Творческие забавы

Ольга Болгова

     1-5,  6-9,  10-14,  15-19

Глава 6

Впрочем, все произошло совсем иначе, потому что никогда не следует строить планы и пестовать смутные, ничем не оправданные идеи. Два следующих дня мы спокойно трудились в помывочной – гости хозяев разъехались, и объём работы уменьшился. Возможно, думала я, удастся спокойно доработать до дня получения жалованья.

Мистер Андертон застал меня врасплох, вечером, когда я со всеми предосторожностями спустилась с чердака, чтобы постирать белье. Доливая в мойку горячую воду из ковша, я не услышала, как он подошёл – вероятно, подкрался на цыпочках, удивительно бесшумно для столь крупного человека. Его объятия были так неожиданны, что я закричала от ужаса. Одной рукой он опять зажал мне рот, а другой стал задирать юбку, бормоча что-то вроде: «Я так долго ждал этого, так долго, а ты все хорошеешь и хорошеешь». Я билась в его руках, пытаясь вырваться, но он был очень силен. Я не сразу сообразила, что всё ещё держу в руке оловянный ковш, которым наливала воду. Ударила, не видя, куда попаду, с риском стукнуть себя по лбу, но по звуку удара, вскрику и ругательству, поняла, что достигла цели. Андертон издал звук, похожий на рычание раненого зверя, и отпустил меня. Я швырнула ковш в мойку и бросилась бежать, в ужасе полагая, что он погонится за мной и, поймав, разорвёт на части. Добежав до чердака, рухнула на кровать, пытаясь отдышаться. Сердце билось, словно жаждало вырваться наружу. Гленны в комнате не было. Побросав в саквояж вещи, поспешила вниз, надеясь не встретить никого по пути, и это удалось. Я не осмелилась заглянуть в моечную и, минуя ее, вышла из дома. Совсем стемнело, но в чистом небе светила луна. Промчавшись по дорожке меж грядок, я выскочила в калитку, мимо горгулий, и побежала по тропе, сама не зная куда, лишь бы поскорее уйти из этого дома, от липких рук Андертона. Мне казалось, что он преследует меня, вскоре настигнет, и тогда уже не спастись.

Остановилась, лишь дойдя до развилки. Тишина и прохлада вечера привели меня в чувство. Я прислушалась, на всякий случай. Лишь шелест листьев и крик какой-то птицы вдалеке. Ни шагов, ни тяжелого дыхания. Силы вдруг оставили меня, и я села на траву около тропы. Впервые в жизни я ударила человека – если не считать той глупой пощечины, которой когда-то наградила незадачливого декламатора Петю Наумова. Ударила металлическим ковшом – возможно, у Андертона сотрясение мозга, а если и нет, то шишка и синяк обеспечены. И поделом… Мысли потекли пустым потоком, я думала о белье, оставленном в мойке, о Гленне, которая сильно удивится, не обнаружив меня утром, зачем-то вспомнила Гурского, от которого сбежала… Что делать дальше, куда идти? Можно попытаться дойти до коттеджа мисс Морас, но придется объясняться, да и не факт, что она пустит меня переночевать – вряд ли у неё найдётся свободное место. Но нужно идти, не сидеть же на развилке, где ни право, ни лево ничего не обещают. Я поднялась, постояла и пошла в сторону стены Адриана. Там началась история с Хорсли-хаусом, там и закончится.

Стена, одетая в плющ и девичий виноград, освещенная лунным светом, показалась мне то ли местом последнего успокоения, то ли пристанищем на ночь. Я поставила на землю саквояж, перегнулась через стену там, где она была невысока из-за разрушенных камней, и глянула вниз, в бездну оврага. Вряд ли удастся полноценно умереть, прыгнув вниз – скорее всего, просто что-нибудь сломаю. Да и идея самоубийства звучала запретно и постыдно. Пусть всё идёт своим чередом.

Ночь тихая и тёплая, пахла травами и цветами. Посидев около часа на ещё не остывшей от солнечного тепла стене, я достала из саквояжа чудом сохранившуюся тёплую шаль, поискала место помягче, легла и завернулась в импровизированное одеяло. Уа-та-Уа, ночующая в лесу.

Удивительно, но я довольно быстро заснула, в шорохах тёплой ночи, будто всё страшное осталось позади. Проснулась от холода – солнце ещё не взошло, но его свет уже разлился повсюду, в зарослях распевали довольные хорошим утром птицы. Я поднялась, обнаружив, что спала под кустом репейника, нимало не озаботившись этим. Небо над холмами залилось розовой и желтой акварелью, и вскоре выплыл золотой диск, ударив слепящим светом и обещанным теплом. Посидев в тепле восхода, я собрала вещи и пошла по тропе, вьющейся вдоль стены. Если идти на восток, попаду в деревню Уорли, где месяц назад тщетно искала хоть какую-то работу, и где мне посоветовали обратиться в Хорсли. Утро, разумеется, оказалось мудренее вечера. Посчитав содержимое кошелька, решила, что неплохо бы получить то, что причитается за оставшиеся дни, потому придётся каким-то образом вернуться или обратиться к Гленне за помощью. Чтобы хоть немного заглушить голод, набрала плодов шиповника и ягод ежевики, но есть захотелось ещё сильнее. На кухне Хорсли сейчас завтракают: овсяная каша, кофе, пирог с почками или печенью, сладкие булочки. Я сглотнула и попыталась не думать о Хорсли… совсем, хотя, это не очень удалось.

До Уорли, с перерывами на отдых и сбор плодов и ягод, добралась, когда утро было в разгаре. Сразу направилась к маленькой булочной, которая благоухала ароматами свежей выпечки. Купила две крошечные булочки по полпенни и попросила стакан воды. Устроилась за столиком на улице. Когда доедала вторую булочку, столик накрыла чья-то тень. Я подняла голову. Полицейский навис надо мной, беззастенчиво разглядывая.

– Констебль Джонс. Как ваше имя, мисс?

– Анна… Смит, – вздрогнув, ответила я.

– Прошу пройти со мной.

– Зачем? Я ничего не нарушила…

– Пойдемте, мисс. Вы должны дать показания по поводу внезапной смерти мистера Андертона из Хорсли.

Я убила мистера Андертона! Убила человека! Неужели всё это происходит со мной? Неужели? Почему?

«Мисс Кюзнесова», – провозгласил коронер, седой почтенного возраста мужчина с пышными усами, и я поднялась со скамьи, на которой сидела в нервном ожидании. Так называемое «дознание» происходило в небольшом зале таун-холла Уорли, заполненном любопытствующей публикой.

Оказалось, что в тот вечер мистера Андертона обнаружили лежащим на полу в прачечной, с разбитой головой, и обнаружила его Сьюзен, а Мэри видела меня, спешащую к калитке с саквояжем в руке. Если бы я заглянула в моечную, то нашла бы его сама… хотя, неизвестно, к лучшему или к худшему. Меня сразу начали искать и очень быстро нашли. Затем последовал полуобморочный разговор с констеблем и день под замком в комнате местного паба – в Уорли не имелось камер для заключения, – который я провела как сомнамбула, с единственной мыслью, стучащей в висках – я убила человека! К вечеру, выпив кружку пива с пирогом, принесенные хозяйкой заведения, немного пришла в себя и начала сомневаться, как я могла убить столь крупного мужчину, стукнув его ковшиком по лбу?

– Мисс Кюзнесова, вы служите в Хорсли судомойкой? – спросил коронер.

– Да.

– Как давно вы работаете в Хорсли-хаусе?

– Почти месяц.

– Вы прибыли из России?

– Да.

Коронер говорил бесстрастно, на одной ноте, но мне показалось, что в его голосе проскальзывают ноты сочувствия. Или мне хотелось слышать их.

– Расскажите, что произошло вчера вечером.

Я молчала, не зная, как начать. Это было невыносимо. Легче соврать, что я ударила его по голове, потому что… потому что мне не понравилось его лицо. Или потому, что это наша национальная традиция.

– Вы находились в моечной. Что вы там делали? – прервал моё паническое молчание коронер.

– Стирала, разумеется.

– Поздно вечером?

– У работников нет другого времени, чтобы постирать свои вещи.

– Понятно, – кивнул коронер. – Вы занимались стиркой и…

– Пришёл мистер Андертон…

– Что он хотел? Зачем он пришёл в моечную?

Очевидно зачем, но как мне объяснить перед всеми этими людьми? Что они подумают обо мне? Впрочем, какая разница, что? Я глубоко вздохнула и прыгнула в грязный омут.

– Я не услышала, как он вошёл. Он схватил меня и начал… обнимать.

Во рту пересохло так, что я не могла произнести ни слова.

– Дайте мисс воды, – вдруг догадался коронер.

Зал тихо гудел, любопытные взгляды липли ко мне, как репейник. Юркий худощавый помощник принес стакан воды, который я наполовину выпила, наполовину расплескала.

– Продолжайте, мисс, – сказал коронер, глядя на меня из-под кустистых седых бровей.

– Он схватил меня…, и я ударила его ковшом… по лицу.

– Где вы взяли этот ковш?

– Я держала его в руке, когда он… наливала воду в мойку…

– И вы ударили его, чтобы освободиться?

– Да, чтобы он отпустил меня…

– Как вы ударили его? Ведь он держал вас.

Я начала объяснять, а коронер приказал помощнику помочь мне показывать, как это было. Актриса на сцене перед любопытствующей публикой…

Что было бы, если бы я его не ударила? Я не смогла бы противиться ему, у меня бы просто не достало сил.

В зале переговаривались, коронер призвал присутствующих к порядку, пригрозив вывести из зала разговорчивых.

– Что произошло потом?

– Потом… мне удалось вырваться, и я убежала.

– Мистер Андертон упал?

– Нет, он не падал. Он стоял и бранился…

– И вы ударили его ещё раз? Кочергой…

– Нет! Зачем? Я убежала… мистер Андертон был жив, очень зол, но жив.

Господи, дай мне сил выдержать всё это…

– И ковш и кочерга были обнаружены в мойке, вместе с вашим бельем…

– Да, кажется, я бросила ковш в мойку. Но я не видела и не брала никакой кочерги! Я плохо знаю ваш язык… – зачем-то добавила я.

– Мне кажется, достаточно хорошо, – бесстрастно заметил коронер. – Почему вы тотчас покинули Хорсли-хаус? Не потому ли, что поняли, что убили мистера Андертона?

– Нет, я просто ударила его ковшом по лбу, и поняла, что мне все равно там не оставаться. И я… боялась его гнева.

– Боялись, что он бросится в погоню за вами?

– Да, именно так, – сказала я, с трудом справляясь с дрожью.

– Или хотели скрыться, осознав содеянное?

– Я не собиралась скрываться, просто ушла. Мистер Андертон был жив, и я его боялась.

