспели и Николас с соратниками. Сложно представить во сколько раз увеличилась ненависть мессира ко мне, виновнице его неудач.

 

Рассказ Николаса и ответы на мои вопросы, подтвержденные показаниями самого князя Мезенского, связали воедино разрозненные события, в которых я варилась почти два месяца.

 

– В письме, которое вы столь успешно похитили у прусского агента графа Валуцкого в Баден-Бадене, могло содержаться сообщение о человеке, шпионящем в Главном штабе, – поймать его за руку не могли долгое время. Добыть и доставить письмо решили поручить человеку постороннему, к военным не имеющему никакого отношения, более того, женского пола.

 

– И вы нашли меня…

 

– Да, мадам. Вы очень мне понравились в первые же минуты знакомства, не сочтите за комплимент, и я не ошибся в выборе.

 

В этом месте рассказа я, вероятно, покраснела от удовольствия – лесть, как ни суди, приятна. Но в то же время подумала, что сама я, напротив, ошиблась, согласившись на сию авантюру.

 

– Шпион знал о существовании письма, в котором упоминалось о его деяниях, – продолжил рассказ Николас. – Ему было обещано, что после того, как он начнёт передавать сведения из Главного штаба, письмо будет уничтожено, но он не слишком верил этому обещанию. Жил под дамокловым мечом, опасался, что этот документ мог попасть не в те руки или, хуже того, быть похищенным и доставленным в контрразведку. Паника, страх разоблачения и цепь случайностей подвели князя тогда, подвели и позже.

 

– Но как он выследил Камышина и попал в квартиру на Садовой? – спросила я.

 

– Князь утверждает, что всё произошло случайно. Он был знаком с обер-офицером Камышиным и, увидев его на Садовой в партикулярном платье, заходящим в дом Яковлева, последовал за ним.

 

– Почему? – спросила я. – Его смутило платье?

 

– Да, и то, что тот зашел в дом, где находилась тайная квартира ведомства. Он прежде видел список этих квартир, у казначея.

 

– Финансы – всегда слабое место, – важно заметила я.

 

– Вы правы, Элен.

 

– Зачем он убил его?

 

– Испугался. Штабс-капитан Камышин, вероятно, был удивлен появлением князя на явочной квартире, к которой вряд ли имел какое-либо отношение. Он не преминул высказать свое недоумение и поплатился за это.

 

– Неужели никто не видел, как князь заходил или выходил из квартиры?

 

– Но он зашел с черного хода, вслед за Камышиным. Вы ведь неплохо знакомы с тем ходом, – усмехнулся Николас.

 

– Знакома… – вздохнула я. – Но в первый раз я заходила с парадной и, конечно, меня увидели.

 

– Князь наведался в эту квартиру снова, как преступник, стремящийся на место своего преступления. И обнаружил вашу записку, которую столь «успешно» не нашли полицейские. Князь понял, что был прав в своих опасениях по поводу возможного похищения и доставки обличающего его письма, и что именно вы, обвиненная в убийстве Камышина, доставили то опасное для него письмо Он устроил побег и убил бы вас, заполучив документ, поскольку лично явился перед вами, пусть и в загримированном образе. Явился сам, потому что не мог никому доверить то письмо. Вам удалось сбежать от него, и это самое невероятное, что могло произойти. Буду вечно восхищаться вашим манёвром с тазом!

 

– Вы шутите, Николас, – смутилась я.

 

– Нимало, я абсолютно серьёзен.

 

Я собралась с духом и задала давно волнующий вопрос:

 

– Инженер Бочаров, он как-то связан… с князем?

 

– Нет. Господин Бочаров – инженер путей сообщения и только. Почему вы решили, что он связан?

 

– Всё так запуталось…

 

– Да, князь Мезенский пытался использовать его, направив к нему своего подручного. Тот представился Бочарову офицером контрразведки, которому якобы поручено заполучить от вас важное письмо, а вы якобы не желаете его отдавать, но хотите продать тому, кто предложит большую сумму.

 

–  Разумеется, я была вовсе не против того, чтобы продать, – усмехнулась я и спросила: – Подручным был Прохор?

 

– Да, – кивнул Николас. – Прохор Земнухов, разжалованный подпоручик. Через Бочарова он передал фальшивый паспорт, чтобы вытащить вас из места, где вы скрывались после побега, и добраться до вас. Инженер спрятал вас очень… искусно.

