Творческие забавы

Ольга Болгова

     1-5,  6-9,  10-14,  15-19

Глава 10

Снова провела несколько часов в читальном зале, в тщетных поисках следов сэра Фредерика, просматривая газеты за 1917 год и размышляя над предложением Гурского. Возможно, оно и не столь нелепо, пришла я к неутешительному выводу.

Вечером пришёл Гурский и принёс платье, которое, по его мнению, подходило даме, посещающей казино – серый с розовым отливом шелк, спадающий с плеч, широкая серая лента на бёдрах. Красивое платье, Гурскому нельзя было отказать в хорошем вкусе.

– Ничего я не решила, – сказала я, разглядывая наряд, и невольно добавила: – К платью нужны чулки и туфли.

– Будут, будут, и чулки, и туфли, – зачастил Гурский со сладкой улыбочкой. – Ты ведь уже решила, Анечка… решила, да? Никакой опасности, ты просто сыграешь и уйдешь, мы вместе уйдем. Ты же храбрая девочка…

– Я вовсе не храбрая и не девочка… – оборвала его и на всякий случай добавила: – и не нимфа.

– Да, да, не нимфа, – рассмеялся он, выставив ладони в согласном жесте.

– Но я работаю по вечерам.

– Это неважно, казино открыто по ночам.

Я сделала глубокий вдох.

– В таком случае, Лев Данилович, давайте заключим… договор. Я пойду в казино, но при условии, что после этого мы навсегда расстанемся.

Гурский замер на какой-то миг, затем принялся приглаживать редеющие, тронутые сединой волосы, будто прихорашивался.

– Но как же, Анечка, – пробормотал он, – девочка моя, какой договор, я же люблю тебя… жить без тебя не могу.

– Лев Данилович, можете жить. Хотите жить, соглашайтесь, – меня понесло откуда-то нахлынувшей волной куража. – Не хотите, как хотите…

– Ты… ты жесткая, Анна, жестокая! Я спас тебя, ты забыла об этом, – изменившись в лице, прошипел он – боялся повысить голос, чтобы не услышала домохозяйка. В глазах его снова замелькало то бешенство, которое полгода назад стало последней каплей, подвигнувшей меня на побег. Но я больше не боялась его.

– А теперь я спасу вас, и мы будем квиты, – ответила я.

– Ах, эти начитанные барышни… – процедил он сквозь зубы.

– Что поделать, мы умеем читать, – сказала я и замолчала, ожидая ответа пыхтящего от злости и обиды Гурского. Конечно, никакой уверенности, что соглашение сработает, у меня не было, но отчего не попытаться. «Хорошо, я согласен», – услышала его тихий голос. Он успокоился, взгляд стал обычно-приторным. Удивительно, как он мог когда-то нравиться мне? Но тогда я была глупой маленькой девочкой, а он – офицером в красивом мундире.

– Я согласен, – тускло повторил он.

– Слово офицера? – спросила я на почве воспоминаний.

– Слово офицера…

Видимо, долг его был намного больше ста фунтов.

Итак, день спустя, после последнего киносеанса, мы с Гурским отправились в казино. Заведение располагалось на одной из улочек Сохо под вывеской паба с названием «Драйверхуд». Мы прошли мимо барной стойки к двери за темной шторой, Гурский что-то показал человеку, стоящему там, и он кивнул, пропуская нас. Спустились вниз, на несколько ступенек. Гурский отворил следующую дверь, ведущую в большой зал, гудящий голосами. Мы спустились ещё на несколько ступенек по широкой, застеленной дорожкой лестнице. В центре зала располагался большой круглый стол, расчерченный красными и чёрными полосами, вокруг которого сидели и толпились люди – то и была рулетка. В глубине зала – столы, за которыми играли в карты, справа – бар и конторка за стеклом. Спёртый воздух был наполнен запахами папиросного дыма, духов и чего-то похожего на аромат читального зала – вероятно, мебели и тканей, долго бывших в употреблении многими людьми. Я справилась с минутной паникой, но чувствовала себя весьма неловко. «Проиграешь и уйдешь» – сказала себе, пытаясь успокоиться.

– Здесь вы и проигрались? – ядовито спросила Гурского.

– И здесь тоже, – признался он. – Ты помнишь, что я рассказывал про рулетку? Ставку делай сначала внешнюю, на красное или черное, или чёт-нечет, а потом перейдешь на внутренние, если повезет. Понаблюдай, осмотрись. Потом сделаешь «сплит» или «ставку в номер».

Гурский сходил к конторке и, вернувшись, вручил мне несколько жетонов по одному фунту, затем подвёл к рулетке. Я оказалась за спиной темноволосого мужчины, сидящего у стола.

– Делайте ваши ставки, леди и джентльмены, – провозгласил крупье, долговязый лысый человек с длинными старомодными бакенбардами.

Публика зашевелилась, зазвучали голоса, делающие ставки, а когда крупье, сообщив, что «ставки сделаны, ставок больше нет», запустил колесо фортуны, моё желание сбежать стало невыносимым – мне никогда не разобраться в этой чертовщине. Зачем, зачем я согласилась? Как всегда, влипла в историю!

Колесо остановилось, раздались радостные возгласы, разочарованные вздохи и ругательства – джентльмены не слишком сдерживали эмоции в присутствии леди.

Снова зазвучало «делайте ваши ставки», Гурский тронул меня за плечо, я подвинулась к столу, разжимая кулак, в котором держала фишки и пробормотала, потеряв от волнения голос:

– Четыре-семь, сплит.

– Повторите, мадам, – не расслышал мое бормотание крупье.

– Четыре-семь, сплит, – повторила я, противно взвизгнув.

Темноволосый мужчина оглянулся. Это был Джек Смит, то есть, Себастьян Андертон… Он смотрел на меня и, кажется, не узнавал, но не отводил взгляда. Потом встал и уступил мне место. Я села и поставила фишку в один фунт между четверкой и семеркой, чувствуя затылком напряженный взгляд.

– Ставки сделаны, ставок больше нет…

Колесо закрутилось, гипнотизируя собравшихся вокруг людей. Я не думала о ставке, я размышляла, узнал ли меня Джек, то есть, Себастьян.

– Ты выиграла, выиграла, – склонившись ко мне взволнованно твердил Гурский. – Четыре-семь!

– Поздравляю, – сказал Себастьян Андертон, разглядывая меня. В его глазах не было обычной насмешки, но некий интерес. Или так казалось в полумраке зала?

– Ваш выигрыш, мадам, – крупье сдвинул ко мне несколько фишек.

– Делай ставку на номер, ставь десять, – шепнул Гурский.

Я поставила на чёрные – из упрямства. Проиграла. Лев Данилович пыхтел за спиной. «Делайте ставки, леди и джентльмены…». Поставила на 18… Круг завертелся, я оглянулась, чтобы взглянуть на Джека… то есть, Себастьяна, он сосредоточенно следил за вращением. Несколько мгновений, и рулетка замерла. Гурский за спиной издал рыкающий звук, сидящие за столом дружно ахнули, кто-то зааплодировал.

– Ты выиграла, Анна! Ставка на номер… восемнадцать, о, боже!

– Ваш выигрыш, мадам…

– Играете впервые? – спросил Андертон.

Хорошо, что он не узнаёт меня. Или притворяется, что не узнаёт?

– Новичкам везёт… – подтвердил грузный мужчина, сидящий рядом.

Я собрала фишки, которые с трудом уместились в руках, и встала.

– Куда ты, Анечка? Сыграй ещё, сыграй… – засуетился Гурский.

Единственным желанием было как можно скорей покинуть душный зал, сбежать от истекающего азартом Гурского и упорного взгляда Себастьяна Андертона.

– Нет, достаточно, мне нехорошо…

– Анна, прошу тебя… – умолял Лев Данилович.

Я добралась до конторки кассира, преследуемая его бормотанием.

– Анна, если сыграть ещё, мы сможем уехать… в Америку…

– Я не собираюсь ехать в Америку, – сказала я, выкладывая фишки перед кассиром.

– Ваш выигрыш триста семьдесят семь фунтов, мадам, – сказал кассир, вручая мне банкноты и монеты.

– Спасибо, сэр… – ошарашенно ответила я, взяла деньги и сунула их в руки нависшего надо мной Гурского.

– Вам должно хватить этого.

– Анна!

В его глазах снова вспыхнула та злоба, кажется, он уже не владел собой. Несколько купюр упали на пол из его дрожащих рук, посыпались монеты. Он кинулся собирать, оттолкнув мужчину, который то ли хотел помочь, то ли поживиться. Тот ответил ударом. Я вжалась в стену, совершенно растерявшись. Откуда-то явилась, как сказочные братья из ларца, пара одинаковых парней, они принялись разнимать дерущихся. «Идёмте, скорей», – услышала я голос Джека… то есть, Себастьяна. Он подхватил меня под локоть и повел вверх по лестнице, прочь из зала казино. Через несколько мгновений мы выскочили на улицу, где жар волнения тотчас остудил прохладный ветер. Я закуталась в шаль.

– Кто тот господин, которому вы отдали весь выигрыш? – спросил Себастьян.

– Знакомый… я должна была помочь ему.

– Ему повезло… – хмыкнул он.

– Уже поздно, – сказала я, – мне нужно домой.

– Где вы живете? Мне кажется, я вас знаю, но не могу вспомнить, где и когда мы встречались. Такси, эй такси! – закричал он, останавливая авто со значком.

Андертон довез меня до дома миссис Реган.

– Могу ли я надеяться на следующую встречу с вами, Анна? – спросил он.

– Не могу ответить вам.

Возможно, на моём английском отказ прозвучал обнадеживающе, потому что он улыбнулся, поцеловал мне руку и ушёл.

Взволнованная необычными событиями вечера, я долго не могла заснуть, слушая как дождь вновь отбивает музыкальный ритм по крыше и стеклам. А утром постучался Гурский, вошёл, помятый и опухший, с заплывшим глазом.

– Лев Данилович, как же так? Зачем вы все это устроили вчера? Вы вернули долг? Все в порядке?

Он всхрапнул, как усталый конь, схватил меня за плечи и прижал к себе. Я замерла, боясь пошевелиться.

– Лев Данилович, вы обещали… у нас договор… – пробормотала я в воротник его рубашки.

– Что, что я обещал? Глупости, всё это глупости! Договор… Что ты будешь делать одна в чужом городе? Стучать по клавишам в грязном театре? Мало того, что ты чуть не попала в тюрьму! Мало? Неужели ты не наигралась в эти бабьи игры, в независимость? Курсистка!

Он кричал прямо мне в ухо, держал так крепко, что я не могла вывернуться или оттолкнуть его. Меня замутило от его винно-одеколонного запаха.

– Отпустите меня, – прошипела в его шею. – Сейчас же отпустите. Вы мне… противны.

Он расслабил объятия, я отшатнулась, наткнулась на столик, с которого с грохотом свалился и разбился кувшин для умывания. Мы оба замерли, затем бросились поднимать осколки, столкнувшись лбами. Стук в дверь ожидаемо последовал через несколько минут, потребовавшихся миссис Реган для подъёма в мансарду.

– Что здесь происходит? – величественно вопросила она, входя и окидывая взглядом поле боя. – Разбит семейный кувшин?

Мы с Гурским стояли перед нею, как нашалившие дети, держа в руках по половине кувшина.

– Простите, миссис Реган… я склею… и оплачу, – пробормотала я.

– Разумеется, оплатите. Мистер Гурски, что вы делаете в комнате молодой девушки? Мисс Анна, как вы позволяете такое? Я была о вас другого мнения.

Я молчала, не зная, что сказать в своё оправдание. Взяла вторую половинку кувшина из рук Гурского и сложила осколки на столик, подняла с пола упавший лист бумаги – список раненых и погибших летчиков, который стала составлять, чтобы упорядочить свои поиски.

– Вам придется искать другое жильё, – подвела итог домохозяйка.

Я окинула взглядом комнатку, мысленно прощаясь. Гурский шагнул мимо хозяйки, коротко кивнув ей: «Мадам», и вышел. Миссис Реган подошла к столику, осмотрела половинки кувшина, взяла листок со списком.

– Что это, мисс?

– Это… выписка из газет…

– Вы кого-то ищите?

– Да, ищу следы знакомого мне человека.

– Он воевал? Был ранен? Погиб?