Коронер сощурил глаза, помолчал и отпустил меня. Я рухнула на скамью, едва дыша, прижала ладони к лицу.

– Вызывается мистер Себастьян Андертон, – провозгласил коронер.

Я не сразу взглянула на вышедшего из зала человека, но услышала его голос, когда он начал отвечать на вопросы коронера. Знакомый голос. Голос Джека Смита… Это действительно был он, красивый, доброжелательный, разве что не улыбчивый, как обычно. При чем здесь он? Откуда он взялся? Ах, да, это же Себастьян Андертон, а не Джек Смит, это сын хозяина! Зачем он врал мне? Разыгрывал? Он не смотрел в мою сторону, словно меня здесь и вовсе не было. Я попыталась взять себя в руки, унять дрожь и сосредоточиться, чтобы услышать вопросы коронера и ответы фальшивого Джека Смита.

Впрочем, разговор с Себастьяном Андертоном длился недолго – коронер задал ему лишь несколько несущественных, на мой взгляд, вопросов: где он был вчера вечером, когда и как узнал о смерти отца и тому подобное. После Себастьяна, который прошёл куда-то в зал, так и не взглянув в мою сторону – и мне показалось, что сделал он это намеренно – коронер допросил ещё нескольких человек из обслуги Хорсли-хауса. На сегодня тамошние домочадцы явно остались без горничных, камергеров и обеда. После этого дознание было закончено. Коронер объявил, что смерть мистера Андертона определена как насильственная, поэтому будет проводиться дальнейшее расследование. Присутствующие, оживленно зашумев, быстро разошлись, а я сидела, не понимая, что делать дальше. Обвиняют меня в убийстве или нет?

Коронер спустился со своей кафедры и подошел ко мне, его расторопный подручный подскочил с другой стороны.

– Меня посадят в тюрьму? – спросила я.

– Идёмте, мисс. Скоро подъедет судебный врач.

– Это хорошо или плохо? – задала я детский вопрос.

Он ничего не ответил, развернулся и пошел к выходу из зала. Я потрусила следом за ним и его помощником.

Судебного врача я ждала в крошечной комнатке, что находилась рядом с залом. За окном лил дождь и бушевал ветер, гнул ветви яблони, усыпанной мелкими красными плодами. Я попыталась сосчитать, сколько яблок на ближайшей ветке, но она так качалась, что у меня закружилась голова. Помощник коронера принес из паба сэндвич и кружку пива, которую я с удовольствием опустошила. Врач прибыл где-то через час, маленький толстый человек с красным лицом и одышкой. Он с треском захлопнул мокрый зонт, со стуком погрузил на стул свой чемоданчик, сел, достал большой платок в красную клетку и принялся протирать капли дождя с лица. Следом вошли коронер с помощником и констебль Джонс.

– Так-так, сейчас-сейчас, – сказал врач в ответ на вопросительные взгляды присутствующих и повернулся ко мне.

– Встаньте, мисс.

Я поднялась.

– А вы, Джонс, повернитесь к мисс спиной. У вас рост, как у мистера Андертона.

Констебль послушно встал спиной ко мне.

– Дайте что-нибудь мисс в руки, что-нибудь похожее на кочергу, – сказал врач.

Помощник заметался по почти пустой комнате, выскочил за дверь и вскоре вернулся с большой ложкой для обуви. Он протянул её мне.

– Так-так. А теперь, мисс, нанесите удар констеблю.

– Я должна ударить его?

– Да. Не по-настоящему, разумеется, но дотронувшись до его головы или шеи.

Я неловко размахнулась и осторожно стукнула констебля по спине.

– Так-так. Ещё раз. Вытяните руку, насколько сможете.

Я стукнула, вытянув руку, получилось еще более неловко.

– Ладно, все и так ясно, – сказал маленький человечек. – Ясно, что мисс не могла нанести тот удар, разве что забралась бы на скамейку. Андертона ударил человек как минимум его роста. Удар был нанесен сверху, а не снизу, как мы сей момент наблюдали. Мисс, положите ложку, она вам больше не понадобится. Сверху и с большой силой, мужской силой. А удар по лбу нанесен тем ковшом, определённо.

– То есть, после того как мисс стукнула Андертона по лбу и убежала, пришёл какой-то мужчина, и ударил его кочергой, – сказал коронер.

– Выводы делайте сами, я сообщил то, что сообщил, – ответил врач. – Удар ковша не был смертельным, разве что голова поболела бы пару дней, да шишка выскочила изрядная. Мне пора.

Судебный врач ушел, громогласно раскрыв зонт у двери. Коронер уставился на меня.

– Что ж, мисс. У меня нет причин задерживать вас. Вы нанесли телесное повреждение, но вероятного истца больше нет в живых. Подпишите бумаги и вы свободны. Не пропадайте и постарайтесь избежать… улицы. Вы можете ещё понадобиться правосудию.

Я перебежала дорогу, чтобы забрать в пабе оставленный там саквояж, завернулась в платок и вышла в дождь, не зная, куда идти. После оплаты комнаты и еды денег осталось совсем мало. Может, было бы лучше, если бы меня подержали в заключении ещё хотя бы день. Села за столик возле паба, придвинув стул к стене. Столик попадал под навес, но порывы ветра швыряли дождевые струи на столешницу и в лицо. Пойду в Хорсли забрать своё жалованье, решила я. Дождусь, когда утихнет непогода, и пойду. Снова порыв ветра… я провела ладонью по лицу, стирая воду. В шуме дождя возник другой звук, похожий на стрекот мотора. Он звучал все громче, из-за поворота улицы появился мотоцикл, который вскоре проехал мимо. Через несколько метров водитель развернул машину, подъехал и затормозил напротив меня.

– Мисс Анна Смит?

– Арлен Эшли?

– Что вы здесь делаете? Отчего мокнете под дождём? – спросил он, поднимая на кожаный шлем мотоциклетные очки.

– А вы как здесь оказались? – ответила я вопросом на вопрос, не поддержав любимую британцами тему погоды.

– Дела, мисс, дела.

Арлен Эшли неопределённо махнул рукой, затянутой в жёлтую кожаную перчатку.

– Что ж, приятно было встретиться, – сказала я, надеясь побыстрей закончить ненужную светскую беседу. Меня била дрожь, с которой я не могла справиться.

– Вы хотите, чтобы я уехал? Но вы же промокнете насквозь, сидя здесь, дождь хоть и тёплый, но гадкий. Знаете, как-то промок до костей, а потом провалялся с простудой целую неделю…

Кажется, я тоже заболеваю… Но какое мне дело до того, сколько валялся с простудой этот благовоспитанный обеспеченный парень, который зачем-то в третий раз попадается мне на пути. Да, определённо, в третий. Капкан, в который он якобы попал – а это точно был он, – скорее всего, простой розыгрыш. Такой же хитрый лжец, как Себастьян Андертон, изображавший Джека Смита, чтобы посмеяться надо мной. Я и сама вполне успешно справляюсь с этим.

– Как вы сказали? Смеяться? С какой стати мне смеяться над вами…

Оказывается, я высказала свои отчаянные мысли вслух и не заметила этого.

– Не обращайте внимания, иногда разговариваю сама с собой, – пробормотала я,

– О, такое бывает! Знаете, мисс, я тоже болтаю сам с собой, причём, довольно часто. Особенно, когда вожусь с мотором или какой-нибудь забавной машиной… сам не замечаю, как начинаю болтать с призраками…

– О, да, вы же, англичане, живете с призраками душа в душу!

– Забавно сказали: душа в душу с призраками.

Он улыбнулся мальчишеской улыбкой, стер перчаткой капли с веснушчатого лица.

– Предлагаю продолжить болтовню где-нибудь в сухом месте.

– Я совсем не хочу болтать.

– Тогда можно помолчать. Неохота мокнуть.

– Зачем же вы мокнете? Поезжайте, у вас же дела.

– Да ладно, – он снова махнул рукой, – какие там дела… их можно отложить. Прыгайте в коляску, можно домчать и до Ньюкасла…

– Нет, только не туда! – воскликнула я, не сдержав эмоций.

Озноб стал настолько сильным, что застучали зубы. Скорей бы уехал этот Эшли и оставил меня в покое.

Дверь паба распахнулась, выглянул хозяин заведения, окинул нас неопределенно-неодобрительным взглядом, посетовал на погоду, сказал, обращаясь к молодому человеку: – «Что мокнешь, парень? Заходи, пива на всех хватит», – и скрылся в недрах паба.

– Зайдем? – спросил мотоциклист.

– Он пригласил вас, не меня, – пробормотала я.

По спине змеёй полз холод, какие-то молоточки били в висках, тяжесть накрыла, словно кости и мышцы вдвое прибавили в весе – если попытаюсь встать, не смогу, слишком тяжело. Ах, если бы завернуться во что-то тёплое и заснуть…

– Э-э, да вас трясет, я ж говорю – дождь, простуда! – воскликнул Эшли.

– Пожалуйста, уезжайте, оставьте меня в покое, – взмолилась я.

– Как же я вас оставлю?

Что ему нужно от меня? То же самое, что нужно было Гурскому, Андертону, Джеку Смиту… Чёрному всаднику…

– Просто заведёте свою чудесную машину и уедете прочь, – пробормотала я. – Точно также, как в лесу, когда исчезли с капканом на ноге.

Он смутился или у меня помутнело в глазах?

– Я всё вам расскажу, но там, где сухо и тепло.

Настала моя очередь махнуть рукой, но взмах получился вялым и неубедительным.

– Оставьте меня в покое, никуда я с вами не поеду. Я только что была на дознании, меня обвиняли в убийстве, но оправдали, а вы пристаете ко мне с предложением пойти и поболтать. Я иностранка, без жилья, без денег, без работы… что вы хотите от меня?

Я попыталась встать, держась за столик, но сил подняться не хватило, ноги оказались ватными, а перед глазами побежали разноцветные круги. Арлен Эшли подхватил меня, и я не сопротивлялась, стало безразлично, что будет дальше. Он усадил меня в коляску мотоцикла, закрыл кожаной накидкой и через мгновение с рёвом помчался по узкой улице Уорли, увозя в неведомое никуда.

Глава 7

Я спала и просыпалась, то в темноте, то в полумраке, не понимая, где нахожусь, но отчего-то зная, что уже бывала здесь, снова засыпала или теряла сознание, что, по сути, одно и то же. Какие-то лица склонялись надо мной, некоторые были знакомы… или это было одно лицо? Пила что-то горькое, кислое, иногда сладкое или это был один напиток, а вкус менялся в моей пылающей жаром и болью голове?