 

У меня не достало слов, чтобы высказать свои чувства после сего откровения. Они, Николас или генерал-майор Чириков, конечно, уже беседовали с Бочаровым, но я не стала расспрашивать об этом. Пусть все останется, как останется. Помолчала, затем спросила:

 

– Что произошло со штабс-капитаном Витковским?

 

– Князь увидел вас в штабе ещё в первое ваше посещение и тотчас предпринял меры, заняв место кучера в экипаже, в котором вы со штабс-капитаном ехали за письмом. На обратном пути он убил курьера и забрал письмо.

 

– Мне очень жаль, если бы я знала…

 

– Если бы знали, то что бы сделали? Вступили в поединок? Впрочем, вы уже дважды сражались с ним. И, хочу сказать, князь признался, что ему было трудно убить женщину, даже вас, кого он так ненавидит. Потому он возложил это на Земнухова.

 

Я вздохнула, на душе было тяжело – ему было трудно убить женщину, но с какой легкостью он убивал молодых сильных мужчин! И все зачем? Ради чего? Ладно, я ввязалась в эту историю ради денег. Но князь, офицер, верно, не беден… и такое предательство!

 

– Князь Мезенский был игрок, – сказал Николас, словно подслушав мои мысли. – Год назад он проиграл свое имение. Тогда всё и началось…

 

– Как скверно. И, стало быть, князь все же заполучил письмо, убив бедного Витковского, – сказала я.

 

– Да, заполучил. Но, по его словам, в письме ни слова не говорилось о нём…

 

Я ахнула, уставившись на Николаса.

 

– Из этого следует, что я похитила не то письмо!

 

– Нет, не следует, на письмо лишь возлагались надежды, но результат мог быть и неожиданным. Впрочем, так и получилось.

 

Николас коротко улыбнулся – я впервые увидела его улыбку, но не смогла улыбнуться в ответ.

 

 

Более мне никто не угрожал, вывихнутая рука зажила, ножевая рана затянулась, в отличие от душевной. Я получила вознаграждение, разбогатела, сняла уютную квартирку в Коломне, съездила в Гатчино к Дюше с почти выдуманным рассказом о проведенном в Питере времени и навестила в госпитале своего спасителя, унтера Саврасова. Обновила гардероб – приобрела амазонку из коричневого сукна, чудесные платья: одно из серого шерстяного атласа, другое – фуляровое цвета увядшей розы, украшенное складками, воланчиками и прозрачным кружевом по вороту. В один из вечеров в компании своего вечного поклонника, бывшего актера преклонных лет, который все эти дни сопровождал меня в походах, отправилась зрительницей в Александринку смотреть комедию «Фальшивая тревога» да навестить прежних товарок по театру. Когда-то я играла в этой комедии бессловесную, но довольно подвижную роль горничной. Пройдясь по гримерным и получив желанную порцию восторгов и шпилек, вошла в зрительный зал, где в бельэтаже имелись места для «своих». Смотрела по сторонам, ловя себя на мысли, что надеюсь увидеть Бочарова – ведь мой последний ответ на его вопрос, где мы можем увидеться, был: «В театре, Сергей Николаевич, в театре». Но, увы, его здесь не было и не могло быть, всё это лишь мои глупые фантазии.

 

Название пьесы как нельзя лучше подходило к нашей с Сергеем истории. Теперь я знала, что он не предавал меня, что сам был обманут, но даже будучи обманутым, спасал и помогал, то есть, верил мне. Что он знал обо мне? Ничего, но лечил, когда я, больная, рухнула в обморок в его объятия; прятал беглой преступницей в чухонской деревне; привёз фальшивый паспорт, не гнал за проклятым письмом...

 

Прозвенел звонок, отделяя мир жизни от мира сцены, люстра поползла вверх, унося с собой свет, и вскоре исчезла в люке на потолке, медленно разошлись полотна занавеса, стихли голоса, шуршание платьев и вееров, открылась сцена и начался спектакль. Я видела его впервые из зала и странно было смотреть сие действо с другой стороны и с другими чувствами.

 

Вернувшись из театра, долго не могла заснуть – разумеется не от потрясения, вызванного незатейливой пьеской, а от навязчивой мысли, что непременно нужно поговорить с Сергеем, и не потому, что хочу что-то уладить в наших отношениях, а ради того, чтобы сказать ему: я все знаю, благодарна за помощь, заботу и доверие, и попросить прощения. Это был бы дружеский покаянный разговор, ничего более. Но где найти Бочарова? Конечно, на железной дороге, на станции у Обводного канала, подумала я и, приняв решение, заснула.