– Он был ранен, но я не знаю точно, воевал ли он или это случилось не на войне. Он был лётчик, летал на аэроплане… Он жив, но я ничего о нем не знаю, кроме того, что он сильно пострадал.

– Главное, что он жив, – миссис Реган произнесла эти слова иным тоном, без своего обычного холодного пафоса.

Она положила список, пошла к двери. Выходя, оглянулась и сказала:

– Не нужно собирать вещи, Анна. Но возвращаться не следует так поздно. Идите завтракать. Кувшин склеите вы, а заплатит мистер Гурски. Ему придется искать другое жильё.

Гурский покинул дом, не попрощавшись со мной. Я не видела, как он уходил, и узнала о его отъезде лишь на следующий день, ощутив приступ жалости к нему и горечи своего одиночества – всё-таки он был единственным человеком, связывающим меня с семьей и утраченной родиной. Бедный нелепый человек, лишившийся своего неизменного фанфаронства. Когда-то он нравился мне… там в России.

Озаботившись делом реставрации разбитого семейного кувшина миссис Реган, я принялась расспрашивать обретённых в Лондоне знакомых – Джона, официанта в кофейне, мистера Стентона и кассира в кинотеатре… Небольшое житейское дело, словно в мирные времена. Никто из них не смог подсказать подходящего мастера, но, бродя по улицам Сохо, я обнаружила крошечный магазин, заполненный всякой всячиной, в том числе и керамикой. Пожилой продавец сначала посоветовал выбросить осколки и приобрести новый кувшин в его магазине, но, выслушав мой сбивчивый рассказ, предложил реставрационные услуги. На следующий день я принесла ему половинки и осколки, а еще через пару дней получила восстановленный с удивительной тщательностью кувшин, заплатив за работу пол шиллинга. Вечером, вернувшись с последнего киносеанса, постучала в квартиру хозяйки, прижимая к груди её семейную реликвию.

– Проходите в комнату, Анна, и поставьте кувшин вон туда, на стул. Боюсь, вы снова ничего не ели, – сказала миссис Реган, пропуская в свою обитель.

Небольшая комната была плотно заставлена мебелью прошлого, а, возможно, и позапрошлого века. В центре – круглый стол под скатертью, на столе – керамическая ваза, наполненная разноцветными астрами. На стене, между посудным шкафом и секретером большая картина – портрет в полный рост мужчины в охотничьем костюме, с ружьём и сеттером, преданно глядящим на хозяина. На полке секретера в резной рамке –фотография молодого человека в военной форме. Я поставила кувшин на указанное место. Хозяйка вошла, неся поднос с чайной посудой и закусками.

– О, миссис Реган, не стоило так беспокоиться. Мне неловко, – запричитала я, спеша на помощь.

– Я не слишком обеспокоена. Предпочитаю пить чай в комнате, а не на кухне, – отрезала она. – Думаю, в своей стране вы предпочитали делать так же.

– Да, у нас в квартире была столовая, а на даче мы накрывали стол на веранде, в хорошую погоду.

– На… дача?

– В загородном доме, – уточнила я.

Она кивнула, приглашая садиться, разлила чай, добавив в чашки молока.

– Вы хорошо говорите по-английски. Где вы обучались?

– У меня была замечательная гувернантка, которая говорила со мной только по-английски. И я прочитала много книг.

– Кувшин сделан хорошо, – снова кивнув, продолжила миссис Реган. – Куда вы обращались?

Я рассказала про маленький магазин. Она кивнула в знак того, что знает это место. Некоторое время мы молчали, исчерпав традиционные темы для беседы. Очень хотелось спросить, почему она привечает меня при всех моих промахах и нарушениях правил, но я не решалась. Вместо этого вопроса задала другой, как посчитала, нейтральный:

– Кто изображён на этой картине?

– Один из дальних родственников, портрет прошлого века.

– А молодой человек на фотографии?

– Это мой сын, Ричард, – ответила миссис Реган, помолчала и добавила: – Он погиб на Сомме, в шестнадцатом году.

Я опять совершила промах.

– Простите, миссис Реган, я не знала…

– Теперь знаете, Анна.

Она наполнила чашки.

– Угощайтесь сэндвичами. Вы мало едите, Анна, так нельзя.

Я послушно взяла сэндвич, чувствуя себя ещё более неловко.

– Я хочу предупредить вас, Анна, – вдруг сказала домохозяйка.

– О чём, миссис Реган? – напряглась я.

– Вы не замечали, что за вами следят?

– Нет, не замечала, – удивленно пробормотала я.

– Что не удивительно. Вы всегда так спешите…

– Кто, кто следит?

– Я заметила несколько дней назад, подойдя к окну. Один и тот же человек прогуливается по тротуару, а затем, когда вы выходите, идёт следом за вами.

Это была самая длинная и самая душевная речь, которую миссис Реган произнесла, обращаясь ко мне.

– Я ничего об этом не знаю. Вероятно, его нанял Лев Данилович? – откровенно высказала я первое пришедшее в голову предположение.

– Нет. Гурски сам следил за вами. Я спросила его.

– Миссис Реган… – выдохнула я, растеряв все слова.

– Вы можете упрекнуть меня, Анна, но я посчитала необходимым предупредить вас, – она вернулась к своему обычному холодному тону.

– Нет, что вы, миссис Реган, разве я могу вас упрекнуть… – с жаром заговорила я.

– Вы допили свой чай? Доели сэндвич? Есть необходимо, Анна.

Я поняла, что аудиенция окончена, и поднялась, благодаря за чай и предупреждение.

– Не забывайте, Анна: никаких музыкантов и поздних возвращений, – холодно напомнила миссис Реган на прощание.

Глава 11

В моей комнате не было окон, кроме люка на крышу, поэтому я не могла проверить, стоит ли на тротуаре таинственный сыщик. Теперь, выходя на улицу, я постоянно оглядывалась, но так и не смогла заметить возможного преследователя. Если он и существовал, то был, вероятно, весьма умелым. Я панически предположила, что меня снова обвиняют в убийстве мистера Андертона, и полиция установила слежку. Но зачем? Проще было задержать и снова допросить, чем следить за моими рутинными передвижениями. Так прошло несколько дней, и в конце концов я решила, что миссис Реган ошиблась в своих догадках.

Наступил сентябрь, сократив дневной свет ранними сумерками, прохладный и, конечно, дождливый. Пришлось потратиться на тёплые ботинки, вязаный из шотландской шерсти спенсер, который надевался под блузку и хорошо согревал, и шляпку вместо вечно промокающей шали.

В один из обычных вечеров на экране «Альдорадо» под моего любимого Чайковского восходила к королевским покоям Жанна Вобернье, будущая мадам Дюбарри, в исполнении изумительной Полы Негри. Я смотрела и озвучивала ленту «Мадам Дюбарри», наверно, не меньше десятка раз, но фильм любила – перебирая клавиши фортепиано и глядя на экран, забывала обо всем, что ждёт за дверью театра.

Фильм продолжался почти два часа. Его делили пополам на два сеанса. Я перемешивала отрывки из «Лебединого озера» с пьесами, созданными специально для кино. Вторая часть шла последним сеансом, и когда на экране появились два слова «The End», сыграла последний аккорд и уронила уставшие руки на колени, разминая занемевшие пальцы. Зрители гремели сиденьями, покидая зал. Стентон включил свет, подошёл ко мне.

– На сегодня всё. До завтра, мисс Смит.

Я распрощалась, взяла пальто в гардеробной, вышла на улицу и, вздрогнув, замерла, когда услышала за спиной знакомый голос: – «Как же я мог не узнать вас, Смит?»

– Видимо, я выглядела иначе, чем в Хорсли, – предположила я, поворачиваясь к Джеку, то есть, к Себастьяну Андертону, что стоял передо мной.

– Вы выглядели великолепно, просто потрясающе. Лесная фея превратилась в изысканную леди…

– Не думала, что станете искать встречи, – перебила я поток его красноречия. – Зачем же вы обманывали, называясь другим именем?

– О, то была шутка, просто шутка! – воскликнул он.

– Так было удобнее знакомиться с судомойками и горничными? – съязвила я.

– Что вы, Анна, какая из вас судомойка? Хотя, да, отчасти вы правы, я развлекался. Разве вам не было весело? Вам же нравилось... Признайтесь, и у вас немало секретов. Я не подозревал, что вы прекрасная пианистка и удачливый игрок в рулетку. Сплит и стрейт-ап с двух подач, феерично!

Я смотрела на Джека, то есть, Себастьяна, и не узнавала его. Он был так же красноречив, но в нем словно потух живой огонь, оставив тлеющие головешки. В синих глазах не было прежнего блеска, улыбка стала кривоватой, словно он улыбался через силу. Даже ямочки на щеках, казалось, погрустнели. Или то была иллюзия, вызванная вечерними сумерками, жёлтыми пятнами фонарей и усталостью? Спросить, не он ли устроил слежку за мной?

– Как дела в Хорсли? – вместо этого поинтересовалась я. – Наверно, бесполезно спрашивать, не потеряла ли работу Гленна и другие?

– В Хорсли? – переспросил он. – Думаю, в Хорсли все прекрасно, я давно там не был. Гленна? Рыжая болтливая девица? Понятия не имею, что с ней, да и с другими. Там управляет мадам Люси. Не слишком хочу там бывать.

– Мне очень жаль, – почти прошептала я.

– Жаль? Вы уверены в этом, Смит? Вы же ударили его… Нет-нет, не напрягайтесь, я не виню вас, он был тот ещё мерзавец... Он заслужил…

– Никто не заслуживает такой смерти, – пробормотала я. – Найден ли тот, кто…?

– Нет, его не нашли и, думаю, вряд ли найдут. Ладно, оставим это. Отца не вернуть, даже если злодея схватят за руку. Жизнь продолжается, Смит, или как там вас звать на самом деле.

– Мне нравится Смит. Все зовут меня так.

– Хорошо, тогда мне тоже нравится.

Прежде он был мне симпатичен, я думала о нём, а сейчас не чувствовала ничего, кроме неловкости. Так же, как и с Гурским. Я обречена обретать равнодушие к мужчинам, которые сначала нравились? Попадать в неловкие ситуации, как с Фредериком? Оказываться рядом с преступлением, как с мистером Андертоном? Или так происходит оттого, что перевёрнута и продолжает переворачиваться жизнь?

– Как вы узнали, что я здесь работаю? Вы следили за мной? – всё-таки спросила я.

– Следил? – усмехнулся он. – Как сказать… признаюсь, как-то раз ноги привели меня к дому, где поселилась прекрасная леди из казино, а из дома вдруг вышла маленькая судомойка Смит. Я был потрясен, поверь! Разве мог я не проследить за столь таинственной девушкой? Ты вошла в театр, и я подумал, что ты решила посмотреть фильм, и снова был потрясен, увидев тебя за роялем.

Я не стала уточнять, ждал ли он меня по утрам, не хотелось поддерживать его интерес и любопытство, а кроме того, с трудом представила легкомысленного Себастьяна в роли старательного шпика.

Так беседуя, мы подошли к дому миссис Реган.

– Прощайте, Себастьян, – сказала я, подавая ему руку.

– До свидания, Смит, – сказал он, сжав мою ладонь. – Надеюсь, что эта встреча не станет последней.

Я ничего не ответила, взбежала по ступенькам и скрылась в доме, надеясь не получить нагоняй от хозяйки.

Себастьян появился через пару дней, опять на последнем сеансе, и пригласил поужинать.

– Совсем не готова иди куда-то, – озадачилась я. Волосы без завивки, старый жакет, дешёвая блузка, твидовая юбка, грубоватые ботинки – как в таком виде появиться в ресторане? Но не это было главным в моих сомнениях – я не знала, зачем мне встречаться с Себастьяном Андертоном. И зачем ему встречаться со мной? Он богат и красив, а я нищая иностранка на птичьих правах, с сомнительным настоящим и смутным будущим. Да и помыслы мои витали вовсе не вокруг коварного красавчика Себастьяна. В кармане жакета лежал сложенный вчетверо листок с выпиской из Дейли Телеграф от четвертого сентября 1918 года:

Капитан Фредерик Гарольд Ральф Невилл, 30 августа умер от ран, полученных в сражении за короля и страну. Королевские ВВС. Второй сын лорда Джорджа Невилла и леди Невилл, 25 лет.