Проснулась в очередной раз, вся мокрая, словно только что искупалась в поту. Голова не болела, но слегка закружилась, когда я попыталась встать. Раздвинула полы балдахина над кроватью, знакомого балдахина. И комната была мне знакома – эти выцветшие обои, этот камин и потолок, обшитый деревянными панелями. И мужская ночная сорочка… Я снова попала в замок Чёрного человека! На этот раз не просто вымокшая, а больная… Интересно, сколько дней я провалялась на этой огромной кровати? Пошатываясь, подошла к окну, отодвинула портьеру – за окном бледно светилось раннее утро, лесок, холмы. Или то был ранний вечер? Вернулась к кровати, дрожа от слабости. На столике, который я когда-то использовала в качестве баррикады, стоял кувшин с водой и стакан. Напилась воды и снова легла, размышляя о странных превратностях судьбы. Как и почему я снова попала в этот дом? Мотоциклист Арлен Эшли! Это он привёз меня сюда! И в тот раз, когда я ушла после штормовой ночи, он вдруг откуда-то оказался на пути! Значит, он и есть Чёрный человек… Разве что, голос другой. Хотя, голос можно изменить, тем более, если говорить из-под маски. Но зачем? В чём смысл этого маскарада? Развлечение богатого бездельника? Зловещая тайна? Так, размышляя и делая выводы, я снова заснула.

Разбудила меня знакомая старуха миссис Не-скажу-имя. Вернее, я проснулась, когда она вошла в комнату.

– Очнулись, мисс? – сказала она не столь сурово, как прежде, и спросила: – Как вы себя чувствуете?

– Неплохо, мэм, – ответила я. – Во всяком случае, голова не болит. Сколько я лежу здесь?

– Вторую неделю. Вы были между жизнью и смертью. В лихорадке.

– Как я здесь оказалась?

– Арлен привез.

– Арлен? Он хозяин этого дома?

Взгляд, который она бросила на меня, был полон удивления.

– Вы, вероятно, хотите есть? – спросила она, проигнорировав вопрос, то ли, потому что не хотела отвечать, то ли, потому что ответ был слишком очевиден, чтобы тратить слова. И я почувствовала, что ужасно голодна.

Вскоре миссис Не-скажу-имя принесла кофе, булочку и тарелку овсяной каши.

– Ешьте не торопясь, у вас пустой желудок, – предостерегла она меня.

– Меня зовут Анной. Как обращаться к вам? – спросила я.

Помолчав, она всё же смилостивилась.

– Можете называть меня мисс Сикард.

– Очень приятно, мисс Сикард. Можно ли мне взять свои вещи? Переодеться…

– Да, разумеется. Но мне кажется, вам ещё рано пытаться уйти, вы только-только оправились после тяжелой болезни.

– Не смогу уйти, – сказала я, – у меня нет сил. Но я хотела бы поменять рубашку.

Она кивнула.

– Я смогу увидеться с хозяином? – спросила я и быстро добавила: – Не сейчас, а позже, когда немного приду в себя.

Она помолчала, глядя куда-то мимо меня, лицо её, только что вполне подвижное, окаменело, словно высыхающая гипсовая маска. Затем сказала.

– Я не могу ответить на этот вопрос. Это дело хозяина. Ешьте медленно, мисс.

Мисс Сикард ушла, а я накинулась на еду, не слишком следуя её совету и, как оказалось, напрасно, потому что через полчаса скрутило живот.

С каждым днём мне становилось легче, но было трудно справиться с сонливостью, а слабость мешала выбраться из комнаты и пройтись по дому. Я вымылась в чудесной ванне и переоделась в своё белье, постыдно жалея оставшееся в мойке в Хорсли. Грешно и стыдно, но я совсем не думала о погибшем невесть от чьей руки Андертоне, но жалела свои пропавшие тряпки.

Общалась я лишь с мисс Сикард. Чтобы выведать у неё что-либо про обитателей дома, пришлось приложить немало сил. Выяснила, что Арлен Эшли – наёмный работник, шофёр и механик – что, впрочем, он и сказал мне. В доме живут трое – таинственный хозяин, о котором я так ничего и не узнала, мисс Сикард, экономка, домоправительница и кухарка в одном лице, и Арлен, на которого возложена вся мужская работа.

– Наверно, вам трудно справляться со всеми обязанностями, которые на вас возложены? – спросила я.

– Вовсе нет, – отрезала мисс Сикард, не оставив никакой возможности продолжения темы, хотя мне хотелось продолжить её – неплохо было бы устроиться на работу в этот дом. О шиллинге из Хорсли придётся забыть, но можно было бы немного заработать здесь и уехать в Лондон. Какой меркантильной и циничной я стала!

– У хозяина есть лошадь. Кто заботится о ней? – спросила я у мисс Сикард, памятуя о чёрной лошади.

И снова, как отрезано:

– Хозяин справляется сам.

Желание увидеть таинственного хозяина росло во мне с каждым днем. По утрам снаружи доносились звуки мотора – видимо, Арлен отправлялся куда-то на своём мотоцикле. Хотя, однажды мотор зазвучал иначе, более свирепо, словно завели большой автомобиль, а не юркий мотоцикл.

Не раз вечером, подходя к окну, я видела чёрного всадника на чёрном коне, взбирающихся на холм. Почему он носит чёрное? Почему прячет лицо? Может, он преступник, скрывающийся от правосудия? Или сумасшедший…

Наконец настал день, когда я почувствовала, что в силах выйти из комнаты и хоть немного пройтись по дому в тайной надежде пересечься где-то с хозяином. Звуков мотора с утра слышно не было, а конные прогулки хозяин, по моим наблюдениям, совершал обычно вечером, поэтому, вероятно, что и он, и механик находятся где-то в доме.

Я надела домашнее платье в клетку, стараясь не вспоминать, как в этом платье сидела на веранде в Мордвиновке, старательно расчесала волосы и собрала их в узел на затылке – хотелось, в случае встречи, произвести на хозяина дома хорошее впечатление, – и отправилась в поход.

Я вышла из комнаты на длинную площадку, огражденную резной деревянной балюстрадой. Одна из соседних дверей вела в ванную комнату, а другие, нарочито массивные, оказались запертыми. С одной стороны площадка упиралась в глухую стену, сложенную из кирпича, а с другой сворачивала на уже знакомую лестницу, ведущую в холл. Как будто часть дома отрезали и запаковали. Спустилась в холл, освещённый электрическими лампами. Камин был холоден. На каминной полке так и осталось нестёртым моё послание. Мисс Сикард не удосужилась стереть его или хозяин решил оставить на память о мокрой девице? Отбросив последнюю, тщеславную, мысль, я прошла через холл по истертым каменным плитам, но не к тому входу, через который ушла прошлый раз, а в противоположную сторону, где также имелась дверь. С трудом справившись с её тяжестью, вышла и оказалась во дворе, образованном стенами дома. Двор был практически квадратным, вымощенным разноцветным камнем. Арка напротив открывала пространство полей и холмов, двор утекал в неё мощеной дорогой. Слева большие распахнутые ворота вели, по всей видимости, в гараж или конюшню. Справа две стены замыкались на круглую башню.

Меня начало знобить, и я хотела было вернуться в холл, но за распахнутыми воротами раздался стук копыт, движение, и чёрный всадник на чёрном коне выплыл во двор – ему не хватало, разве что, стяга в одной руке и меча в другой. Маска-накидка была откинута, и я едва успела увидеть его очень смуглый профиль, как он, заметив меня, спешно закрыл лицо, подъехал и поклонился. Чёрный конь изобразил что-то вроде поклона, кивая и подгребая ногой.

– Ваша лошадь, кажется, тоже здоровается, – сказала я.

– О, Калибан известный дамский угодник… Тем более, он довольно близко знаком с вами, – хрипло и глухо ответил он. – Вы так окрепли, что решились выйти на прогулку?

– Да, то есть, нет, не совсем, но мне бы хотелось…

– Извините, Калибан застоялся и ждет прогулки…

С этими словами он развернулся и через мгновение исчез в арке ворот.

Во всяком случае, теперь я знала, как зовут его коня.

Глава 8

Как долго хозяин намерен держать меня в своем доме, заботиться и кормить, думала я. Ведь, как только я окрепну, не останется причин оставаться здесь – а как донести до скрытного хозяина или столь же молчаливой экономки просьбу дать мне работу в доме, пусть самую чёрную, я не знала. Я набралась достаточно сил, чтобы не только радоваться тёплой постели и еде, но начать действовать, заниматься чем-то полезным, или, на худой конец, бесполезным. К полезной деятельности не допускала мисс Сикард: все попытки предложить свою помощь пресекались короткими фразами в стиле: «Помощи в этом не требуется» или «Вы здесь гостья». На всякий случай спросила, могу ли ходить по дому и вокруг него, и она ответила, что никто меня не ограничивает и не держит взаперти. Получив эту индульгенцию, я со всем возможным энтузиазмом продолжила свои изыскания, добавив к ним короткие походы по территории вокруг дома.

Наступивший август смягчил июльскую жару и неторопливо, но уверенно укорачивал дни и удлинял ночи. На первой прогулке я прошла через арку по мощёной дороге. Мостовая тянулась на полсотни метров, перейдя в грунтовую дорогу, ведущую через лес куда-то в холмы. Справа от арки обнаружился небольшой сад, огороженный всё таким же забором из плоских камней, сложенных друг на друга, заросший и неухоженный, со старыми яблонями и вишнями. Пробравшись по нехоженым, едва заметным дорожкам, я сорвала желтовато-зелёное яблоко с розоватым боком, но съесть не смогла – слишком кислое. Вечером за ужином предложила мисс Сикард сделать яблочное варенье. Она не сказала «да», но «нет» тоже не прозвучало.

Внутри двора за широкими воротами, из которых появился всадник, конечно же, находилась конюшня – большая, просторная, явно рассчитанная не на одну лошадь. Я зашла туда сразу после исчезновения за аркой Калибана со всадником. Здесь было чисто, пахло навозом, сеном и ещё чем-то неуловимо знакомым. Другие ворота оказались запертыми на замок.

В холле обнаружилась еще одна дверь, рисунком и фактурой она почти сливалась с резными панелями стен холла. Она вела, по всей видимости, в столовую, перегороженную двумя массивными древнего вида буфетами, между которыми куда-то в её недра уходил столь же массивный стол. Здесь было прохладно и неуютно в отличие от просторной кухни, где ныне мы завтракали, обедали и ужинали вдвоём с мисс Сикард. Иногда к нам присоединялся Арлен, внося живую искру в наше скучное молчание, но поговорить с ним с глазу на глаз мне не удавалось.

– Где обедает хозяин? – спросила я экономку.

– У себя, – отрезала мисс Сикард.