 

А с утра нежданно-негаданно явился Николас, привез бутылку шампанского и корзинку со снедью – словно любовник к камелии – и сделал мне предложение, от которого я не смогла отказаться, хотя поначалу и хотела.

 

После встречи с ним пришлось ускорить завершение своих здешних дел. В два пополудни приехала на Обводный канал, на станцию. Все здесь было как прежде, лишь совсем тихо – ни пассажиров, ни паровоза, ни вагонов – полуденный поезд уже отправился, а следующий будет по расписанию лишь в шесть часов. Буфет-чайная был закрыт, станционный рабочий подметал платформу, дежурный дремал в своей будке, Я прямиком направилась к нему с вопросом, где найти инженера Бочарова по неотложному делу.

 

– Инженера? Сергея Николаича? – переспросил тот, оглядываясь, словно Бочаров обретался где-то рядом. – Так они на месте не сидят, дел у них невпроворот…

 

– Помогите мне найти его, это очень важно!

 

– Что ж важного такого, сударыня? Али приключилось чего?

 

– Али приключилось, сударь, – кивнула я. Дежурный крякнул, вызвал парнишку, юного, но в форменной курточке, и отправил на поиски инженера, а я пристроилась на скамье, суровая и строгая, явившаяся исключительно по важному делу. Прошло почти полчаса, и я уже решила, что так и не увижу Бочарова. Я вышла на платформу, намереваясь уйти, как вдруг увидела его, идущего навстречу. Он остановился, глядя на меня, затем подошёл. Галантерейное приветствие и молчание, синие глаза смотрят строго и безучастно.

 

– Мне нужно поговорить с вами, – сказала я.

 

Ждала, что он язвительно напомнит мой ответ на его последнее предложение поговорить, но он лишь усмехнулся и кивнул:

 

– Видимо, нужно, раз вы здесь, мадам.

 

– Вы вправе сердиться на меня, но я не знала, что мне думать…

 

– Не знали, что думать?

 

– Я всё объясню, если вы выслушаете меня. Мне ничего не нужно от вас, только лишь расставить все точки над i.

 

– Не смел и надеяться, что вы придете вот так, просто, чтобы расставить точки. Вы, словно питерская погода, Елена Даниловна. Ныне благоволите, а совсем недавно не желали ни видеть, ни слышать. Чем вызвана сия смена настроения?

 

– Мы, барышни, непостоянны, как питерская погода – вы очень остроумно изволили заметить.

 

На этом мы оба замолчали, потеряв нить разговора-дуэли. И словно в ответ от погоды с небес посыпалась мелкая морось – то ли дождь, то ли снег.

 

–  Идёмте, Елена Даниловна, – сказал Бочаров, подхватил меня под руку и повел куда-то вдоль платформы.

 

Привел в конец здания, где располагались служебные помещения – здесь было тихо и безлюдно, усадил в деревянное кресло в небольшой комнате.

 

– Здесь ваш кабинет? – спросила я.

 

– Кабинет, но не мой, общий. Располагайтесь, Елена Даниловна. Не желаете ли чаю? Распоряжусь, принесут из буфетной.

 

– Нет, благодарю.

 

– Как пожелаете. Итак, к делу. О чем вы хотели поговорить?

 

Я смутилась, не зная, с чего начать, вернее, как продолжить.

 

– Вы хотели поставить точки над i, – напомнил Бочаров. – Видимо, всё же требуется чай. Мог бы предложить шампанского, но я сейчас на службе.

 

Он встал и, не слушая моих возражений, вышел. Вернулся скоро, вслед за ним явился буфетчик с начищенным до блеска горячим чайником, и уже знакомый парнишка с посудой и закусками. Они быстро и ловко накрыли стол, буфетчик заварил чай в пузатом фарфоровом чайнике, расставил приборы, махнул полотенцем, блеснул глазом на меня.

 

– Угощайтесь, господа хорошие…

 

Буфетчик с помощником ушли, я глотнула ароматного чаю, откусила от румяного бока бублика.

 

– Славный у вас чай, давно такого не пивала.

 

– Да, чай у нас хороший, Никодим – мастер на все руки, – кивнул Бочаров. Он тоже взялся за чашку, время от времени поглядывая на меня. Минуту другую мы оба молчали, но заговорили одновременно.

 

– Вы избегали меня и вдруг…

 

– Я убегала от вас и вот…

 

Получилось так, словно на нас снизошло что-то с небес. Завеса обиды и непонимания будто слегка прорвалась.