Совпадение имен. Фредерик… земли Невилла. Королевские ВВС. Умер от ран. Либо это другой человек, либо Фредерик Невилл не умер, и сообщение было ошибочным. «Возможно ли найти в газетах опровержение ошибочного сообщения о смерти человека?» – спросила у библиотекаря Генри Свона. Он подумал, потирая лоб, и ответил, что сам не встречал такого, но вероятность имеется. «Всякие бывают случаи», – заключил Генри. А теперь, пока я стояла, раздумывая, быть или не быть, в голову пришла шальная мысль, что Себастьян, вероятно, знает о хозяевах Невилл-корта, и я могла бы осторожно расспросить его о Фредерике Гарольде. Но для начала все же спросила:

– Зачем вам приглашать меня на ужин? Вокруг вас наверняка много красивых английских девушек.

Он ухмыльнулся – как раньше, легко, не обидно, и ответил вопросом на вопрос:

– Неужели я совсем тебе не нравлюсь, Следопыт?

– Совсем нет.

– В таком случае, ты обязательно должна поужинать со мной.

– То есть, хотите проявить сострадание и накормить голодную иностранку?

– Можешь считать, что так и есть.

И я снова поплыла по течению, оправдывая свою податливость листком в кармане жакета.

Напротив входа в театр стояло синее авто с шофёром. Себастьян усадил меня на заднее сиденье, сам устроился рядом, и машина тронулась в неизвестном мне направлении.

В зале ресторана было людно и шумно и казалось, что свободных мест нет совсем, но мистера Андертона приветствовал жизнерадостный официант, окинув меня быстрым оценивающим взглядом, и провел нас к невесть откуда взявшемуся свободному столику. Себастьян сам выбрал и заказал какие-то блюда, и вскоре передо мной оказалась тарелка с тушёным мясом, украшенным горошком и салатом. Бокал был наполнен белым вином, и я пригубила кисловатый напиток с приятным привкусом. Признаться, я вдруг почувствовала такой голод, что готова была опустошить тарелку за пару минут, но пришлось держать спину и изображать смолянку. За десертом сомнения в разумности моего поступка нахлынули штормовой волной, и я решила не спрашивать про Невиллов. Что даст любой его ответ? Скорее всего, ничего. Да и Себастьян избегал говорить о Хорсли и дознании в деревне Уорли, что было вполне понятно. Иных общих тем у нас не имелось, поэтому мы просто обменивались репликами ни о чём.

Я заспешила домой, ссылаясь на правила домохозяйки. Себастьян не стал противиться, подвёз меня на том же синем автомобиле – интересно, где всё это время находился шофёр? – и, прощаясь, обнял и поцеловал в губы.

Когда я зашла в дом, миссис Реган вышла из своей комнаты на первом этаже, взглянула неодобрительно. Краска ударила в лицо, словно я совершила непозволительный поступок. Так оно и было.

Перед сном разглядывала себя в маленьком зеркале. Румянец, вызванный поцелуем и взглядом домохозяйки, растаял. Бледное лицо, волосы, кое-как заколотые на затылке, усталые глаза. Грустное зрелище. Я не стала задавать вопросы зеркалу, потушила лампу и легла спать.

Себастьян появился следующим вечером, но я решительно отвергла его приглашение послушать джаз и потанцевать, сославшись на усталость и головную боль. Чтобы слушать джаз и танцевать, нужен красивый наряд, настроение и вера хотя бы в настоящее. У меня осталось платье от Гурского, но не имелось ни второго, ни третьего.

Два дня шёл дождь, но на утро третьего дня через люк на крыше потекли солнечные лучи, пачкая пол светлыми живыми пятнами. Выбравшись из постели, я сполоснула лицо холодной водой из нового старинного кувшина и быстро оделась – осеннее солнце обманчиво ярко, но слабо согревало холодную комнату. Погода располагала к прогулке, прогулка – к размышлениям. Вышла из дома и направилась завтракать в кофейню. Взяла кофе и пирог с картофелем и устроилась за любимым столиком в углу, удачно оказавшимся свободным.

– Прекрасное утро, мэм, не так ли? Позвольте присоединиться? – спросил невесть откуда взявшийся немолодой полноватый мужчина в котелке и дорогом пальто, ставя на стол чашку кофе и тарелку с сэндвичем.

Все пять столиков были заняты, и мне пришлось кивнуть в знак согласия. Он пристроил свой котелок на рогатую вешалку, пригладил светлые редеющие волосы, сел напротив и беззастенчиво уставился на меня странно молодыми голубыми глазами.

– Прекрасное утро, – повторил он, но я не стала отвечать, вовсе не собираясь обсуждать погоду с незнакомцем.

– Понимаю, – кивнул он, – вам вовсе неинтересно, да и хлопотно поддерживать беседу. Мы же не на светском приёме, не так ли?

Словно прочитал мои мысли. Джентльмен…

– Вы правильно меня поняли, – подтвердила я.

– Вам нравится эта кофейня? Вы часто заходите сюда? – спросил он, принявшись за свой сэндвич.

– Я завтракаю здесь… иногда.

– Хорошее место и рядом с домом. Вы живете на этой улице?

– Что вы хотите от меня? – опасливо поинтересовалась я.

– Солнечное утро, запах кофе, красивая девушка… карие глаза и волосы цвета дюн на восходе…

Где и когда я слышала это: волосы цвета дюн?

– Но сегодня у вас не синие руки… – продолжил он.

Я вздрогнула и чуть не уронила чашку, пролив кофе на стол. Хорсли, чистка плиты, жара, мистер Андертон и этот человек с ним…

– Простите, мэм, что испугал вас. Не хотел, но не мог удержаться от эффектного появления – в моих жилах течёт кровь несостоявшегося актера. Позвольте представиться, – он жестом остановил меня, пытающуюся вскочить: – Проспер Андертон. Мы встречались с вами в Хорсли. Энтони Андертон – мой старший брат.

Я молчала, уставившись на него в немом потрясении.

– Не переживайте так, мэм. Позвольте заказать вам пирожное. Вы любите пирожные?

– Нет, – отрезала я.

– Я долго думал, как подойти к вам и подходить ли, подозревая, что знакомство со мной будет вам, мягко говоря, неприятно. Но я не могу оставить вас в покое, поскольку есть вещи, которые требуют этого знакомства.

– Какие вещи? Я… я не убивала вашего родственника…

– Знаю, что не убивали, пусть это не терзает вас. Пейте кофе и ешьте свой пирог, а потом мы прогуляемся – нынешняя погода располагает к прогулке.

– Я не собираюсь гулять с вами! У меня дела, – возмутилась я, основательно перепугавшись.

– Не бойтесь меня, – спокойно сказал Проспер Андертон, словно почувствовав моё состояние. – Я не желаю вам зла, мисс Анна, совсем наоборот. Здесь не совсем удобно говорить о том, что я хотел бы сказать вам.

Есть расхотелось, но я упорно жевала пирог, не чувствуя вкуса. Что всем этим Андертонам нужно от меня? Вероятно, хотят сделать меня виновной, ведь злодей так и не найден?

Так или иначе, но сидеть в кофейне бесконечно было невозможно, пришлось встать и выйти на улицу.

У Проспера Андертона тоже имелось авто, но за руль сел он сам. «Куда он увезёт, в какое зловещее место?» – мелькнула здравая мысль, но любопытство, извечный мой враг, победило. Я забралась в машину, и мистер Андертон-младший привёз меня в самый центр, в парк Сент-Джеймс, где по зелёной траве среди теряющих осенний наряд деревьев гуляли толстые разноцветные утки, а от живописных прудов тянуло сырой прохладой.

– Должен признаться, мисс, – начал после дорожного молчания Проспер Андертон, – что в последнее время за вами следил человек, нанятый мною. Знаю, что по вечерам вы играете на рояле в театре «Альдорадо», а первую половину дня часто проводите в публичной библиотеке на улице Сент-Джеймс.

Значит, наблюдательная миссис Реган вовсе не ошибалась, когда предупреждала о слежке. Я молча смотрела на собеседника, не зная, что сказать. Он взмахнул руками, словно хотел стереть впечатление от своих признаний.

– Мисс Анна, сейчас всё объясню. Не принимайте мои слова так близко к сердцу.

Толстый селезень, сияя синевой оперения, неторопливо переваливаясь, пересекал дорожку прямо перед нами. Пришлось остановиться, ожидая, когда птица доберется до газона.

– Но должен предупредить, – продолжил мистер Андертон, – что объяснения могут шокировать вас.

– Почему-то не сомневаюсь в этом, – заметила я.

Он усмехнулся, вдруг напомнив Себастьяна.

– Начну с начала. Мой брат, Энтони, не был человеком, заслуживающим большого уважения, но он был моим братом, а его убийца так и не найден, поэтому я нанял частного детектива, который занялся этим делом.

– Вероятно, это правильно, – согласилась я – ровный тон его голоса действовал успокаивающе.

Он кивнул и продолжил:

– Вы не попадали в сферу слежки, поскольку ваша невиновность была доказана во время предварительного дознания, и не было причин сомневаться в этом.

– Но всё же следили…

– Детектив следил за моим племянником Себастьяном, – сказал он после короткой паузы.

– За Себастьяном? – изумленно выдохнула я. – Неужели вы его подозреваете? Это же его отец! И его не было в Хорсли!

– Да, его никто не видел. Он не слишком жаловал своего отца, впрочем, у него были на то причины.

– Но зачем вы рассказываете это? – пробормотала я. – Ведь я могу сообщить Себастьяну, я же встречалась с ним на днях.

Проспер Андертон снова усмехнулся.

– Разумеется, можете. Мы начали следить за вами, когда оказалось, что вы встречаетесь с моим племянником.

– О, господи, и вы решили, что я с ним в сговоре?

– Вы неплохо соображаете, мисс. Да, такая мысль возникла, но результаты наблюдения за вами свидетельствуют скорее против, чем в пользу этой мысли. Я хочу предупредить вас о возможной опасности, неважно, состоите вы в сговоре или нет. Ведь, вероятно, что убийца не случайно выбрал как раз тот момент, когда вы сражались с Энтони, в надежде, что вина будет возложена на вас. Но не сошлось – не хватило фута росту и мышечной силы, чтобы признать вас виновной.

– Вы хотите сказать, что Себастьян опасен? Но я не верю, что это он.

– Это ваше право, мэм.

– Все это… очень странно, ужасно… Слежка, сыщик… результаты наблюдения, – пробормотала я растерянно, содрогнувшись то ли от его слов, то ли от осенней прохлады.

– Замерзли, мисс? Вот я, старый болван, заморозил девушку!

– Нет, мне не холодно.

– Признаюсь, вы мне симпатичны, мисс Анна. Я запомнил вас ещё с той встречи в Хорсли и сейчас несколько дней наблюдал за вами, даже приходил в кинотеатр. Вы неплохо играете! Чудом не столкнулся с племянником, – хохотнул он. – Я врач, занимаюсь такой редкой практикой, как психиатрия. Вы русская, потерявшая родину, пытаетесь выжить на чужбине. Хорошо говорите на чужом языке. Ваши пристрастия кое-что говорят о вас…

– Подумать только, сколько человек следили за мной, а я ничего не замечала!

– Да, шпионки из вас не выйдет, – улыбнулся Проспер Андертон и вдруг добавил: – Позвольте спросить, что вы столь упорно ищете в газетах времён войны?

Желание поведать о том, что не оставляло меня всё это время, было невыносимым, и слова выплеснулись сами, словно прорвало наспех сооружённую дамбу.

– Что я ищу… ищу хоть какие-то сведения об одном человеке, лицо которого обезображено тяжёлым ранением. Я не знаю, кто он, не знаю его имени, лишь то, что он был пилотом.

– Обезображено лицо? Ожогом? Взрывом? – спросил Проспер Андертон с неожиданно пылким интересом. – Как обезображено?

– Я видела его лишь раз, и не успела разглядеть, но раны ужасны, как будто у него почти нет кожи…

– Но он жив?

– Да, он жив. Во всяком случае, был жив более месяца назад.

– Это очень интересно… И вы не знаете, кто он…

– Нет. Он очень помог мне в трудное время. Он… скрывает своё увечье.

Слишком разговорилась, одёрнула я себя. Нельзя переходить черту и вновь вторгаться в запретную область, нельзя раскрывать незнакомому человеку то, что Фредерик пытается скрыть от всех.