Мои попытки пересечься с хозяином заканчивались неудачей, словно по какому-то наитию он выбирал время, когда я находилась в другом месте. Или это происходило случайно. Потом в доме и вокруг него наступила тишина. Всадник на чёрном Калибане не пересекал холмы днём или на закате, а с утра не слышались звуки мотора – удалось вытянуть из экономки, что хозяин и механик уехали на несколько дней.

Самое время удовлетворить своё любопытство, прогулявшись по дому там, где я ещё не бывала. Выдался сухой и тёплый день. После завтрака я вышла во двор и толкнула дверь, ведущую в башню. К моей удаче она оказалась не заперта. Я попала в круглый зал, освещённый парой окон с витражами – по каменному полу разбросаны цветные блики. Наверх вела спиральная лестница, и я, раздираемая любопытством, пошла по ней – правда, на площадке второго этажа пришлось остановиться – задохнулась от спешки и ещё не побеждённой слабости. Отсюда влево и вправо уходили полутёмные коридоры, но я решила пройти туда после того, как заберусь наверх и выясню, видно ли море с верхушки башни. Дальше поднималась не спеша, сохраняя силы. Верхняя часть башни не имела окон, поэтому взбираться пришлось почти в темноте. Голова слегка кружилась, но я упорно ползла наверх, словно Ребекка, убегающая от Буагильбера. Наконец усилия были вознаграждены – я вышла на площадку, залитую полосами солнечных лучей. Отсюда три симметрично расположенных выхода вели на открытую галерею. Пришлось присесть на скамью, что шла по кругу вдоль стены внутри башни, чтобы отдохнуть и унять головокружение. До чего же я стала слаба! Немного придя в себя, вышла наружу. Галерея была ограждена зубчатой стеной метра полтора высотой. Я прижалась к стене, подставив лицо тёплому ветру. Внизу раскинулось зелёно-золотистое пространство лесков и холмов, вдали виднелась деревня, а ещё дальше – море, серебристо-голубоватая полоса, сливающаяся с небом – словно маленькая, но осуществленная мечта. Тёплая мелкота залива, по которой можно пройти далеко-далеко, пока глубина не станет выше колен, полосатые зонтики, выгнутые ветром, улыбающийся отец…

С другой стороны открывался вид на стену Адриана, кажущуюся отсюда игрушечной ломаной преградой, построенной мальчишками. Я долго стояла на башне, не желая уходить, и лишь внезапно заморосивший дождь из невесть откуда явившейся тучи заставил начать спуск.

На площадке второго этажа свернула в один из коридоров, который, будучи сначала грубовато средневековым, вскоре превратился в нарядно викторианский или какой-там-иной стиль – снова резные панели и двери, маскирующиеся под них. Я попробовала открыть все, которые заметила – безо всякого злого умысла, а лишь из любопытства. Одна из дверей поддалась, и я попала в большую комнату, которую назвала бы библиотекой или кабинетом, судя по книжным полкам, что составляли убранство всех стен, и большому, вероятно, дубовому столу, заполненному приборами для письма и чтения. Здесь были затейливые старинные песочницы, чернильницы, массивная подставка для ручек и перьев с каменным основанием и бронзовым ангелом, раскинувшим крылья, небрежно разбросанные листы бумаги с каким-то водяным знаком, вероятно, фамильным гербом, сложенные срубом сломанные пополам карандаши и… газета, на которую я сначала взглянула мельком, но потом что-то заставило вернуться к ней. Это была местная газета, всю первую страницу которой занимала фотография – моё изумленное лицо в открытом окне комнаты паба, где я провела тот ужасный день, тридцатое июля, – и кричащий заголовок над фотографией: «Судомойка убивает хозяина Хорсли!». Я не помнила, как вернулась в «свою» комнату. Только там обнаружила, что прихватила с собой ужасную газету.

Немного придя в себя, прочитала статью про судомойку-убийцу. Меня описали в черных тонах, чуть подбелив тяжелыми условиями жизни трудящихся женщин. Хорошо, что эта газета не попалась мне в руки тогда. Посмотрела на дату выхода газеты Уорли лайф – тридцать первое июля. Фотография была сделана, видимо, из дома напротив, когда я подходила к окну – снимок выглядел не слишком чётким. Вероятно, номер вышел на следующий день утром, до процедуры дознания и решения коронера. Но как он попал сюда, и почему до сих пор лежит на столе в том кабинете? Если это кабинет хозяина дома… Нужно готовиться к тому, что скоро придётся уходить и искать работу. Усталость и слабость после экскурсии по дому взяли своё – я прилегла и заснула, с каким-то тяжелым сном о Чёрном человеке и дороге без конца. Вечером повторила свой поход и вернула газету на место.

На следующий день хозяин и механик не появились. Я снова взобралась на второй этаж башни и, пройдя по левому коридору, не обнаружила там ничего, кроме стен с панелями и запертых дверей. Спустилась во двор, заглянула в заброшенный сад и решила осуществить идею с яблочным вареньем. Отправилась на кухню, где нашла мисс Сикард, и попросила у неё корзину, кастрюлю и миску сахара.

– Яблоки очень кислые, за садом давным-давно не ухаживали, – сказала она. – Зачем вам эти хлопоты?

– Но мне нужно чем-то заняться, – ответила я

Она пожала плечами, как всегда, не продолжая разговор, и молча выделила всё, что я просила.

– Когда будете варить, обратитесь ко мне, покажу, как управляться с плитой, – сказала она.

– Да, разумеется, мисс Сикард.

Я была занята целый день. Набрала в саду корзину яблок и нарвала вишнёвого листа, который добавлялся при варке по бабушкиному рецепту – варенье получалось душистое с вишнёвым привкусом. Долго мыла, чистила, нарезала яблоки и смешивала их с сахаром. К вечеру в кастрюле на плите тихо кипело душистое варево, аромат которого вызвал печальные воспоминания о прошлом, но суета с вареньем позволила хоть на время отвлечься от тревожных мыслей о настоящем и будущем.

На следующий день с раннего утра я уже была на кухне, несмотря на молчаливое, но явное недовольство экономки. Возилась с вареньем, прислушиваясь к звукам снаружи – ждала гула мотора. И дождалась – возникший вдалеке гул постепенно стал ближе и громче, затем заревел совсем рядом и, крякнув, умолк. Я вскочила, словно девица, дождавшаяся возлюбленного, поймала неодобрительный взгляд экономки, сдержала порыв выскочить из кухни и принялась усердно размешивать сладкую тягучую массу.

– Ваш джем вполне приемлем, – объявила мисс Сикард, словно не было никакого звука прибывшей машины.

Я таки покинула кухню, объявив экономке, что варенье должно остыть в очередной раз, и поспешила во двор в надежде успеть увидеть одного из приехавших, а то и сразу двух, если повезёт. Во дворе было тихо и пусто. Какие-то звуки слышались за запертыми воротами. Ворота конюшни тоже были закрыты. Накрапывал дождь, мелкий, прохладный, и я вернулась в дом, на кухню. Там за столом сидел Арлен Эшли, с аппетитом уплетая что-то с тарелки.

– Мисс Смит? – воскликнул он, вскакивая. – Вы выздоровели? Как приятно видеть вас.

– Сядьте, пожалуйста, и ешьте, – засуетилась я. – Со мной всё в порядке.

– Да, Арлен, сядьте, – поддержала мисс Сикард.

– Пойду, чтобы не мешать вам, – сказала я, чувствуя, что экономка желает именно этого.

– Вы вовсе не мешаете. Останьтесь, – попросил Арлен.

Но я всё же ушла. Вышла в холл в надежде, что Арлен пройдет через него, и я смогу поговорить с ним. Ждать пришлось недолго – через четверть часа он появился в холле.

– Вы здесь, каков сюрприз! Вам, наверно, холодно, Анна? Я ведь могу называть вас так? Сейчас разожгу камин…

– Нет, что вы, Арлен. Если ради меня, то не нужно. Сегодня тепло. Но я очень хочу поговорить с вами.

– О чём?

Он изображал наивного незнайку или на самом деле был таким?

– Арлен, вы обещали рассказать про капкан. Как вы в него попали и кто вас выручил? – начала я издалека.

– О, всё просто, – заулыбался он. – Хозяин Хорсли был большой охотник ловить лисиц в капканы, а я случайно попал в один из них.

– Хозяин Хорсли? Мистер Андертон?

– Ну да, тот самый, которого…

– Я его не убивала, поверьте.

– Даже в мыслях нет такого…

– Что вы там делали, в лесу, что не заметили капкан? – вернулась я к началу разговора.

– Гулял, – отвечал этот любитель ездить на мотоцикле.

Я не стала иронизировать, чтобы снова не потерять нить разговора, но спросить, кто его освободил, не успела, потому что он сообщил об этом сам.

– Сэр Фредерик снял эту штуку с ноги…

– Сэр Фредерик? Кто это?

– Сэр Фредерик – хозяин поместья, – сказал Арлен, поправляя непослушную прядь светлых, как солома, волос.

– Чёрный человек? – вырвалось у меня.

Арлен вздохнул, его веснушчатое лицо залилось лёгким румянцем, он закатил глаза, хлопнул себя по губам и кивнул.

– Да, его прозвали так…

– Почему?

– Видимо, потому что он предпочитает чёрную одежду…

– И чёрную маску на лице?

– Это его личное дело, и я не в праве это обсуждать, – довольно резко для своей обычной манеры разговора сказал Арлен. – Присядьте в кресло, а я разожгу камин.

Я поняла, что зашла слишком далеко, а ему требуется время, чтобы подумать, как дальше вести разговор. В холле действительно было прохладно. Арлен занялся камином, и вскоре пламя весело забегало по поленьям, затрещало, постреливая угольками и искрами. Я устроилась в огромном кресле, смотрела завороженно на огонь. Он присел рядом, на маленькую скамейку.

– Сэр Фредерик приехал с вами? – спросила я после долгого молчания.

– Нет, он прибудет верхом, ему нужно забрать Калибана из конюшни, где он его оставлял. Мне пора идти, есть работа в доме.

– Да, конечно, – сказала я. – Не стану больше расспрашивать о хозяине, но ответьте на один вопрос. Как вы оказались в Уорли в тот день?

– В какой день?

– Арлен, пожалуйста, вы же знаете, о каком дне я спрашиваю. Я нашла газету…

Он снова вздохнул, покраснел ещё сильнее, то ли от смущения, то ли от жара камина.

– Газета… Где вы её нашли?

– Признаюсь, ходила по дому, случайно зашла в кабинет или библиотеку, там на столе лежала эта газета, с фотографией и статьёй.

– Я привожу хозяину почту и газеты почти каждое утро. Он увидел фото и отправил меня в Уорли разузнать, что с вами произошло. Я поехал, дальше вы знаете сами. А теперь я пойду…

– А тем утром, после грозы, вы не случайно догнали меня? – спросила я, озарённая внезапной догадкой.