 

– Я убегала от вас, потому что думала: вы в союзе с мессиром, с тем… негодяем и хотите только то письмо…

 

– То был не союз, и, стыдно признаться, я был обманут. Хотя вашего мессира в глаза не видел, а лишь его подручного… Но как вы узнали об этом?

 

– Он вовсе не мой! Но я видела, как вы говорите с Прохором…

 

– С Прохором?

 

– Да, вы говорили с ним, когда мы приехали из деревни…

 

– Вот как… он представился мне иначе. Я должен был догадаться, что вы увидели нас вдвоем возле дома. Ладно, с этим покончено. Но куда же вы бежали от меня в Питере? Неужели не могли объяснить мне?

 

– На Дворцовую… – сказала я, понимая, что дальше рассказывать не в праве. – Вам же что-то рассказали обо мне? Вы говорили с генералом? С генерал-майором Чириковым… Или с кем другим…

 

– О вас почти ничего… разве что вы выполняли важное поручение.

 

– А тогда, на дороге… откуда вы взялись?

 

– Вы думали, что я преследовал вас? Нет, я просто ехал в Гатчино. Наши пути сошлись… так бывает.

 

Мне было достаточно этого, и я бросилась в пучину благодарностей за его заботу обо мне.

 

– Вы отвезли меня в деревню, зная, что я сбежала из тюрьмы…, рисковали своим положением и свободой… Почему вы тогда не сдали меня полиции?

 

Он помолчал, глядя на меня в упор, затем ответил с каким-то укором:

 

– Неужели ты не понимаешь, Лель? Как я мог сдать тебя полиции?

 

– А если бы я на самом деле была преступницей?

 

 

– Из тебя не получится преступницы, – сказал он, коротко улыбнувшись.

 

Улыбка осветила его лицо, завеса меж нами окончательно порвалась.

 

– Отчего же? – спросила я, радостно кокетничая.

 

– Это очевидно, ты наивна и доверчива, – ответил он.

 

– Ты ошибаешься, может, я и была такой… давно, очень давно.

 

Потом… потом я поехала к нему, в его квартиру на Екатерининском канале и оставалась там до утра. А утром сообщила, что через несколько дней уезжаю за границу по важному делу, что мне сделали предложение, от которого я хотела, но не смогла отказаться, и обещали большое вознаграждение, и я, подумав, – признаться, всего с четверть часа, – согласилась.

 

– Ты сумасшедшая, Лель, – сказал Сергей.

 

– Наверно, да, – кивнула я.

 

– Ты должна отказаться. Разве тебе мало приключений, которые могли плохо закончиться?

 

– У меня был ангел-хранитель, – сказала я, целуя его.

 

– Ты не понимаешь! Всё это очень опасно! Ты должна отказаться, сегодня же.

 

– Нет, Сергей, не могу, я уже дала согласие.

 

Мы расстались, не очень дружественно. Я чувствовала себя гадкой предательницей, а что чувствовал он, я описать не могу – он не стал об этом говорить. Я получила ещё одно признание в любви, пусть самое желанное, но высказанное весьма резко – и он был прав в своём негодовании. Разумеется, я не ждала от него ни поддержки своих поступков, ни, тем более, предложения о замужестве. На таких, как я, не женятся инженеры второго класса. Через несколько дней я села в почтовую карету, с Николасом, в качестве его, якобы, жены.

 

Записано и литературно обработано Софьей Николаевной Синицкой, слушательницей словесно-исторического отделения Бестужевских курсов, со слов её бабушки (со стороны матери) Елены Даниловны Бочаровой, в девичестве Тихменевой. Имена некоторых участников событий изменены, дабы не затронуть чувства их потомков в силу разной причастности к тайным делам. Повествуя о тайных делах, связанных с событиями ноября 1853 года, мы позволили себе предположить, что их секретность значительно уменьшилась по прошествии пятидесяти лет. Душевные волнения и переживания переданы со всей возможной тщательностью и аккуратностью с милостивого разрешения рассказчицы.

 

Ноябрь 1903 года. Гатчина – Санкт-Петербург. Варшавский вокзал

июль, 2023 г.

Copyright © 2023 Ольга Болгова

Другие публикации автора

Обсудить на форуме

Исключительные права на публикацию принадлежат apropospage.ru. Любое использование материала полностью или частично запрещено

В начало страницы

Запрещена полная или частичная перепечатка материалов клуба  www.apropospage.ru  без письменного согласия автора проекта. Допускается создание ссылки на материалы сайта в виде гипертекста.


Copyright © 2004 apropospage.ru


      Top.Mail.Ru