Проспер Андертон некоторое время молчал, шагая по гравийной дорожке, словно забыл обо мне. Пара уток лениво топали вслед за нами, видимо, надеясь на угощение, но тщетно. Осеннее солнце грело изо всех оставшихся сил, воспользовавшись отсутствием облаков. Листья с тихим шуршанием падали на зелёную траву газона. Прошла дама с коляской, малыш весело гудел среди кружев и подушечек.

– У меня есть, что сказать вам на эту тему, – вдруг заговорил Андертон. – Вы что-нибудь слышали о пилоте Генри Ламли, выжившем в горящем аэроплане?

– Да, – кивнула я. – Прочитала о нём в газетах.

– Ему была сделана сложная операция по пересадке кожи, закончившаяся, увы… неудачно. Не стану рассказывать подробности, да это и не моя сфера. Мой хороший друг, Гарольд Гиллис, хирург, занимается такими операциями в госпитале королевы Марии и добился значительных успехов. Хотя, эти операции весьма рискованны. Возможно, ваш инкогнито обращался к нему? Если нет, может, ему стоит попробовать?

Я с трудом сдержалась, чтобы не вытащить из кармана жакета листок с выпиской из газеты, который так и носила с собой. Откуда во мне росла и крепла уверенность, что сообщение о смерти раненого пилота ошибочно, и что речь шла именно о нём, Фредерике, Черном всаднике? Это было сродни сумасшествию. Вечные фантазии, вечные истории…

Не нужно было говорить то, что я сказала доктору Просперу Андертону через несколько секунд, словно чёрт дёрнул меня за язык.

– Я бы хотела… если возможно… хотела бы побывать в этом госпитале.

Зачем мне это?

Он остановился, остановилась и я, сделав по инерции пару шагов. Склонив голову на плечо, он смотрел молодыми голубыми глазами, щурился, молчал, затем спросил:

– Вы уверены, мэм? Боюсь, вам не понравится то, что вы увидите там… Слабонервные дамы теряют сознание.

– Я уже видела… кое-что…

Тело отца в грубом мешке, исчезнувшее в ледяных водах Норвежского моря, холодные пустынные улицы Петрограда, патрули, мародеры в Мурманске… лицо сэра Фредерика.

– Не углубляйтесь в тяжёлые воспоминания, не нужно. Посмотрите, какой сегодня прекрасный день, – он словно прочитал мои мысли.

– Англичане всегда сводят разговоры к погоде? – спросила я.

– Разве русские не обсуждают погоду?

– Ещё как обсуждают…

– Вот вы и улыбнулись, мисс Анна. У вас очаровательная улыбка. Могу я называть вас просто Анна?

– Почему бы и нет, – согласилась я.

– А я просто Проспер.

– Нет, мне неловко.

– Тогда доктор Проспер.

– Так будет лучше.

– Вот и хорошо.

Доктор Проспер взглянул на часы и заспешил.

– У меня приём через полчаса. Я отвезу вас, Анна. Куда вы хотите? В библиотеку?

– Нет. Отвезите туда, где взяли.

Видимо, фраза прозвучала забавно, потому что доктор Проспер улыбнулся и с поклоном подхватил меня под руку. Он подвез меня к дому миссис Реган, повторив на прощание своё предостережение и пообещав, что проводит меня в больницу, как только предоставится возможность. В прихожей меня остановила домохозяйка. Я приготовилась, точнее, была готова, выслушать выговор за недостойное поведение, но надеялась, что добрая женщина не откажет в жилье.

– Зайдите ко мне, Анна.

Я пошла за ней, как осужденный на плац, где будет объявлен приговор суда. В аккуратной комнате слабо пахло какой-то душистой травой или цветами. Источник аромата вскоре обнаружился – отреставрированный кувшин, поставленный на комод, был заполнен букетом из сухих цветов и трав. С фотографии на секретере на меня взглянул Ричард Реган.

– Сейчас время ланча, надеюсь, чашку чаю вы выпьете? –– сказала домохозяйка.

В очередной раз несколько ошеломленная, я приняла приглашение и села за стол, затем вскочила, порываясь помочь, но хозяйка отклонила помощь, и сама накрыла стол чайными приборами и закусками – на этот раз появился пирог с мясом – пастуший пирог, как она отрекомендовала его. После общих фраз о качестве закусок миссис Реган сказала:

– Понимаю, вы ждёте выговора или чего хуже, Анна.

Я дёрнулась, пытаясь выразить сама не знаю что.

– Но я не стану этого делать, – продолжила она, жестом остановив мои телодвижения. – Вы, Анна, молодая женщина, и вам нужно устраивать свою судьбу, а в вашем положении это более чем трудно.

Она замолчала, видимо, собираясь с мыслями. Молчала и я.

– У моего сына была девушка, он хотел жениться, но я сделала всё, чтобы не допустить этого – меня не устраивала ни она, ни её семья. Теперь у меня нет никого. Я ничего не могу изменить, и ничем не могу помочь вам, Анна. Лишь сказать, что следует бороться за свою любовь.

– Миссис Реган, – в волнении пробормотала я, – понимаю… понимаю вас. Но я… никого не люблю.

– А тот молодой человек, что ждал вас?

– Он… нет, он совсем не тот, раньше он нравился мне, а теперь… не знаю.

Она вздохнула, наполнила тонкие изящные чашки.

– Есть человек, перед которым я в долгу… – вырвалось у меня.

Сегодня день откровений? Иоанна Богослова?

– В долгу? Нет, Анна, это совсем не то. Долг и любовь не ходят за руку.

– Не только, не только в долгу, – сумбурно начала я и… рассказала ей почти всю историю своих «отношений» с сэром Фредериком.

– И вы не знаете, кто он на самом деле? – терпеливо выслушав, спросила миссис Реган.

– Нет, не знаю. Он хранит все в тайне и… отправил меня прочь, потому что я увидела его лицо.

– Но вы хотите найти его и встретиться с ним?

Вопрос, который висел над головой с той минуты, когда Арлен Эшли увозил меня из замка. Я долго не могла ответить на него. А сейчас ответила, возможно, потому что его задал другой человек.

– Да, я хочу…

– Продолжайте поиски.

– Один человек обещал проводить меня в госпиталь Королевы, где лечат такие ранения.

– Да, в газетах писали об этом, – кивнула она. – Идите туда и ищите, Анна.

Она поднялась из-за стола, снова став величественной и непроницаемой.

– Мне пора, у меня много дел. Да, чуть не забыла: заходил мистер Гурси и оставил вам письмо.

Она протянула мне конверт.

– Спасибо вам, миссис Реган.

– Меня зовут Айрис, – сказала она, собирая чашки на поднос.

Я поднялась в комнату под крышей, в смятении и сомнениях из-за своей откровенности. Достала из конверта и прочитала короткую записку:

Анна, прости за все и не поминай лихом. Мне удалось купить билет на пароход, на рейс Саутгемптон – Нью-Йорк. Больше мы не увидимся. Прощай. Я люблю тебя. Благодарен за все.

Лев

P.S. Платье я выкупил, оно твоё.

Глава 12

Я не ожидала, что доктор Проспер появится снова и так скоро, но он приехал утром, спустя несколько дней после первой встречи. Я спустилась в прихожую, где он беседовал о погоде с миссис Реган. Над Лондоном с утра навис туман, поэтому разговор получался довольно насыщенным.

– Сегодня у меня работа в госпитале королевы Марии. Вы не передумали побывать там, Анна? Поедете со мной? – спросил Проспер Андертон после взаимных приветствий.

– Нет, не передумала, – решительно ответила я – отступать было некуда, неловко и неправильно. – Но успею ли вернуться к трем часам пополудни, у меня работа в кинотеатре?

– Успеем, мэм, не переживайте. До Сидкапа каких-то одиннадцать миль, домчим за двадцать минут, максимум – за тридцать, если не рассеется туман. Пока я веду приём, вы осмотритесь там… если захотите, – ответил доктор Проспер.

Я поднялась в комнату, оделась потеплее, охваченная давно забытым чувством волнения от предстоящей поездки, путешествия в новые, неизведанные края.

Спустилась в холл. Миссис Реган что-то записывала в своём талмуде, взглянула на меня полувопросительным взглядом.

– Я еду в госпиталь королевы Марии, в Сидкап с доктором Андертоном, – сказала я, словно должна была отчитаться перед нею.

Она кивнула, кажется, одобрительно.

Улица дышала холодной влагой. Туман, не торопясь, рассеивался, оставляя влажные следы на стёклах и мостовой.

– Молодой красивой леди более свойственно желание посетить спектакль в Ковент-Гардене или развлечься в мюзик-холле, – заявил доктор Проспер, выводя автомобиль на середину дороги.

– Я вовсе не против театра и мюзик-холла, сэр. Более того, смотрю кино почти каждый день и не по одному разу.

– Да, не учёл этого, – усмехнулся он.

– Но зачем вы заехали за мной и везете в больницу? Пригласили бы в театр.

Он уставился на меня, в глазах засияли насмешливые искорки.

– Всенепременно, мэм!

Я чувствовала, что краснею оттого, что принялась неуместно флиртовать, и замолчала, до конца пути ограничиваясь кивками и односложными «да» и «нет».

Госпиталь королевы Марии расположился в старинном якобинском особняке Фрогнал-хаус, существующем с шестнадцатого века, как объяснил доктор Проспер.

– Несколько лет назад дом и поместье были проданы владельцем правительству для строительства больницы, – рассказывал он, когда мы ехали по аллее большого парка, приближаясь к двухэтажному дому из красного кирпича. – Здесь доктор Гиллис и занимается лицевой хирургией.

Мы вошли в пустой гулкий холл, от которого налево и направо уходили коридоры, а широкая, видимо, когда-то парадная, лестница вела на второй этаж.

– Доктор Андертон, добрый день, сэр, – дородная матрона в белом халате улыбалась из-за конторки. – Молодая леди…?

– Добрый день, мисс Флетчер. Это мисс Анна Смит, со мной, к доктору Гиллису, – сообщил Андертон.

Я старательно заулыбалась, надеясь, что страх и волнение не слишком отражаются на лице.

– Доктор, кажется… – начала Флетчер и добавила, оглянувшись: – а вот и он…

По лестнице энергично спустился и подошёл черноглазый человек в белом халате и шапочке.

– Мисс Смит хотела узнать о неком пациенте, которому вы, возможно, делали операцию, – сказал Андертон после очередной порции приветствий и знакомств.

– Да, я помню вашу просьбу, Андертон, – кивнул доктор. – Идёмте, мисс. У меня есть несколько минут.

На одной из стен кабинета доктора Гиллиса была закреплена доска, заполненная фотографиями лиц, смотреть на которые было жутковато. Я замерла, не в силах оторвать глаз, по спине пробежали мурашки.

– Страшновато? – спросил доктор. – Видите, какими лица были и какими стали?

– Да, – промямлила я, кивнув.

– О ком вы хотели узнать? Через нашу больницу с семнадцатого года прошли тысячи человек со всевозможными ранениями.

Я процитировала выписку из газеты, которую запомнила наизусть.

– В газете написано, что он умер, но мне почему-то кажется, это ошибка…

– Умер? Ерунда! – воскликнул доктор, блеснув черными глазами. – Фредерик Невилл, пилот… ожог кожи лица, правая челюсть, глаз…

Последовал поток медицинских терминов, которые я пропустила мимо ушей, потому что возликовала, мысленно повторяя: это он, он…

– Вы оперировали его? Когда?

– Он жив, все, что могу сказать. Возможно, он расскажет вам сам.

– Мне достаточно знать… – кивнула я.

– Могу предложить пойти сейчас со мной, я делаю обход.

– Если можно, да.

– Что ж, идёмте, мисс Смит.

Трудно описать то, что я увидела в палатах. Глаза темными пятнами среди белизны бинтов, шрамы и ожоги, лишившие лица их черт и живой мимики… Доктор Гиллис остановился перед дверью четвертой по счёту палаты.

– Думаю, на сегодня хватит, юная леди. Но вы неплохо держались.

Я кивнула, сдаваясь. Доктор помолчал, прищурившись, и вдруг сказал:

– Проспер говорил, вы неплохо играете на фортепьяно.

– Играю, но не слишком хорошо, – удивленно пробормотала я. – Но какое это имеет значение?

– У нас есть рояль, а с музыкантами как-то не складывается, немногие хотят работать у нас. Доктор Андертон считает, что музыка оказывает благотворное влияние при реабилитации, и я с ним согласен. Если вас не очень страшит вид наших пациентов, предлагаю работу: небольшие музыкальные концерты для них. Оплата, конечно, скромная, но обеды за счёт госпиталя.