– Не случайно, – сказал он, кивнул и ушёл, поспешно, словно боялся, что я задам еще более каверзный вопрос.

Он ушёл, а я осталась у камина, в растерянности. Почему? Зачем? Что нужно этому сэру Фредерику? Почему он так упорно спасает меня, но избегает встречи? Что у него с лицом? Болезнь… проказа… страшный шрам… уродливое родимое пятно? Так или иначе, но ему придётся поговорить со мной, потому что я не могу далее оставаться в неведении в его доме. В качестве кого? Приживалки? Или пора собирать вещи и ждать, когда меня отправят прочь? Дело сделано, помощь несчастной девушке оказана, пора и честь знать, дорогая. Впрочем, мои вещи были всегда собраны, чтобы в любой момент быть готовой покинуть предоставленный приют.

Терзаясь этими мыслями, я прожила полдня – надела кофту, накинула шаль и отправилась бродить вокруг дома. Задул тёплый ветер и унёс прочь дождевые тучи, очистив голубизну неба. Я вышла из холла через парадный вход на ту лужайку, по которой сбегала утром после грозы. Коротко подстриженная, влажная после дождя трава чуть потеряла яркость зелени. Я обошла дом вокруг и обнаружила большие распахнутые ворота – как оказалось, вход в гараж, где стоял знакомый мотоцикл и большой серебристо-серый автомобиль, смотрящий выпуклыми глазами-фарами. Откуда-то из недр гаража вынырнул Арлен, копна волос взлохмачена, на веснушчатом носу – чёрное пятно.

– Анна! Заходите, взгляните на этого красавца! – воскликнул он, улыбаясь. – Новенький Остин, зверь-машина… четырехцилиндровый, двадцать лошадей, домчали из Лондона за восемь часов! Попробуйте посидеть в салоне – не захочется вылезать.

Он схватил меня за руку и потащил к машине, потом вдруг одумался, отпустил.

– Простите, мисс, что-то я увлекся… – сказал виновато, но не без улыбки.

– Нет, нет, я очень хочу посидеть в такой красивой машине, – засуетилась я, не желая обидеть парня, который столько сделал для меня.

В салоне и правда было уютно – мягкое сиденье, обтянутое кожей, приятной на ощупь, запах кожи и немного бензина. Арлен уселся за руль и демонстративно покрутил его, изображая вождение.

– Обожаю машины! Просто жить без них не могу!

Я достала из кармана платок и вытерла пятно с носа Арлена.

– Что? Испачкался? – хихикнул он.

Я смутилась из-за своего неуправляемого порыва. Вот ведь аккуратистка! И содрогнулась, услышав хриплый тяжёлый голос:

– Что здесь происходит?

Мы выскочили из авто, каждый в свою сторону. Хозяин, Чёрный человек, сэр Фредерик стоял перед нами и, как можно было предположить, «с усмешкой смотрел на нас», но лишь предположить, потому что лицо его, как обычно, было закрыто чёрной шёлковой маской… весьма аристократично. Но на этот раз на нем были твидовый пиджак и светлые бриджи, забранные в высокие ездовые сапоги.

– Я показывал мисс Анне новое авто, сэр, – без тени смущения объяснил Арлен. – Не мог не пригласить посидеть внутри…

– Там очень… уютно… – сказала я и решительно добавила: – Могу ли я поговорить с вами, сэр?

Сэр молчал – трудно было сказать, куда направлен его взор в прорезях маски. Затем развернулся и вышел, так и не ответив на мой вопрос.

– Он рассердился? – спросила я.

– Нет, он всегда такой, – ответил Арлен.

– Он поговорит со мной?

– Возможно.

Я распрощалась и ушла, понимая, что сейчас расспрашивать о хозяине бесполезно.

После обеда, разложив готовое варенье по фарфоровым горшочкам, которые благосклонно выдала мисс Сикард, я устроилась в холле возле тёплого камина с книгой, что стащила из кабинета-библиотеки. Конечно, больше думала, чем читала, и в конце концов пришла к решительному выводу, что гора должна идти сама. И повод у меня имелся – вернуть книгу и извиниться за вторжение в кабинет. Я не собираюсь разгадывать или выяснять его тайну, а просто хочу предложить свои услуги в качестве служанки-помощницы экономки, в противном случае – поблагодарить за заботу и узнать, когда следует покинуть сей гостеприимный дом. Если же его не окажется в кабинете, могу с почти чистой совестью жить здесь до завтрашнего дня.

Я вышла из холла, поднялась на второй этаж башни, свернула в коридор, подошла к резной двери кабинета и несколько минут стояла, не столько прислушиваясь, сколько пытаясь успокоиться и утихомирить разбушевавшееся сердце. Наконец, набравшись чего-то вроде храбрости, постучала и, не дожидавшись ответа, толкнула тяжёлую дверь и вошла. Кабинет был освещён большой лампой с матовым стеклом. Я подошла к столу, где сидел хозяин, склонившись над бумагами. Тёмные волосы спадали на лицо, на котором не было маски. Он поднял голову, посмотрел на меня, и сердце моё, только что утихомиренное, рухнуло куда-то в пространство. Я зажала ладонью рот, сдерживая рвущийся наружу крик. На меня смотрел человек, у которого была лишь половина лица, а второй половиной был… почти череп, обтянутый испещренной рубцами кожей, без глаза и почти без губ.

– Что вам угодно? – спросил он, страшно обнажая половину челюсти.

– Ничего… простите… – жалко пробормотала я и бросилась прочь.

Остановилась в холле, задыхаясь – слишком быстро покинула кабинет. Скрипнула дверь, из столовой вышла экономка, словно поджидала меня.

– Что с вами, мисс? На вас лица нет. Приступ слабости? – как всегда, бесстрастно сказала она, останавливаясь.

– Нет, нет… ничего, всё в порядке… – ответила я.

– Вижу, не в порядке. Вы бледны, словно увидели привидение…

Она осеклась и уставилась на меня, злобно буравя глазами, в которых читался незаданный вопрос. Я машинально кивнула.

– Да, увидела…

Она молчала, продолжая глядеть с нескрываемой ненавистью. Затем издала глубокий вздох, похожий на стон.

– Это должно было случиться, рано или поздно. Вы слишком любопытны, мисс. Если бы что-то зависело от меня, вы никогда бы не переступили порог этого дома.

– Понимаю… – пробормотала я. – Но почему? Что с ним произошло?

– Неужели вы думаете, что я стану объяснять вам?

Мисс Сикард сощурила глаза, на впалых щеках вспыхнуло подобие румянца. Она молча развернулась и ушла. Я долго стояла, словно пригвождённая к месту, глядя на угли в камине и видя там страшное изуродованное лицо хозяина этого дома. Стояла, пока не почувствовала боль в руке, которой прижимала к груди книгу. Поднялась в комнату, долго сидела у окна, видела, как Чёрный всадник выехал со двора и помчался в холмы, видела, как он вернулся, когда уже стемнело. Ночь прошла в полусне-полубреду.

Утро принесло то, что я и ожидала. Мисс Сикард постучала и вошла, холодная и безукоризненная, как движущаяся статуя. Поздоровавшись, протянула конверт.

– Хозяин просит вас покинуть этот дом. Здесь двести… двести! фунтов. Вам хватит надолго… Хозяин очень щедр…

Каждое слово давалось ей с трудом. Я машинально взяла конверт.

– Что с ним произошло, мисс Сикард? Вы же можете ответить на этот вопрос…

– Сэр Фредерик был авиатором, воевал… он всегда любил опасные игры… Аэроплан загорелся, он чудом остался жив… вернулся с того света…

Речь была слишком тяжела, чтобы произнести её на одной ноте. На последних словах она поперхнулась и закашлялась. Помолчав, добавила:

– Арлен отвезёт вас, куда скажете. Прощайте… мисс Анна. И не пытайтесь встретиться с хозяином.

Она ушла, а я осталась с конвертом, который хотелось отшвырнуть подальше. Или догнать мисс Сикард и вернуть его? Или пойти… нет, это исключено, он не станет разговаривать со мной. Двести фунтов… я могу поехать в Лондон или в другой город, подальше от этих мест, туда, где не видели той газеты, снять комнатку, найти работу, а потом вернуть эти деньги. Я ничего не могу сделать для несчастного сэра Фредерика, ничего, лишь отблагодарить его за щедрость и доброту. И это я могу лишь мысленно. Меня просто выгнали, выгнали, заплатив за… За что? За то, чтобы не чувствовать себя жестокими. Так говорила я себе, когда спускалась в холл, так убеждала себя, когда Арлен усадил меня на кожаное сиденье Остина и в ответ на «вы довезёте меня до Ньюкасла?», сказал: «Разумеется, мэм». Так уговаривала себя в пути, поглядывая на его серьёзный, необычно неулыбчивый профиль.

В Ньюкасле, у девушки по имени Бренда, с которой мы немного сдружились, пока я жила там, остались мои тёплые вещи – пальто, свитер, ботинки. Я не могла забрать их, когда совершала свой сумасшедший побег от Гурского. Арлен остановил авто возле дома, который я указала, помог выйти, пожал руку.

– Удачи вам, Анна. Мне жаль…

Не договорив, махнул рукой, сел в машину, и через минуту я осталась одна на мостовой Ньюкасла.

Бренды, разумеется, не оказалось дома, и я отправилась в паб, где она служила официанткой. Там мне сказали, что вот уже месяц, как она уволилась, и по слухам, работает в лавке недалеко от порта. Перекусив и отбившись от назойливого пьянчужки, набивавшегося в поклонники, я потащилась в сторону порта по узким грязным улочкам. Шла и думала о Фредерике – лицо его вновь и вновь упрямо возникало передо мной, словно на экране синематографа. Погружённая в безрадостные думы, не сразу поняла, что громкий возглас на родном языке: «Анна, неужели это ты?», обращен ко мне. Голос был невыносимо знаком. Я остановилась, понимая, что бежать некуда. Капитан, Лев Данилович Гурский, собственной персоной, стоял передо мной.

– Анечка, девочка моя, где же ты пропадала?

– Уезжала, – пробормотала я.

– Куда же ты уезжала, я искал тебя, беспокоился…

– Не нужно было беспокоиться, Лев Данилович, со мной всё в порядке.

– Вижу, вижу, саквояж, спешка, портовый район… Я увидел тебя еще у паба, даже окликнул пару раз, но ты не слышала. Не слышала?

Он растянул губы в своей улыбочке, которая могла означать всё, что угодно, кроме искреннего расположения.

– Не слышала. Здесь очень шумно.

– Куда же ты направляешься, Анечка? И откуда?

– Мне нужно найти знакомую… – сказала я.