– Но я живу в Лондоне…

– Жильё найдется, у нас есть общежитие для медсестёр, – заверил доктор. – Подумайте, мисс Смит. Андертон ручается за вас.

Андертон… ручается?

– Можно ли посмотреть ваш рояль? – спросила я.

Он кивнул, улыбнувшись.

– Разумеется. Сестра Флетчер все покажет вам.

Сестра Флетчер, шагая удивительно легко для своих объёмов, проводила в «концертный» зал – большую полупустую комнату с высокими окнами, где у стены стояли две кровати, а напротив – чёрный рояль фирмы «Бехштейн».

– Рояль пожертвован больнице бывшими владельцами поместья, семейством Таунсенд, – со знанием дела объяснила сестра. – Хороший инструмент, но с пианистами беда. В последнее время играл один пациент, но его выписали, и теперь рояль молчит. Попробуйте, мисс, сыграйте… У нас есть нотные альбомы.

Она бережно погладила рояль, явная любительница музыки. Я села на банкетку, открыла клавиатуру. Третий рояль за полгода, словно я пианистка, покинувшая родину ради гастролей в далёкой стране за холодным морем. Пробежала пальцами по клавишам, сыграла любимое «У камелька», а затем, на кураже, пьесу к «Мадам Дюбарри», которую, кажется, теперь могла играть, если бы меня разбудили в середине ночи и не совсем проснувшуюся поднесли к роялю. Сестра Флетчер восторженно зааплодировала.

– Вы играете лучше всех, мисс! Надеюсь, вы согласитесь поработать у нас…

– Я немного потрясена предложением – никогда не играла перед слушателями…

Это очень пугало меня, на самом деле.

– Наши слушатели будут вам благодарны, – пылко заверила сестра Флетчер.

«Что имел в виду доктор Гиллис, обронив фразу: «Он сам вам расскажет», – думала я, ожидая мистера Андертона, ведущего приём. Сказал, чтобы не вдаваться в подробности ранения Фредерика? Возможно, Фредерика, поправила себя: вероятность, что речь идёт именно о нём, вовсе не абсолютна. Одно было ясно: я не откажусь от этой работы, несмотря на сложности и потери – придётся покинуть Лондон и уже ставший почти уютным дом миссис Реган, да и вознаграждение вряд ли превысит то, что я получала в театре «Альдорадо».

– У вас имелся план устроить меня в госпиталь? – спросила я доктора Проспера на обратном пути в Лондон.

– Проницательная леди, – усмехнулся он.

– Трудно было не догадаться, доктор Проспер. Зачем это вам? Что вам за дело до меня? Ведь я, по вашим словам, всего лишь подозреваемая в вашем личном расследовании.

– Гиллис просил подыскать пианиста, – ответил он, проигнорировав прочие вопросы.

Я хмыкнула.

– Какой же я пианист? Да, у меня была замечательная учительница музыки, и в гимназии давали уроки… Но моё умение очень далеко от желаемого…

– Жизнь делает крутые повороты… – задумчиво заметил доктор Проспер. – В кинотеатре вы неплохо справляетесь. Я слушал, как вы играете и подбираете темы к эпизодам фильма. Плюс ваш немалый интерес к заведению, так или иначе связанному с неким человеком…

Я вздохнула и замолчала, понимая, что ответа на все вопросы не получу, и не желая более обсуждать то, что сама не совсем понимала в себе. Своими уловками он вызвал меня на откровенность, а теперь я вновь плыву по течению, правда, по другой протоке жизненной реки. И не могу остановиться и повернуть назад, потому что… потому что надеюсь на возможную встречу с Фредериком, который вовсе не желает встречаться со мной.

Сборы не заняли много времени – пара белья, три платья, в том числе и шёлковое «рулеточное», как я его мысленно называла, жакет, спенсер, пара блузок, юбка, чулки, стеклянная фляга отца и прочая мелочь. Дольше разбиралась в том, как добраться до Сидкапа. Движение разнообразного транспорта по улицам Лондона было настолько бурным и хаотичным, что я предпочитала по возможности ходить пешком. Пожалела, что не расспросила сестру Флетчер. В конце концов выяснила, что с вокзала Чаринг-Кросс ходит поезд с остановкой в Сидкапе – вариант неплохой и самый дешёвый.

Мистер Стентон был явно разочарован, когда я сообщила ему, что оставляю место тапёра.

– У нас никогда не бывало женщины-тапёра, и я, признаться, сначала сомневался, брать ли вас, но сейчас жалею, что вы уходите. Нашли место получше, мисс Смит?

– Да, – сказала я, не вдаваясь в подробности и растрогавшись, поблагодарила за добрые слова.

Он выдал мне целых полтора шиллинга.

Миссис Реган, как обычно, не выказала особых эмоций, когда я зашла сообщить, что съезжаю, заплатить и поведать, что буду работать в Сидкапе, в госпитале королевы Марии.

– Вероятно, это хорошо, но что вы там будете делать, Анна? – холодно спросила она. – Вы обучались на курсах сестер милосердия? Или станете выполнять чёрную работу?

– Буду играть на фортепиано перед пациентами.

– Давать концерты? – подобие улыбки мелькнуло на её лице.

– Что-то в этом роде, – улыбнулась я в ответ.

– Это нелегко. Вы справитесь?

– Не знаю, миссис Реган. Я очень боюсь, что не справлюсь, но отступать уже некуда.

– Да, так бывает, – кивнула она и, помолчав, добавила: – Оставлю вашу комнатку за вами, Анна, на пару недель. Если не получится, можете вернуться. Я не возьму с вас платы за время, пока комната будет пустовать.

– Вы очень добры, миссис Реган, – пробормотала я, удивленная столь неожиданным подарком.

– Нет, не очень. Вы же будете приезжать в Лондон?

– Да, вероятно, – кивнула я.

– Заходите, расскажете, как складывается ваша жизнь там.

– Да, разумеется, спасибо вам за всё, миссис Реган… Айрис, – сказала я вдруг задрожавшим голосом. Я была близка к тому, чтобы заплакать и с трудом сдержала слёзы. Словно прощалась с матерью… которую не помнила.

– Всего лишь двенадцать миль, – сказала я, справившись с собой и выдавив улыбку.

Айрис Реган кивнула.

Я сделала модную стрижку и на следующий день, серым дождливым утром, отправилась в путешествие до Сидкапа. До вокзала Чаринг-Кросс поехала на омнибусе. До отправления поезда оставалось полчаса, и я, купив билет, отправилась посмотреть на причудливый Чарингский крест королевы Элеоноры, установленный на площади перед вокзалом. Не то, чтобы я была любительницей разглядывать достопримечательности – хотя это сооружение, украшенное резьбой и статуями, явно заслуживало внимания, – просто хотелось отвлечься от пугающих мыслей – правильно ли я поступила, прыгнув в омут с головой, не напрасно ли ломаю немного устоявшуюся жизнь. Я смотрела на фигуры в нишах и молилась.

Через сорок минут я вышла на платформу вокзала Сидкап. Здесь тоже моросил дождь. Выяснила у сгорбившегося под мокрым плащом дежурного по станции, как добраться до госпиталя королевы Марии, и вскоре вошла в холл Фрогнал-хауса, где сразу увидела сестру Флетчер. Выбравшись из-за своей конторки, она поспешила навстречу.

– Мисс Смит! Вы приехали! Сейчас провожу вас в канцелярию, а потом в общежитие, это в парке, совсем недалеко. Только накину плащ.

От её добродушного восторга я смутилась ещё больше, и, растерявшись, позволила ей нести мой саквояж. В канцелярии, расположенной в небольшом домике в парке, седой усатый джентльмен изучил мои «документы», хмыкнул и, написав что-то на листке бумаги, который взял из аккуратно сложенной на столе стопки, отдал записку сестре Флетчер. С этой запиской мы пошли дальше по парку, пока не добрались до очередного длинного одноэтажного флигеля.

– Здесь живут сестры, которым далеко ездить домой, – объяснила сестра Флетчер, отдавая записку долговязой худощавой сестре-хозяйке мисс Элизабет Дермот. Прочитав записку, она внимательно осмотрела меня, словно оценивая, и сказала:

– Вам придётся жить вдвоём, с сестрой Старлинг.

Комната, в которую мы зашли, была ненамного больше, чем мои обиталища под крышами Хорсли-хауса и дома в Сохо. Квадратное окно почти под потолком, закрытое занавесками в цветочек, газовая печь в углу, две кровати, небольшой стол древнего вида, украшенный вазочкой с букетом мелких голубых цветочков. Чистота и ощущение, что здесь никто не живет.

– Располагайтесь, мэм, постель застлана, – сказала мисс Элизабет Дермот и удалилась.

– Завтра вы играете перед обедом, – добавила сестра Флетчер. – Можете прийти в зал, стулья расставлены, и даже приходил настройщик. Дорогу найдете сами.

Видимо, у меня был такой ошарашенный вид, что она дотронулась до моего плеча подбадривающим жестом.

– Пойду с вами, – сказала я, – а устроюсь потом.

В коридорах больницы было тихо и пусто.

– Это с утра у нас такая тишина и покой, и то не всегда, – сказала сестра Флетчер со своей неизменной улыбкой. – Занимайтесь, мисс, потом покажу вам, как пройти на кухню, где обедает персонал.

Залу действительно был придан концертный вид: кровати убраны, в несколько рядов расставлены стулья разного калибра. На рояле лежала увесистая папка с нотами. Я села за инструмент и принялась разбирать папку, подбирая пьесы, подходящие и те, которые смогу сыграть. Пока выбирала и проигрывала мелодии, прошло часа два, а то и больше. За это время дверь открывалась не один раз, но никто не вошёл, вероятно, то были любопытствующие. Пришла сестра Флетчер и позвала на ланч.

В столовой для персонала стоял длинный стол, почти такой же как в Хорсли-хаусе. Десяток любопытных лиц повернулись в мою сторону.

– Это мисс Анна Смит, она будет играть на рояле, – сообщила сестра Флетчер, вызвав восторженно-ироничные возгласы. Больше ироничные, чем восторженные.

– Русская? Будете играть Чайковски? – спросила молодая рыжеволосая девушка, удивительно похожая на Гленну.

– И Чайковского в том числе, – кивнула я.

История повторялась, словно жизнь закручивалась кольцом. Снова короткое знакомство за обеденным столом, любопытные взгляды, вопросы, перешёптывания. Я старалась быть общительной, насколько могла, привычно смущаясь среди незнакомых людей.

После ланча вернулась в зал, ещё раз проиграла выбранные пьесы, составила программу, разложила ноты. В театре «Альдорадо» я, конечно, готовилась к сеансам, но одно дело играть в тёмном зале, в стороне от публики, которая не замечает пианиста, увлечённая тем, что происходит на экране, совсем другое – выступать перед зрителями, которые видят и слушают только тебя. Перед зрителями, искалеченными, потерявшими возможность жить обычной жизнью.

Когда возвращалась через парк в общежитие, уже сгущались сумерки. Дождь закончился, с промокших деревьев падали капли, темнеющее небо просвечивало сквозь причудливый узор ветвей. Где-то надрывно кричала птица. Вдруг, словно убийца, выскочивший из засады, глухая серая тоска нахлынула на меня, сжав горло тонкими пальцами. Я едва не закричала в унисон птичьему крику. Домой! Как я хочу домой! В Петроград, в нашу квартиру на Каменноостровском проспекте, где отец сидит в любимом кресле, а в печи с зелёными изразцами весело потрескивают дрова. Как я хочу говорить на родном языке и слышать его, быть рядом с близкими людьми! Слёзы брызнули, словно нежданный-долгожданный дождь, дав возможность вздохнуть. Я долго бродила по парку, пытаясь успокоиться, и пришла в общежитие, когда совсем стемнело.

Соседка не появилась, и я ночевала в одиночестве. Поднялся ветер, швыряя на стекло окна дождевые струи. Долго не могла заснуть, ворочалась на узкой кровати, так и не справившись с приступом отчаяния, приправленном страхом перед завтрашним выступлением. «Сбежать, пока не поздно – комната в доме миссис Реган свободна… ты переоценила свои возможности», – твердила себе, а когда уснула, приснился зал, наполненный публикой, и рояль, до которого я никак не могла добраться.

Назавтра погода не улучшилась, и я промокла, пока бежала через парк. Зато возня с мокрым пальто и переобувание немного отвлекли от волнений, и я вошла в «концертный» зал с влажными волосами, но почти спокойная. На меня смотрели десятки глаз и больше половины из забинтованных лиц.

– Добрый день, – сказала я, как можно громче, и замолчала, в горле пересохло, спокойствие исчезло, как не бывало.

Мне ответил нестройный гул голосов и редкие аплодисменты. На помощь пришла сестра Флетчер с невероятно витиеватой фразой:

– Джентльмены, как вы уже поняли, наш молчавший рояль снова обретает голос – мисс Анна Смит будет играть для вас. Будьте доброжелательны!

Я жалобно кивнула, опустилась на банкетку, взглянула в ноты первой приготовленной вчера пьесы и поняла, что не справлюсь с нею. Слишком быстро всё произошло, слишком стремительно. Собравшиеся гудели в ожидании, бросая реплики, которые от волнения я не понимала. Пробежалась пальцами по клавишам. Что со мною? Неужели сдамся сейчас, после всего, что произошло за этот год? «Представь, что ты в полутёмном углу в кинотеатре, где тебя никто не видит», – приказала себе. Начала с увертюры к одному душещипательному фильму… а закончила своё первое в жизни выступление перед публикой июньской Баркаролой любимого Чайковского, взяв не одну фальшивую ноту, прежде чем добралась до последнего аккорда.

Аплодисменты и бодрый гул не заставили себя ждать. Меня обступили слушатели, жутковатые лица которых сливались в одно цветное говорящее пятно.

– Все по палатам, джентльмены, прошу вас, – гвалт хриплых мужских голосов перекрыло чистое контральто сестры Флетчер. – Дайте же мисс Смит отдохнуть! Музыка непростое дело.

Глава 13

Прошла неделя моей жизни в Сидкапе, изрядно насыщенная делами и событиями. Я всерьёз занялась подготовкой «концертной» программы, сожалея, что рядом нет любимой учительницы музыки. Это занимало первую половину дня. После ланча, если день был свободен от выступления, а ветер с дождем уходили на перерыв, бродила по парку, в первые дни враждебному, но постепенно становящемуся более дружелюбным. После шумных взбалмошных улиц Лондона я радовалась тишине и покою огромного поместья.

Со вторым выступлением справилась более-менее успешно, во всяком случае, совладала с паникой. На третьем концерте зрителей прибавилось, прибыли пациенты на колясках и даже появились поклонники. Приходил доктор Андертон, но разговор получился коротким, он спешил на приём.

Прошло две недели, октябрь приближался к середине, и я почти привыкла к страшным шрамам и забинтованным лицам, стала различать по глазам и голосам людей под марлевыми масками. У меня даже появился старательный ухажёр по имени Джон Плимут, моряк, пострадавший при взрыве корабля, общительный парень с багровым шрамом на правой щеке от глаза до подбородка.

«Доктор обещал, что шрама почти не будет видно, повязку только что сняли, мало времени прошло, – рассказывал он, неустанно мигая поврежденным глазом. – Доктор приладил мне подбородок, вырезал кусок кожи с плеча и пришил на щёку, всё было разворочено снарядом. Взрыв был тот ещё! Я же долго не решался на такое, прятался, куда пойдешь с такой рожей, а теперь вот и жениться смогу».

После очередного выступления, когда пациенты разошлись и разъехались по палатам, рыжеволосая сестра Маклин без обиняков заявила мне, что я должна оставить в Джона в покое, потому что до моего появления он ухаживал за нею.

– Он столько перенес… две операции, а вы, мисс, появились, и вот он уже около вас.

– Но я не давала никакого повода, – попыталась оправдаться я. – Вовсе не хочу отбивать вашего Джона Плимута.

– Конечно, не хотите, он же не красавчик теперь!

Логика Маклин оставляла желать лучшего, но мне вовсе не хотелось наживать себе мнимую соперницу. На помощь пришли рыжие кудри ревнивой девушки и подслушанное в общежитие пение в комнате по соседству.

– У вас чудесные волосы и вы хорошо поёте, – сказала я.

Сестра Маклин опешила от резкой перемены темы.

– Хорошо, и что? Что вы хотите?

– Вы споёте, а я подберу мелодию и буду аккомпанировать. Мне очень нравится та длинная баллада…

– О вересковом мёде? Вот, вы и здесь… – сердито начала было Маклин, но замолчала, видимо, сообразив, что на первом плане окажется она, а не я.

– А что, я согласна!

Теперь с утра сестра Маклин, когда была свободна от дежурства, приходила в зал, и мы репетировали длинную красивую шотландскую балладу о вересковом мёде. Она не переставала подозревать какой-то подвох, часто бросала сердитые взгляды, и ворчала, что я собираюсь заработать за её счёт, но репетиции не бросала, и загоралась восторгом, когда пела.

Соседка по комнате, сестра Старлинг, по имени Мэрайя, оказалась не настолько странной, как описали её товарки. Она была ревностной приверженицей порядка и аскетизма – такой Рахметов в юбке – и не менее ревностной католичкой. Она сосредоточенно молилась утром и вечером и упрямо сражалась с теплом в комнате, и без того малым. Худощавая, высокая, на голову выше меня, с гладкими русыми волосами, сдержанная в речах и вполне приветливая. Мы довольно быстро нашли общий язык, будучи обе сторонницами немногословия и дружелюбного молчания. Самой большой странностью сестры Старлинг было её неприятие деятельности доктора Гиллиса, при том, что она работала на него. Из коротких её реплик я сделала вывод, что это неприятие – религиозное, и не стала выяснять подробности.

Остальные сёстры преклонялись перед доктором. Сестра Флетчер с восторгом рассказала, что доктор Гиллис играет в гольф, столь успешно, что однажды представлял Англию в матче с Шотландией, и каждый год принимает участие в любительском чемпионате по гольфу.

– Он написал книгу о своих операциях, – сообщила она. – Книга опубликована в этом году, «Пластическая хирургия лица», с фотографиями наших пациентов! Он пытается вернуть им жизнь, исковерканную жестокостью.

Сестра Флетчер часто выстраивала душещипательные фразы. Мысль, что, возможно, в этой книге есть фотография Фредерика, пронзила меня стрелой, выпущенной из лука разбойника из Ноттингема.

– Вы помните пациентов доктора Гиллиса? – спросила я.

– Всех, с тех пор как я здесь, – с гордостью ответила она.

Мне не давали покоя слова, сказанные доктором: «Возможно, он сам все вам расскажет». Расспросить сестру Флетчер, найти книгу и пролистать её, хотя, даже если там имеется фотография Фредерика, вряд ли узнаю его – ведь я видела его лицо в полутьме, едва ли минуту. Но что-то останавливало меня от решительных действий – неуверенность в их правильности или знакомство с людьми, которые сейчас окружали меня? Я не могла найти ответа.

Наступил день, когда мы с сестрой Маклин решили, что готовы к выступлению, которое назначили на её свободный день. После завтрака отправились в зал, чтобы ещё раз быстро отрепетировать номер.

Король глядит угрюмо:

«Опять в моём краю

Цветёт медовый вереск,

А мёда я не пью…» – пела сестра Маклин и вдруг сбилась, замахала руками.

– Что случилось, Маклин? – спросила я, остановившись.

– Ах, мисс, пациент открыл дверь, встал и слушает. Я и сбилась… Этот красавчик, бывший лётчик. Ему три дня как сняли повязки… О, Боже, как я стану петь перед целой толпой?

Сестра Маклин разволновалась не на шутку, раскраснелась, как часто бывает с рыжеволосыми.

– Не переживайте так, Маклин, все получится! Давайте продолжать.

– Вам легко говорить, – проворчала она, сверкнув синими глазами.

Мы продолжили, но теперь сбивалась я, в голове крутились её слова о случайном слушателе.

– Как его имя, этого лётчика? – спросила, сыграв последний аккорд.

– Что, заинтересовались, мисс? – язвительно бросила Маклин. – Узнайте у вашей соседки Старлинг, она ухаживает за ним. Я же больше по уборке…

Я перевела разговор на завтрашнее выступление, на том и расстались.

Расспрашивать Мэрайю Старлинг о её работе было всё равно, что допрашивать упрямого лазутчика, попавшего в плен. После ланча я отправилась в Сидкап сделать мелкие покупки и, шагая через парк, размышляла о таинственном пациенте и строила планы, как выведать какие-то сведения о нём у соседки. Впрочем, когда я вернулась в общежитие, оказалось, что в эту ночь она на дежурстве, так что я осталась один на один со своими иллюзиями и предположениями.

А на следующий день предстояло наше совместное с сестрой Маклин выступление. Обычно не имеющая трудностей в общении, Джейн Маклин очень волновалась и даже попыталась сбежать с корабля, но я не стала предоставлять ей спасательную шлюпку, лишь поменяла программу, поставив «Балладу о вересковом мёде» первым номером, чтобы певица не перегорела, но воспряла духом. Более того, договорились, что после своего выступления она получит вознаграждение.

Войдя в зал вместе с трепещущей Маклин, которую пришлось взять за руку, я пробежалась глазами по рядам в поисках знакомо-незнакомого лица, не обнаружила никого похожего и, притащив Маклин к роялю, объявила о её дебюте. Слушатели оживленно зашумели, посыпались реплики в духе: «Давай, Маклин!», «Не подкачай, Джейн!», «Пой, Маклин!». Я села за рояль, когда дверь открылась и вошли двое – доктор Гиллис и темноволосый мужчина, половина его лица была исчерчена багровыми шрамами. Я сразу узнала его, не могла не узнать.

– Прошу прощения за опоздание, – сказал доктор, оглядываясь.

Народ задвигался, освобождая место в первом ряду. Доктор устроился там, а человек со шрамами удалился куда-то в последний ряд. Я положила руки на клавиши и… позабыла вступительный аккорд. Маклин, подождав минуту, уставилась на меня, округлив и без того большие глаза.

– Начинайте, мисс, а то у меня голос пропадёт, – прошептала она.

– Я… я позабыла, – призналась я шёпотом.

– Что позабыли? – прошипела Маклин. – Музыку? Ну вы даёте, мисс!

Слушатели гудели, переговариваясь.

Из вереска напиток

Забыт давным-давно.

А был он слаще мёда,

Пьянее, чем вино, – запела Маклин, горящими глазами глядя на меня. Я вступила со второго куплета.

Несмотря на проваленное мною начало, Маклин вызвали на бис, и она спела балладу ещё раз.

– Я знаю, почему вы позабыли музыку, – прошептала она мне на ухо, когда концерт был закончен. Прошептала и ушла с моряком Джоном Плимутом.

Я собирала рассыпавшиеся ноты, боясь повернуться к затихшему залу. Он вышел вместе со всеми или остался? Или всё это паника на пустом месте – ведь уверенность, что это он, зиждется только на моём воображении. Я приняла желаемое за действительное, и этот человек вовсе не Фредерик. Ведь тогда, в замке, я видела его лицо не больше минуты. Я сложила ноты в папку, захлопнула клап и обернулась. Он стоял в нескольких шагах, смотрел на меня. Левая половина лица была почти правильной, кожа немного побледнела, словно стёрся загар, и была покрыта веснушками, самыми настоящими веснушками. Тёмный, почти чёрный глаз смотрел в упор, второй выглядел безжизненно. Красные рубцы перечёркивали щёку, губы и подбородок правой половины, но теперь она обрела, пусть и искаженную, но форму лица с кожей.

Мы оба молчали, глядя друг на друга – я не знала, какими словами начать разговор, а причина его молчания была мне, разумеется, неизвестна. Может, он смущен, что я опять застала его врасплох, без чёрной шёлковой маски? Но здесь ему нет смысла скрывать лицо – в этом месте он свой среди своих, никто не страшится его шармов. Он прервал молчание первым, задав вопрос, который логичней было бы задать мне.

– Это вы, мисс… Анна?

– Да, это я…

– Как вы здесь оказались?

Голос его звучал столь же глухо, как раньше, губа кривилась под шрамом – ему явно с трудом давалась речь.

– Это произошло случайно, – покривила я душой.

Какая уж тут случайность? Разве я не шла всё время в этом направлении?

– Мне предложили вот такую работу, – добавила я, царственным жестом показав на рояль. – Немного играю на фортепьяно, вот так и получилось… сложилось.