– Ладно, потом… – махнул он рукой – Пойдем, тут недалеко есть неплохое заведение, посидим там, и ты мне всё расскажешь.

Я не стала сопротивляться и пошла с ним, отдав ему саквояж. Всё было напрасно – летний побег, попытки устроиться… круг закономерно замкнулся там же, где начался – в лапах капитана Гурского. Единственное, что было отрадно – возможность слышать и говорить на родном языке, если бы только с кем-то другим.

В «заведении», куда он привёл меня, было почти пусто. Гурский заказал какую-то еду и вино.

– Как ты прекрасна Анечка, ты очень похорошела, хотя, немного бледная… Итак, вот мы и снова вместе… рассказывай, где была и что видела, – заявил он, поднимая бокал.

«Мы снова вместе» резануло, словно нож прошелся по старой ране. Резануло и немного встряхнуло. Я отодвинула бокал с вином.

– Нет, мы не вместе, Лев Данилович. И я не хочу вина.

– Ах, что же ты, Анечка… Опять это «Лев Данилович» … мы же с тобой практически муж и жена. Ты оставила меня, так внезапно, я был сокрушен, искал тебя.

Он улыбнулся, на этот раз сладко, поправил прядь, которой прикрывал прогрессирующую лысину. Кажется, за время нашей разлуки у него прибавилось седых волос.

– Лев Данилович, мы не муж и жена, вовсе нет. И оставила я вас, потому что… вы сами знаете почему…

Он вздохнул, глаза его увлажнились.

– Анечка, ты не можешь простить мне тот поступок? Да я был жесток, я ударил тебя, но это было от любви, от чувства…

– От чувства?

– Ах, перестань, дорогая моя. Я клянусь, более такого не повторится. Ведь я спас тебя тогда, в Мурманске, и на пароходе, когда погиб Иван Сергеевич, царствие ему небесное…

Он суетно перекрестился.

– Я приехал на пару дней с мыслью найти тебя и вот, какое счастье! Я забираю тебя в Лондон, там есть возможности, там много наших, я обратился в Комитет помощи русским беженцам… Конечно, условия жизни пока довольно скромные, но вместе мы справимся со всеми невзгодами. Как я рад, что встретил тебя, Анечка! Это судьба, судьба снова свела нас.

Я молчала, оцепенев. Действительно, судьба. Стоило появиться в Ньюкасле, как меньше, чем через час, я сталкиваюсь с человеком, от которого бежала. Круг замыкается всегда? Согласиться на его предложение, понадеяться на клятву? Всё-таки буду не одна – ведь уже в полной мере «насладилась» борьбой с жизнью.

– Что ты молчишь, Анечка, деточка моя? Подумай и пойми, что это лучшее решение. Что ты будешь делать одна на чужбине? Особенно, вот с этим…

Он порылся в своём планшете, который всегда носил с собой, и извлёк знакомую газету с передовицей «Судомойка убивает хозяина Хорсли!»

– Тебя нигде не возьмут на работу, никто не поселит тебя в своём доме! Только я смогу тебе помочь.

– Меня отпустили после дознания, – сказала я, едва шевеля помертвевшими губами.

– А это неважно, дорогая, стоит показать эту газету, и никто не станет разбираться, что, как и почему, тем более, с иммигранткой.

Он огляделся и спрятал газету в планшет, словно испугался, что кто-нибудь увидит, как он сидит за одним столом с судомойкой-убийцей. Интересно, как она к нему попала? Впрочем, не так уж интересно. Сэр Фредерик, прочитав эту статью, послал Арлена узнать про меня, а Гурский занялся шантажом… какая пропасть разделяла этих людей!

– Хорошо, – сказала, словно кто-то говорил за меня, – я поеду с вами в Лондон, но больше ничего не обещаю. Мне нужно забрать свои вещи, а для этого найти приятельницу.

Гурский радостно засуетился, уговаривая поесть и выпить. Я съела бифштекс, пригубила вино, и мы ушли, снова в сторону порта в поисках лавки, где работала Бренда.

Я переночевала в маленькой гостинице, а на следующий день мы с Гурским сели в поезд Эдинбург – Лондон, проходящий через Ньюкасл.

Глава 9

– Анечка, девочка моя, мы столько пережили вместе, я самый близкий тебе человек, – твердил Гурский, сжимая мою руку.

Купе, в которое мы сели, оказалось пустым, занимавшие его пассажиры вышли в Ньюкасле. Оставалось надеяться, что на следующей станции оно заполнится, и это прекратит поток признаний Льва Даниловича.

– Это судьба, что мы встретились вчера – я ведь и не рассчитывал на такую удачу. Я приехал забрать свои вещи, как и ты – разве это случайное совпадение? Это Божий промысел, ни больше ни меньше. Конечно, я надеялся на встречу, надеялся и искал …

– Это нелепая случайность, – бормотала я, пытаясь освободить руку из его пожатий.

– Нелепая? Нет, ты не права, Анечка. Вспомни, как мы сюда попали, то была цепь, ведущая к нашему соединению. Конечно, я не имею в виду трагическую гибель Ивана Сергеевича, это огромное горе для всех нас, но дальнейшие события… Ты ведь была благосклонна ко мне, понимаю, что не любила, но сейчас не те времена, когда грезят о любви…

– Не те, – согласилась я. – Сейчас вместо любви – шантаж?

– Забудь, забудь, Анечка. Это был неблагородный порыв. Я уничтожу эту газету и никогда не воспользуюсь... Прости, прости меня. Ты понимаешь, ты всё понимаешь, ты очень умная, Анечка. Мы прошли через страдания и унижения… ты помнишь то ужасное время карантина, но нас пустили в страну, дали убежище… а теперь я даже имею вполне достойную работу.

Что это была за работа, он не объяснил, а я не спрашивала, не желая выказывать заинтересованность. К счастью, на следующей станции в купе вошли пожилая леди и девушка, по всей вероятности, её компаньонка. Дама окинула нас недоверчивым, если не сказать, подозрительным взглядом, вздохнула полной грудью и приказала девушке размещать свой багаж. Гурский умолк, освободил мою руку и отодвинулся.

На вокзале в Лондоне, мне стало страшно. За все эти месяцы жизни в чужой стране я ещё не чувствовала себя настолько одинокой, словно маленькая девочка, навсегда потерявшая маму на шумном задымленном вокзале среди незнакомых, занятых своими делами людей.

«Что с тобой, Анечка? – услышала я сквозь гул толпы голос Гурского – Идём, нам ещё ехать».

– Куда ехать? – спросила я, вдруг осознав, что придётся ехать куда-то с ним, с человеком, который, если когда-то и вызывал во мне добрые чувства, сейчас казался опасным, как похититель, увлекающий за собой свою жертву. Что я наделала? Зачем согласилась ехать с ним сюда, в Лондон? Можно было отказаться, сбежать, уехать в другой город. Ведь у меня есть деньги, целых двести фунтов. Разве я не могу распорядиться этими деньгами себе на пользу? Но что сказать Гурскому? Что могу обойтись без него? Могу ли? Я муха, глупо попавшая в паутину, но мне страшно её покинуть, потому что я не знаю, куда идти и что делать за пределами этой паутины.

– Анна, идём же, – настойчиво бормотал рядом Лев Данилович. – Мы уже привлекаем внимание полисмена.

– Привлекать внимание полисменов – моё любимое занятие, – буркнула я и пошла, отдав Гурскому свой потяжелевший саквояж.

Город шумел и гремел, омнибусы, конные и с моторами, экипажи и автомобили двигались в только им известном порядке, спешили пешеходы, уверенно лавируя в этой городской суматохе. На перекрёстке полисмен регулировал движение, словно статуя с указующей рукой. Гурский, посуетившись, выбрал конный омнибус, и мы поднялись на верхнюю площадку, откуда головокружительно открывались одна за другой улицы города. Головокружительно в прямом смысле слова, к панике добавилось и кружение головы.

– Анечка, душа моя, не волнуйся, мы скоро приедем, – склонившись ко мне, говорил Гурский. – Я живу в Сохо, недорого, в пансионе. Домохозяйка, миссис Реган, дама суровых пуританских правил, но для тебя найдется комнатка, там вполне чисто и даже уютно.

Мы вышли из омнибуса, и Гурский зашагал по узким улочкам, уверенно считая повороты. Остановились перед двухэтажным домом с мансардой, втиснутым меж двумя такими же.

Суровые пуританские правила хозяйки, казалось, были отчеканены на её лице и собраны во взгляде ярко-голубых, круглых, как у птицы, глаз.

– Это ваша родственница, мистер Гурски? Тоже русская? – спросила она.

– Дочь моего погибшего друга, – отвечал он.

Миссис Реган окинула меня испытующим взглядом.

– Я сдаю комнаты жильцам соответствующих моральных правил. Никаких художников и музыкантов, которых развелось здесь немеряно.

– Я играю на рояле, но только для себя, – брякнула я первое, что пришло в затуманенную голову.

– У меня нет рояля, а комната лишь одна, в мансарде. Плата за месяц вперед, – отвечала домохозяйка. – Но никаких художников, музыкантов и молодых людей!

Так я и оказалась в крошечной комнатке под крышей, в одном доме с Гурским, в большом Лондоне, куда хотела отправиться, а приехав, испугалась.

Спала на узкой кровати. Через стекло люка в крыше видела звёзды на темном небе, которые погасли, растворились в предутреннем свете, затем хлынул поток солнечных лучей, вскоре закрытых тучей, и капли дождя размыли картинку. Всю ночь, просыпаясь, прислушивалась – не звучат ли шаги в коридоре, не стучит ли кто в дверь, не поворачивается ли ключ в замке с наружной стороны. Ругала себя за безволие и страх, строила планы, как исчезнуть из поля зрения Льва Даниловича, и вспоминала сэра Фредерика. Или он снился мне, то в чёрной маске на лице, то без нее...?