Он кивнул, сверкнув живым глазом, провел ладонью по коротко стриженным волосам. Мне ужасно хотелось спросить, как долго он находится в больнице и не только об этом, но не хотелось утруждать его – нелегко говорить, когда на губах и подбородке недавно затянувшиеся рубцы.

«Вам пора на процедуры, сэр», – раздался голос от двери. Я не слышала, как вошла сестра. Он снова кивнул, поклонился и ушёл. Чёрный всадник из моих снов…

Я опустилась на банкетку и прижала к груди папку с нотами, сердце бешено билось.

Вечером устроила допрос соседке по комнате сестре Старлинг. Конечно, «устроила допрос» – слишком сильно сказано. На самом деле я долго маялась, думая, как начать, но в конце концов спросила напрямую.

– Сэр Фредерик? – переспросила она и без обиняков коротко сообщила: – Доктор сделал ему сложную операцию, восстановил челюсть и кожу лица. Он у нас больше двух месяцев. Три дня как доктор разрешил ему гулять.

Больше двух месяцев! Значит, когда я уехала в Лондон, он почти в то же время отправился в Сидкап делать операцию.

– Почему вы интересуетесь этим пациентом? – спросила Мэрайя.

Я ждала такого вопроса.

– Хотела узнать, тот ли это человек, с которым была когда-то знакома.

Сестра Старлинг окинула меня суровым взглядом и кивнула, ей было достаточно этого объяснения.

Следующий день был свободным, и я поехала в Лондон, решив навестить миссис Реган. Душа и мысли требовали какого-то движения. Вышла рано утром и добралась до станции пешком, затем поездом до вокзала Чаринг-Кросс. Лондон встретил своей обычной безумной суетой. До дома миссис Реган тоже шла пешком, купив по пути коробку печенья. Встреча получилась очень теплой, почти как дочери с матерью или племянницы с тётей. Она напоила чаем, выслушала рассказ о жизни в Сидкапе и, когда я закончила на полу-мажорной ноте, спросила:

– Вы нашли там вашего лётчика?

Я вспыхнула, почувствовав, как жар ударил в лицо. Короткая улыбка тронула губы миссис Реган.

– Это хорошо, – кивнула она. – А знаете, Анна, вас искал тот красивый молодой человек, с которым вы встречались. Но я сказала, что не знаю, куда вы переехали. Я правильно сделала?

– Да, всё правильно, Айрис.

Неужели Себастьян не оставил попыток ухаживать за мной? Зачем? Я почти забыла о нём. Между тем, казалось, что участие в моей жизни доставляло удовольствие миссис Реган, оживляло её эмоции. А для меня она становилась единственным здесь близким человеком.

На дневной поезд не успела, пришлось возвращаться вечерним. Было довольно поздно и сумрачно, когда поезд прибыл на станцию. Я пошла по дорожке, освещенной редкими огнями близких домов и светом луны, время от времени прорывающейся сквозь тучи. Шла и вспоминала грозовой вечер в лесу, руку, протянутую Чёрным всадником, путь через шумящий ливнем и ветром лес, верхом в его объятиях…

Холодный ветер упрямо дул в лицо, в какую бы сторону ни сворачивала дорожка. До Фрогнал-хауса оставалось с полверсты, когда путь перегородила тёмная фигура. Я замерла, человек, шедший навстречу, тоже – так мы постояли несколько секунд, а затем я бросилась прочь, промчалась несколько метров, задохнулась от ветра, вдруг сменившего направление, и остановилась, прислушиваясь. Сквозь вечерний шум слышались то ли удаляющиеся шаги бегущего человека, то ли хруст веток, то ли ветер играл со мной в прятки. Продолжила путь – не ночевать же на улице – и вскоре услышала приближающиеся шаги, человек шёл осторожно, и я поймала себя на том, что иду точно также. Фигура снова возникла на тропе. Луна в очередной раз вырвалась из покрова туч и осветила тропу. Это была одна из медсестер, Сара Бенедикт. Мы ахнули дуэтом.

– Мисс Анна, это вы! – воскликнула она. – А я-то перепугалась!

– А я испугалась и бросилась бежать, мисс Сара, – призналась я, вздохнув с облегчением.

– Какие мы, однако, пугливые. Идёте со станции? – спросила она.

– Да, ездила в Лондон, – объяснила я.

– А я иду домой, живу в Сидкапе.

Мы распрощались, и каждая пошла своей дорогой. Отчего я так перепугалась? До сих пор дрожали ноги. Хотя, Сара испугалась не меньше меня, а ведь она часто ходит домой в темноте. Разве я боялась, когда ходила с велосипедным фонарем Гленны через лес навестить ее заболевшую дочку? Интересно было бы узнать, как они живут, есть ли у Гленны работа. И как дела у суровой мисс Сикард, весёлого Арлена Эшли и вороного Калибана. Они остались там, в Невилл-корте, или находятся где-то недалеко от своего хозяина? Но я же могу задать все эти вопросы сэру Фредерику. Не все сразу, конечно, а понемногу. Хотя, захочет ли он разговаривать со мной? Да, он подошёл вчера, но это мог быть просто жест вежливости… аристократа. Кто я такая, чтобы расспрашивать его. Я вдруг разозлилась, на себя, на милорда, на холодный ветер и неудавшуюся жизнь, и в таком настроении вошла в общежитие. Благо, что Мэрайя была на дежурстве. В комнате было, как обычно, холодно, газовая печь, которую включали только днём, почти остыла. Луна на мгновенье заглянула в окно сквозь занавески в цветочек. Я зажгла лампу, поужинала сэндвичем от миссис Реган, раскрыла роман Толстого на родном языке, который сегодня нашла в книжном магазинчике, но читать не смогла. Разделась, натянула ночную рубашку и теплые носки, и забралась под одеяло. Засыпая, подумала, что Фредерик потерял больше, чем я.

Глава 14

Сэр Фредерик не появился на следующем концерте. Во всяком случае, я не увидела его среди слушателей ни до, ни после выступления. И не обязан появляться, сказала я себе, собирая ноты, мало ли какие у него проблемы – человек только что оправился после сложной операции. Вдруг ему стало плохо, произошли какие-то осложнения, рано сняли повязки.

Подошёл пациент с распухшим искривленным носом и рубцом, пересекающим подбородок. Спросил, узнаю ли я его. Попыталась определить по глазам, но потерпела неудачу.

– Я же был похож на мумию, мисс, конечно, трудно узнать. Я сержант Броуди, мисс. Слушал все ваши концерты, мисс.

«Интересно, – подумала я, – приходил ли Фредерик на «концерты», когда был забинтован?»

Подошёл моряк Джон Плимут, попрощаться – он покидал больницу. Зал опустел, я села на банкетку и тихо пропела строки, крутящиеся в голове с раннего, туманного и седого утра: «Утро туманное, утро седое…» Гурский часто исполнял этот романс, когда бывал у нас – у него был красивый баритон, когда-то… в прошлой жизни. Принялась подбирать мелодию и фоновые аккорды, напевая романс. Увлеклась так, что не сразу заметила присутствие за спиной человека, словно возникшего из ниоткуда. Вздрогнула, обернувшись. На первом ряду сидел Фредерик.

– Чёрный человек приходит бесшумно, словно призрак, – пробормотала по-русски.

– Что вы сказали? – спросил он.

– Неважно…

Он помолчал и извинился, что помешал. Я улыбнулась и махнула рукой – мол, ничего страшного, мешайте дальше, – и спросила:

– Как поживают ваши… компаньоны? Мисс Сикард и Арлен? Как дела у Калибана? Если вам трудно говорить, не отвечайте.

– Не трудно. Они сейчас в Лондоне. Кроме Калибана, – Фредерик усмехнулся левым краем губ, – он в конюшне в Уилме.

– Наверно, скучает, – предположила я. – Лошади всегда скучают.

Фредерик блеснул тёмным глазом, кивнул.

– Как вы оказались здесь, Анна? Вы сказали, что вам предложили работу. Но почему именно здесь?

– Это не очень короткая история.

– Если вы не спешите, я послушаю.

– Не спешу, – промямлила я.

Не напрасно уселся напротив. Призрак нортумберлендского леса учиняет допрос. Что мне делать? Рассказать всю правду – как искала его в газетах в списках раненых? Как играла в казино и встретила Себастьяна? Как за мной следил шпик, нанятый доктором Андертоном? Или настаивать на случайности? Но здесь не совсем то место, где оказываются случайно.

– Я искала что-нибудь о вас в газетах, – сказала, решившись на правду.

– Обо мне?

– Да, хотела узнать… вы… потрясли меня тогда.

– Не удивительно. И что же, нашли?

– Дейли Телеграф от четвертого сентября 1918 года: Капитан Фредерик Гарольд Ральф Невилл, – наизусть процитировала я. – 30 августа умер от ран, полученных в сражении за короля и страну. Королевские ВВС.

Цитата из газеты не на шутку взволновала его. Он сцепил пальцы в замок и сжал их так, что покрытая веснушками кожа побелела.

– Простите, не хотела вас расстраивать, но вы ждали объяснения, – пробормотала я и осторожно добавила: – Это сообщение о вас или я ошиблась?

– Обо мне, – кивнул он, расцепляя руки.

– Значит, сообщение было ошибкой… – сверхумно заметила я.

Поднявшийся ветер хлестал струями дождя по стеклам высоких окон. Мы молчали, каждый думая о своём. Я хотела, но не могла спросить, как все произошло, узнать о его родителях и старшем брате, чувствуя, что в ответе полным-полно боли. Мне вдруг до дрожи стало холодно. Запахнула жакет, пытаясь согреться.

– Я встретила доктора Андертона и рассказала ему о своих поисках. Он и устроил меня сюда… пианисткой…

– Зачем вы искали меня? – спросил Фредерик.

– Я же должна отдать вам двести фунтов, – брякнула я.

– Действительно, вы должны… Но дело не стоило таких усилий. Я утомил вас расспросами, мисс.

Он поднялся и, отточено кивнув, направился к двери. Остановился, обернулся.

– Вы мило поёте, можете включить эту песню в репертуар.

Вышел, аккуратно закрыв дверь.

Мило?

Дождь так и не прекратился – лил и хлестал по окнам, словно преддверие потопа. Я сидела у рояля, разучивая новую пьесу, а где-то Ной строил ковчег и подбирал каждой твари по паре, чтобы сохранить живое на утопающей Земле. Пьеса не давалась, потому что шёл дождь, мёрзли руки и потому что я нещадно корила себя за всё, что наговорила Фредерику. Зачем сказала про эти двести фунтов? Зачем рассказала о своих поисках и найденном сообщении о его гибели? Какая разница, о нём или не о нём шла речь? Разве недостаточно было знать, что его зовут Фредерик?

«Кля-нусь, не ста-ану бол-тать е-рун-ду…», – пропела, столь же фальшиво, как и сыграла. Впрочем, маялась я впустую – скоро он покинет стены больницы, и мы больше никогда не встретимся. Я поплыву по течению дальше – неизвестно, как долго в больнице будут держать пианистку-иммигрантку.

Я так и не справилась с не слишком сложной пьесой, которую давно наметила выучить, закрыла клавиши, собрала в папку ноты, надела пальто, вышла в вестибюль и чуть не столкнулась с доктором Проспером.

– Анна, добрый день! – воскликнул он, радостно, словно только и мечтал увидеть меня. – А я думал о вас и хотел побеседовать. Если вы не возражаете. Что вы думаете насчёт ланча? В Сидкапе есть неплохой, почти домашний ресторанчик.

Я не успела и слова вставить в его речь, одобряющего или протестующего, как он подхватил меня под руку и повел на улицу, через парк, туда, где стояло его авто.

Ресторанчик действительно оказался уютным: барная стойка, небольшой зал, несколько столиков, накрытых клетчатыми скатертями. Доктор Проспер сделал заказ, последовав советам дородной разговорчивой хозяйки заведения. Признаюсь, у меня слюни потекли от названий блюд и запахов еды, и, когда передо мной оказалась большая тарелка с тушеным мясом и румяным поджаренным картофелем, я с трудом сдерживала себя, стараясь есть не спеша.

– Вы бледны, Анна, – заметил доктор Проспер. – Как вы себя чувствуете?

Я заверила его, что здорова, просто устала, да и непогода не располагает к румянцу.

– Вы правы, осень – творец меланхолии и мизантропии, – кивнул он.

– Я выросла в таком же климате.

– Где же, если не секрет?

– В Петербурге… Петрограде.