Дождливое утро не принесло успокоения или уверенности. Гурский зашёл за мной, и мы позавтракали в маленькой кофейне напротив дома миссис Реган. Он был на удивление немногословен, видимо, играл роль опекуна дочери погибшего друга. Расплатился, поцеловал руку и заспешил, сказав, что должен успеть на службу. Я допила кофе и вышла на улицу. Дождь стих, прохожие шли по своим делам. Ветер прорвал серую облачную пелену, открыв голубую полосу чистого неба, в которую тотчас ринулись солнечные лучи. Постояв в пустых раздумьях, я повернула направо и отправилась изучать Лондон, проще говоря, куда глаза глядят. После долгой прогулки по незнакомым улицам мимо многочисленных магазинчиков и лавок, рекламных плакатов и вывесок, я вышла на площадь Пикадилли и пока рассматривала статую Эроса, хлынул ливень. Изрядно промокла, пока металась в поисках укрытия. Мужчина в котелке догнал меня, что-то спрашивая. Шарахнулась от него, уверенная в его недобрых намерениях. Люди спускались по широкой лестнице, и я поспешила за ними. Оказалась в подземном тоннеле, по которому ходили поезда. Села в поезд, доехала на следующей станции, а потом вернулась обратно, с удивительным, почти детским ощущением чуда. На Пикадилли все ещё шел дождь. Я вдруг вспомнила, что где-то рядом видела вывеску Picture Theatre. Бегом пересекла площадь и свернула на улицу под названием Шафтсбери. Платье промокло насквозь, в туфлях хлюпала вода. К счастью, память не обманула – театр синематографа под названием «Альдорадо» оказался именно здесь. Я купила билет и пробралась в тёмный зал, где на экране шёл выпуск новостей под драматическое звучание рояля, а затем начался фильм «Кабинет доктора Калигари», удивительно подходящий к моему настроению.

На вторую ночь я проснулась от тихого стука-царапанья в дверь. Сердце зашлось, замерла, боясь шелохнуться. Показалось, что слышу дыхание Гурского за дверью. Затем всё стихло, я долго не спала, твердила своё успокоительное эго кано, эси канис, эмис канумэ… замерев, как мумия, зачем-то вспоминая жуткий фильм про сумасшедшего доктора. Утром снова завтракали с Гурским. Он ни слова не сказал о том, подходил ли к двери ночью, а я не стала спрашивать. Так продолжалось несколько дней. Гурский чинно целовал мне руку, рассыпал комплименты, вздыхал, смотрел выразительно, но этим и ограничивался. Мы посетили Комитет помощи русским беженцам, где он беседовал с неким господином Туриновым, судя по выправке, бывшим офицером. Результатом визита Лев Данилович остался недоволен, но замаскировал своё недовольство под очередным потоком сладостных речей. Мне казалось, он думал о чём-то своём, что-то тревожило его. Я же текла по течению. Днём бродила по улицам, спускалась в подземку, смотрела фильмы в театрах. Вновь и вновь мне приходилось бороться с приступами паники и желания бежать, куда глаза глядят. Дни, проведенные в замке сэра Фредерика, стали казаться далёкими и выдуманными, будто я прочитала о них в какой-то мистической книге – но мысли о нём не покидали меня, словно самые драматические страницы этой книги навсегда запечатлелись в памяти. «Сэр Фредерик был авиатором, воевал… он всегда любил опасные игры… Аэроплан загорелся, он чудом остался жив… вернулся с того света…», – сказала мисс Сикард. Дом с круглой башней называется Невилл-корт. Хозяев нет в живых, по словам мисс Морас.

Так или иначе, но нужно было найти работу и решить вопрос с Гурским окончательно и бесповоротно. Я начала покупать газеты и изучать объявления о найме. Требовались горничные или экономки, но я сильно сомневалась, что имела хоть какой-то шанс получить такое место. Что я умела? Мыть посуду, не разбивая дорогих тарелок… Варить варенье из яблок…

В один из этих беспорядочных дней, снова дождливый, я зашла в «Альдорадо» посмотреть какую-то из частей «Вампиров», и, содрогаясь, увлеклась кошмаром, происходящим на экране. В самый жуткий момент вдруг смолк рояль, издав странный звук, будто по клавишам резко провели рукой, захватив все октавы, а затем раздался звук, словно уронили что-то тяжёлое. Фильм какое-то время шёл под гудение аппарата и реплики, а затем и возмущенные крики зрителей. Я сидела недалеко от тапера и, пытаясь разглядеть, что случилось, не увидела его за роялем. Включили свет – седой пианист лежал на полу, вниз лицом. Зрители с ближайших рядов бросились к нему, я оказалась совсем рядом. Прибежали служащие театра, один из них перевернул тапера. Он открыл глаза, огляделся, явно не понимая, что случилось, попытался что-то сказать. «Живой! – воскликнул служащий, – Принесите воды… Позовите бобби, пусть отвезут к доктору».

Вызванные в зал полицейские унесли пианиста. Зрители не расходились, обсуждая случившееся, гадая, жив ли он, и смогут ли они досмотреть фильм. Служащий театра, круглолицый молодой человек, прижимая руки к груди, пытался успокоить публику. Не знаю, что подвигло меня на столь отважный поступок, но я шагнула к нему и сказала:

– Я могу заменить тапера…

– Можете, мадам? О, это было бы здорово! Вы умеете играть на рояле?

– Да, разумеется. Разве бы предлагала, если бы не умела?

Он осмотрел меня с ног до головы. Затем глянул в сторону взволнованной публики.

– Что ж, попробуйте, мадам. Леди и джентльмены, сеанс будет продолжен, занимайте свои места, – объявил громогласно.

Я села на вращающийся табурет у рояля, пытаясь унять вдруг охватившую дрожь. Что я натворила в очередной раз? Кто тянул меня за язык? Что играть? Ведь нужно подобрать музыку, которая подходила бы к тому, что происходило на экране. А происходило там нечто жуткое. Может, сердце тапера не выдержало ежедневного кошмара на экране? Но отступать было некуда. Я тронула клавиши, казалось, они еще хранили тепло пальцев заболевшего пианиста. Эх, была не была, Пётр Ильич, сентябрь, охота… Рояль давно не настраивали, да и я давно не играла, поэтому импровизировала, как могла, почти не глядя на происходящее на экране. Закончился фильм, в зале зажгли свет, и зрители разошлись. Я поднялась, собравшись уходить, круглолицый служащий подошёл ко мне.

– Меня зовут Стентон. Вы отлично справились, мадам, спасли нас в трудный момент, благодарю.

– Смит, мисс Смит, – уже привычно отрекомендовалась я. – Старалась… возможно, ошиблась в подборе музыки, но я никогда не… аккомпанировала фильмам. И рояль немного расстроен.

– Нет, все хорошо. Вы могли бы сейчас сыграть… вот это, мисс Смит?

Он вытащил из подмышки папку, достал нотный лист и поставил на пюпитр. Я вернулась на табурет, просмотрела ноты и, взяв несколько аккордов, проиграла немного странную, рваную мелодию, видимо, сочинённую специально для фильма.

– Очень неплохо, – оценил Стентон. – Но я попросил вас сыграть не ради забавы. Наш тапер, видимо, слег надолго. Не могли бы вы поработать еще два сеанса, и, возможно, завтра, с полудня?

И я согласилась, почти не раздумывая.

Случилось так, что пожилой пианист серьезно заболел, и таким образом мне досталась работа. Я освоила несколько мелодий, написанных для разных жанров кино, а иногда использовала свой музыкальный багаж, вспоминая любимые пьесы. Мистер Стентон не возражал, а даже приветствовал мои импровизации и платил несколько пенсов в день, в зависимости от продолжительности киносеансов. Теперь я возвращалась в свою обитель поздно вечером, уставшая, с ноющей спиной, и миссис Реган, встречая меня, смотрела с подозрением. Когда я призналась, что работаю в театре синематографа тапером, она выразила свое неодобрение, произнеся сурово: «Никаких музыкантов в моём доме или ищите другое место». Конечно, следовало искать другое жильё, подальше от Гурского, но мне понравилось жить в этом тихом чистом доме. И нравилась хозяйка – её холодной сдержанности можно было позавидовать, а суровые правила давали мне защиту.

Так или иначе, но наши встречи с Гурским стали довольно редкими. Он более не скребся в мою дверь, либо я так крепко спала после праведных трудов, что не слышала его попыток. Мы завтракали вместе в той же кофейне, но он стал странно молчалив, и я как-то спросила, что гнетет его. Он ответил общими словами, традиционно поцеловал мне руку и, помолчав, сказал, что расскажет позже, если будет такая необходимость.

Однажды, озвучивая нудноватой мелодией выпуск новостей, в котором пилот королевского лётного корпуса демонстрировал свое лётное мастерство, а затем был показан крупным планом – красивый улыбающийся парень, – меня вдруг озарила мысль, что о человеке, выжившем в горящем аэроплане, наверняка написали газеты. В газетах за военные годы, вероятно, можно найти что-то о героическом авиаторе. Просто попытаться узнать о нём и хранить его тайну, раз он желает этого. И, кроме того, мне следует вернуть ему двести фунтов… Хотя, я с трудом представляла, каким образом это удастся.

Где можно найти подшивки старых газет? Разумеется, в библиотеке. Оставалось выяснить, какая лондонская библиотека хранит подписные издания. Я задала вопрос об этом мистеру Стентону, и он предположил, что скорее всего следует обратиться в Лондонскую библиотеку на Сент-Джеймс, где он никогда не бывал, но может меня проводить. От его услуг я отказалась, выспросив лишь кратчайший путь, и на следующий день с утра отправилась на улицу Сент-Джеймс. Долго стояла перед массивной дверью, ведущей в монументальное здание с огромными окнами, пока подошедший к дверям пожилой джентльмен не спросил, отчего я не вхожу внутрь.

– Боюсь, – честно призналась я.

– Боитесь? Смелей, юная леди, вас ждет книжное безумство!

Он распахнул тяжелую дверь, и я вошла в безумство. Свет из больших окон лился в огромный холл с резными стенами. Служащий библиотеки, сидящий в конторке за стеклом, сообщил, что вход в библиотеку платный, годовой абонемент стоит четыре фунта с учётом вступительного взноса. Я спросила, есть ли в библиотеке подшивки газет за последние несколько лет, на что служащий гордо ответил, что в фонде хранятся подшивки газет и журналов со времен первых периодических изданий.

Джентльмен, поддержавший меня в борьбе с входной дверью, проводил в читальный зал, который потряс размерами и совершенством интерьера.

Впрочем, потрясение от архитектурных красот прошло уже на второй день посещения читального зала, перейдя в панику перед объемом задачи. Я была почти готова отказаться от идеи, в ужасе от количества названий газет и их объёмов. The Times, Daily Telegraph, London Gazette, Daily Mirror, Daily News… Я никогда особо не интересовалась содержанием газет и даже подтрунивала над отцом, читающим их от первой до последней страницы. Я знала человека, который бы уверенно справился с поставленной задачей – моя старшая кузина Софья, литераторша и журналистка, но она была очень далеко, в Омске, и я не имела известий о ней уже несколько лет. Собравшись с духом, я остановилась на Таймс и Дейли Телеграф, решив, что, если ничего не найду в них, оставлю поиски. Откуда-то возникла уверенность, что сэр Фредерик был лётчиком лётного корпуса, как тот красивый парень из выпуска новостей.

Теперь мой день начинался с читального зала библиотеки в компании с пыльными подшивками газет. Первые левые колонки Таймс и Дейли Телеграф были посвящены сообщениям о рождениях, венчаниях, смертях, в том числе от ран, а также о раненых, находящихся в госпиталях, следовательно, имелись шансы найти сообщение о Фредерике, если, конечно, это было его собственное имя.

Затем я наскоро перекусывала сэндвичем и чашкой кофе и спешила в «Альдорадо» на свое место за роялем. Возвращалась поздно вечером, иногда пешком, спеша по улицам, освещенным окнами пабов и кофеен, откуда раздавалась странная, но влекущая музыка, творимая звучанием клавиш фортепиано, струн контрабасов, воплями саксофонов и кларнетов, зовущаяся джазом. Жаль, я боялась остановиться, чтобы послушать.

Окно комнаты Гурского часто было тёмным – то ли он спал, то ли отсутствовал. Я пробиралась по лестнице на свой чердак, переодевалась, умывалась холодной водой из жестяного кувшина, закутывалась в тонкое одеяло и засыпала под стук капель по стеклу и крыше – дождь лил днём и ночью, делая лишь короткие передышки – казалось, подходящий к концу август решил промочить город насквозь.

На третий день, когда я брала очередную подшивку Дейли Телеграф, библиотекарь спросил меня:

– Прошу прощения, мисс… Смит. Вы что-то ищите в газетах? Какую-то особенную информацию? Возможно, я могу вам помочь?

Он был светловолосый и веснушчатый, чем-то похожий на Арлена Эшли.

– Да, наверно, можете, мистер…

– Свон, Генри Свон.

– Я ищу что-нибудь о пилоте, который остался жив, когда его аэроплан загорелся… Какие-то сообщения или, может, фото…

– О, мэм, конечно! Вы знаете о Генри Ламли? О нём писали все газеты… вам нужна подшивка за шестнадцатый год, это случилось летом, кажется, в июне… нет, в июле, в Уилтшире. Ужасная авиакатастрофа, страшные травмы!

Генри Ламли! Значит, мистер Фредерик – Генри Ламли? Скрывается по другим именем, скрывается в своем замке…

– Найдите мне, пожалуйста, эту подшивку, – взмолилась я, дрожа от волнения.

– Да, разумеется, мисс, сей же момент принесу.

Через несколько минут Генри Свон вернулся, неся большую подшивку Дейли Телеграф. Пролистав, нашел номер от 16 июля 1916 года, где на первой странице была фотография молодого человека в форме.

– Вот он, видите, даже есть фото. Думаю, в других номерах вы сможете найти заметки о нём. Это совершенно невероятная история. Ему делали какие-то сложные операции… кожу с груди или другого места пришивали на лицо или что-то в этом роде… – взволнованно говорил Свон. – Знаете, даже сделали игрушечного пилота с изуродованным лицом… ужасная кукла.

Отчего так заспешило моё сердце и жар ударил в лицо?

– Пришивали кожу? – переспросила я.

– Да-да, как-то так. Я не разбираюсь в медицине, тем более, в такой…

– И что же? Что было дальше?

– Дальше… К сожалению, он умер. Но прожил два года после катастрофы. Он умер в восемнадцатом году, его хоронили с почестями, как героя. Об этом писали все газеты… Почему вы плачете, мисс?

Почему я плачу? Потому что неуправляемо хлынули слёзы, как те нескончаемые потоки дождя за окном. К счастью, в кармане жакета оказался носовой платок.

– Спасибо, мистер Свон. Я прочитаю про Генри Ламли. Но человек, которого я ищу, жив.

– Жив? Он пострадал во время войны? В таком случае вам следует искать его в списках раненых.

– Я не знаю, когда это случилось. Спасибо вам за помощь, мистер Свон.

Генри Свон постоял, будто собираясь что-то сказать, но так и не сказал, кивнул и ушёл на своё рабочее место. Высушив слезы и немного успокоившись, я прочитала статью о Генри Ламли. Он родился в Лондоне, его отец был адвокатом, а мать – актрисой. Генри работал в телеграфной компании, в начале войны он получил звание офицера Королевского летного корпуса и пошел в летную школу для обучения пилотов. Во время учебного полёта аэроплан, которым он управлял, разбился. Ламли выжил, но был страшно изувечен. Я попросила у библиотекаря Свона подшивку Дейли Телеграф за восемнадцатый год, и в номере от 12 марта нашла его имя в колонке «умерших от ран», а в другом номере – заметку о его похоронах.

Кто же он, мистер Фредерик? Его ли это имя? Отчего я уверила себя, что он состоял в лётном корпусе? Возможно, он не воевал, а катастрофа с аэропланом случилась где-нибудь в Нортумберленде, и сообщение об этом могло попасть лишь в местные газеты. Поиски тщетны, мне не найти ничего об этом человеке.

Полдень приближался, пора было уходить. Когда сдавала подшивки, Генри Свон, смущаясь, почти прошептал, что надеется вновь увидеть меня в читальном зале. Я заверила его, что приду, и поспешила в «Альдорадо». Дождь прошёл, прохладный ветер, ударивший в лицо, и быстрая ходьба по Сент-Джеймс немного успокоили, вернув в рутину дня, а, выйдя из омнибуса на Пикадилли, я уже решила, что продолжу поиски.

Вернулась в своё жилище, как обычно, поздно. Окно Гурского опять было тёмным. Когда я подходила к лестнице, ведущей в мансарду, миссис Реган вышла из своей комнаты на первом этаже,

– Поздно возвращаетесь, мисс Смит.

– Последний сеанс закончился в половине одиннадцатого.

Она окинула меня мрачным взглядом.

– Это не слишком подходящая работа для молодой девушки.

– Но это хоть какая-то работа, миссис Реган. И я умею делать то, что делаю.

Она помолчала и, когда я собралась уходить, вдруг сказала:

– Думаю, вы ничего не ели сегодня.

Я действительно ничего не ела, даже думать забыла о еде. Пробормотала, ожидая очередного упрека:

– Я… обедала, съела сэндвич.

– Не лгите, Анна. Вы голодны. Идёмте, выпьете чашку чаю.

Она величаво развернулась и пошла в свою комнату, уверенная, что я иду следом. И я, конечно, пошла. Домохозяйка усадила меня за стол на маленькой кухне, налила чашку чаю, поставила передо мной тарелку с печеньем, сказала: – Ешьте, мисс Смит. Иногда, нужно есть, – и удалилась. Я вдруг почувствовала, что ужасно голодна.

Долго не могла заснуть, думая о Генри Ламли, пришитой коже, загадочном Фредерике и неожиданном поступке хозяйки дома. Утром в дверь постучал Гурский, помятый и взволнованный, словно не спал всю ночь.

– Нам нужно поговорить, Анна. Это важно. Сегодня сухо, надеюсь, ты найдешь время прогуляться со мной после завтрака.

– Хорошо, – согласилась я.

Он привёл меня в небольшой сквер, чудом уместившийся меж домами. Возможно, это была чья-то частная территория, но никто не возражал против нашего появления. Мы устроились на скамье возле колючего кустарника с ярко оранжевой листвой – в тон моему настроению, колюче-оранжевому. Гурский молчал какое-то время, поглаживая бородку, которую отрастил в последнее время. Я тоже молчала, не желая поддерживать его.

– Анна, – наконец начал он, – хочу быть искренним с тобой, хочу повиниться перед тобой.

– Если вы о шантаже, Лев Данилович, я уже простила вас, – пробормотала я.

– Да, я понимаю, – он махнул рукой, – но я не об этом. Да, я вел себя недостойно, но только из любви к тебе, Анна. Более того, я следил за тобой последние дни и знаю, что ты играешь в театре, как тапер… Ты ничего не рассказала мне об этом!

– Вы следили? Зачем?

– Да, следил. Я переживал, страдал, а ты молчала!

– Но мне нужна была работа, а эта не худшая.

– Но это не работа для молодой девушки, – повторил он вчерашние слова миссис Реган.

– Отчего же? Я всего лишь играю на рояле, получаю за это деньги, что в том плохого?

– Плохо то, что я не смог, не могу обеспечить тебе достойную или хотя бы приличную жизнь!

– Это не в вашей власти, Лев Данилович.

– Да, увы, не в моей…

– И я думаю…

– Подожди, Анна, – перебил меня Гурский, словно испугавшись услышать роковые слова, – я сказал, что буду искренен с тобой, и я это сделаю… Я все расскажу.

Он вздохнул, взглянул на меня, отвернулся и продолжил:

– Я игрок… ты не знала об этом, Анна. Знал твой отец. Я играю с молодости, банк, бостон и прочее. Раньше мне часто везло, я был хорошим игроком.

– И что с того, Лев Данилович? У каждого могут быть свои… увлечения.

– Да, Анечка, могут. И я решил, что смогу выиграть здесь, но…

Он замолчал, вздохнул, глубоко и тяжко, будто собрался куда-то нырнуть.

– И вы проиграли? – догадалась я.

– Да, проиграл… и не могу выплатить проигрыш, он слишком велик для меня.

– Сколько?

– Больше ста фунтов… Я думал, что выиграю, и мы с тобой уедем …

– Я никуда не поеду с вами, Лев Данилович, – сказала я, думая о деньгах Фредерика – отдать Гурскому сто фунтов и расстаться навсегда?

– Анечка, ты жестока со мной… Меня могут убить.

– Лев Данилович, но зачем вас убивать? Никто не станет убивать должника.

– Они избили меня…

Он обнажил руку, закрутив рукава. Я содрогнулась, увидев красно-синие кровоподтёки от локтя до запястья.

– У меня возникла идея, Анечка. Ты можешь мне помочь… Есть такое поверье, что новичку всегда везёт в азартных играх. Мы пойдем с тобой в казино, и ты сыграешь в рулетку – у меня есть немного на ставку. Если выиграешь – я спасен…

– Лев Данилович, это какой-то странный план. Я никогда не играла в рулетку и не представляю, как это делать.

Вспомнила, что недавно смотрела фильм, где герой проигрался в рулетку и собирался застрелиться. Я озвучила его Лунной сонатой.

– Это прекрасно, что ты никогда не играла! – воскликнул Гурский и тотчас приглушил голос: – Я ведь говорю именно об этом – новичкам всегда везет. Повезет и тебе, я уверен…

– Не знаю, мне нужно подумать, – пробормотала я. – Отвечу вам… завтра, но я совсем не уверена.

– Анечка, я верю, что ты согласишься, ты благородна, прекрасна, нимфа моя…

Я больше не могла говорить с ним – нимфа встала и распрощалась, поспешив на улицу Сент-Джеймс.

декабрь, 2024 г.

Copyright © 2024 Ольга Болгова

Другие публикации Ольги Болговой

Обсудить на форуме

Исключительные права на публикацию принадлежат apropospage.ru. Любое использование
материала полностью или частично запрещено

В начало страницы