Он понимающе кивнул, с аппетитом поедая своё блюдо.

– Каюсь, что предложил вам эту работу – вам, верно, нелегко в больнице.

– Нет, что вы, доктор Проспер. Я уже привыкла и мне… нравится.

– Вы стоик, Анна. Доктор Гиллис доволен вами и надеется, что вы поработаете здесь подольше.

Я пробормотала слова благодарности, совершенно смутившись, и принялась за любимое самоуничижение, объясняя, что музыкант из меня неважный, но стараюсь, как могу. Он кивал, задавал вопросы, слушал ответы, улыбался. Так мы беседовали, а когда подали кофе, доктор Проспер посерьёзнел и спросил:

– Мой племянник, Себастьян, не искал встречи с вами в последнее время? Вы не виделись с ним?

Я даже вздрогнула от этого вопроса, настолько позабыла и думать о фальшивом Джеке Смите.

– Нет, не виделась, но хозяйка дома, где я снимала комнату, говорила, что он как-то заходил. Что-нибудь случилось?

– Нет-нет, ничего особенного.

Доктор Проспер махнул рукой и вернул свою улыбку. Он доставил меня во Фрогнал-хаус, высадив по моей просьбе у входа в парк, отмеченного двумя фигурными каменными столбами. Дождь наконец прекратился, стих ветер, и мне хотелось прогуляться. Я шла по мокрому парку, невероятно сытая и почти довольная жизнью, точнее, этими, убегающими в вечность, минутами.

Ложась вечером спать, подумала: встречался ли доктор Проспер с Фредериком, проводил ли с ним свои лечебные сеансы? И если да, то мог догадаться… Но он не спросил, нашла ли я того, кого искала, ни слова не сказал о пилоте. Не стану думать об этом и не стану ничего ждать, решила я.

Следующие дни подтвердили, что это решение было приблизительно верным – Фредерик не приходил на концерты и не заходил в зал, когда я разучивала пьесы. Приблизительно – потому что я начала волноваться, все ли хорошо, не возникли ли у него сложности после операции. Спросила у Мэрайи, постаравшись завуалировать вопрос среди нескольких других – бабушка Елена, у которой была весьма бурная молодость, гордилась бы мною. «Сэр Фредерик и сержант Броуди – оба в хорошей форме», – в своей обычной манере ответила сестра Старлинг, строго взглянув на меня.

Что ж, всё правильно и хорошо. Скоро он уедет в свой замок или ещё куда-нибудь, где у него есть жилище. А я буду немножко знать и помнить о том, кто помог в трудное время, и, благодаря кому, узнала людей, которые справляются с потерями, несмотря ни на что. Этого вполне достаточно.

Приближался ноябрь. Уходящий октябрь время от времени вдруг одаривал тихим солнечным днём, точнее, несколькими часами – тучи, недовольные таким подарком, в конце концов упрямо затягивали ясное небо и прыскали холодным дождем. По утрам пруды в парке стягивало тонким слоем льда, и иногда, когда я бродила среди голых деревьев, казалось, что я дома – в Мордвиновке.

Дни проходили один за другим, я разучила несколько новых пьес, в миноре и в мажоре; сестра Маклин иногда солировала в концерте – мы дополнили её репертуар новой балладой, и я подумывала, что неплохо разучить что-нибудь модное, джазовое – это внесло бы живое разнообразие в программу. Хотя, слушателей и их внимания было более чем достаточно, как и желающих побеседовать и пофлиртовать. Если бы в прошлом мне сказали, что я стану спокойно флиртовать с людьми «без лица», вряд ли поверила в это. Сэр Фредерик на концертах не появлялся. Сведения о его здоровье я получала от Мэрайи – она сообщала о нём уже без моих вопросов.

В один из таких подарочных дней, когда после полудня небо вдруг расчистилось до пронзительной голубизны, и осеннее солнце явилось на сцену, я отправилась бродить по парку, решив воспользоваться погожим днём, чтобы посетить те места, где ещё не бывала. Поместье имело немалые размеры – почти тысяча восемьсот акров, по словам сестры Флетчер, которая, кажется, знала всё о Фрогнал-хаусе и окрестностях.

Я шла по узкой дорожке, вымощенной плоским замшелым камнем, по всей видимости, очень древней. Ветви старых дубов вычерчивались на голубом небе, как на цветной гравюре. Бледные солнечные лучи струились сквозь их затейливый узор. В парке стояла тишина, лишь шуршали ветки под легким ветерком, да изредка слышались звуки неясного происхождения, как часто бывает в лесу или в деревенском доме – то ли заскрипел треснутый ствол старого дерева или рассохшаяся лестничная ступенька, то ли послышались шаги – кто-то наступил на сучок или на ту же ступеньку. На самом деле шаги или мне показалось? Я постояла, прислушиваясь, и пошла дальше. «Ты снова в плену страха», – укорила я себя. Мало ли кто гуляет по парку в такую хорошую погоду. Дорожка вывела к ручью, заросшему какими-то водными растениями, бодро зеленеющими длинными плоскими листами, несмотря на осенние холода. Через ручей был проложен каменный мостик вида времен Ричарда Львиное Сердце. Не явится ли сейчас из-за старого дуба странствующий король-изгнанник или благородный разбойник, борец с эксплуататорами? И он явился, вышел по дорожке навстречу, в длинном чёрном пальто и чёрном кепи. Явился, словно Чёрный всадник, не хватало лишь вороного Калибана. Уставился на меня единственным глазом, но по его изуродованному лицу трудно было понять, что он чувствует. Скорее всего, ничего, решила я.

– Добрый день, сэр, – сказала, нарушив обоюдное молчание.

– Мэм, – кивнул он, холодный, как статуя Командора.

– Вышли на прогулку, сэр? – продолжила я, констатируя очевидное.

– Да, мисс, – кивнул он и добавил: – Как поживаете?

– Всё хорошо. Прекрасная погода, не правда ли? – продолжила я светскую беседу.

– Да, необычно солнечный день, – подтвердил он.

Пожалуй, пора было заканчивать этот бессмысленный разговор, попрощаться, пожелав хорошего дня, пообещать увидеться позже и идти дальше.

Я шагнула вперёд, собираясь выполнить ритуал, он посторонился, пропуская, и вдруг спросил:

– Желаете продолжить прогулку, мисс?

– Да, желаю, – ответила я, взглянув ему в лицо.

Он сжал губы, отчего натянулся рубец, пересекающий рот.

– Вы гуляете в одиночестве?

– Конечно, – ответила я.

– Вероятно, за вами следят.

– Что? Следят? Кто? – совсем не по-светски ахнула я и оглянулась. Никого не увидела, но по спине пробежал холодок.

– Я не слишком хорошо вижу, – сказал Фредерик, – но человек шёл вслед за вами и скрылся, когда вы остановились.

– Как вы его заметили? – пробормотала я, тщетно всматриваясь в переплетение деревьев.

– Случайно, – ответил он и, помолчав, спросил: – Позволите проводить вас?

Я не стала привередничать и… позволила.

Мы пошли, молча перейдя древний мостик через древний ручей. Фредерик шагал, слегка прихрамывая, я семенила рядом, как нашалившая девчонка или провинившаяся горничная. Не встретили никаких преследователей – если таковые и были, то они скрылись в глубинах парка. Неужели за мной до сих пор следит детектив доктора Проспера? А я опять ничего не заметила.

Первым нарушил молчание Фредерик.

– Возможно, я ошибся и напрасно помешал вашей прогулке, – сказал он.

– Нет-нет, не напрасно. Возможно, я знаю, кто следит за мной…

Неужели я промолвила это вслух? Зачем?

– Знаете? – вопрос прозвучал набатом.

Слово не воробей, клятва не болтать нарушена, и я волей-неволей рассказала ему, как познакомилась с доктором Проспером Андертоном. Впрочем, начало этой истории он знал. Когда я закончила свои признания, Фредерик промолчал, никак не выказывая отношение к услышанному. Я мысленно кляла себя, что обременила его своими сложностями. Попрощались около общежития.

– Если не возражаете, мисс, я мог бы сопровождать вас… на прогулках, – сказал он.

Что-то было не так с моим зрением, но он показался мне красивым. Красивым, несмотря на повреждённый глаз, изуродованный нос, изборожденную рубцами шрамов половину лица, искривленную линию рта…

– Страшен? – спросил он, словно прочитав мои мысли на свой лад. – Я не настаиваю.

– Нет, нет, я… буду рада… но мне неловко утруждать вас… после такой операции… – зачастила я, желая, но не решаясь высказать то, что чувствую – вряд ли он поверит словам, скорее, примет за издёвку или лживую лесть.

– Это не трудно, но, как хотите.

Он развернулся и ушёл, а я, как заворожённая, смотрела ему вслед.

Впрочем, в последующие несколько дней сопровождения не потребовалось, поскольку небеса разразились дождями, а ветер задувал с упрямым постоянством. Я играла Зимний вальс Шопена и темы к Вампирам – несочетаемо, но как нельзя лучше подходяще к погоде и настроению. На третий день после встречи в парке, когда за окном повалил настоящий снег, расхрабрилась настолько, что исполнила «Утро туманное». Отхватила добрую порцию аплодисментов, а сестра Флетчер позже посетовала, что романс и вальсы звучат довольно грустно, как раз по погоде. Глядя в окно, я представила себя блуждающей в заснеженном лесу, ветер пригоршнями швыряет снег в лицо, я бреду, не зная куда, как Марья Гавриловна в Метели – хотя у Пушкина в пургу попал прапорщик, но это неважно, – и навстречу из снега и ветра возникает Чёрный всадник… который за эти дни появился лишь один раз, после концерта, со словами сожаления, что непогода не позволяет продолжить прогулки и, следовательно – сделала я заключение, – сопровождать меня не требуется. Что было вполне объяснимо. Вполне, quite, столь любимым англичанами словом.

Я сомневалась, что доктор Андертон продолжил слежку – я здесь и так, как на ладони, мне нечего и негде скрывать. Сэр Фредерик вовсе не обязан сопровождать меня на прогулках или слушать сомнительное исполнение хорошей музыки – вероятно, его, аристократа, коробят фальшивые ноты. Ему сделана сложная операция, после которой требуется покой и отдохновение, а не прогулки с какой-то девицей. Так я твердила себе, но не могла не думать о нём. Вероятно, поэтому увлеклась Шопеном.

Как-то в особенно холодный день, сражаясь с ветром на пути к своему жилищу, я увидела фигуру, облаченную в длинное черное пальто. Сэр Фредерик шёл на прогулку, несмотря на ненастье.

Мой следующий выходной выдался относительно погожим, во всяком случае, ветер убавил свои усилия, выпавший снег растаял, и я, борясь с приступом вселенской тоски, отправилась в Лондон – пройтись по городу, навестить миссис Реган и прикупить ноты в маленьком магазинчике в Сохо. На станции в Сидкапе купила двухпенсовую газету Дейли Мейл почитать в поезде.

Премьер-министр собирается встретиться со сторонниками-либералами, Очередное слушание вопроса об избирательных правах женщин и допуске их в Парламент. Национальная тепловая компания обещает облегчить труд домохозяек с помощью радиаторов и бойлеров, В Альберт-холле даёт концерт Королевское хоровое общество под патронажем короля и управлением сэра Фредерика Бриджа, а Фредерик Корринс продает шляпки, бархатные и четырехугольные. Лондонская частная клиника предлагает опытных сестер милосердия, терапевтических, хирургических и сиделок…

Прочитала лишь заголовки на первой странице. Думы мои были далеки от новостей Парламента, рекламы радиаторов и бойлеров, и концерта Королевского хорового общества. Лишь взволновало имя Фредерик.

Прогулялась по Сент-Джеймс парку, где разноцветные утки и пеликаны мерзли на берегах пруда, потратила полпенни на порцию fish-and-chips, завернутую во вчерашнюю газету, вышла на улицу Уайтхолл. Ветер развеял облака, скупое ноябрьское солнце немного расцветило мир. Вокруг Кенотафа, убранного флагами и цветами, толпился народ, возле квартиры премьер-министра замерли часовые в чёрных мохнатых шапках, скрывающих лица. От Трафальгарской площади до Сохо проехала на конном омнибусе.

Миссис Реган традиционно устроила чаепитие и не только расспросила о жизни в Сидкапе, но и ответила на вопросы о своей жизни, посетовав на однообразие. В «мою» комнатку поселился молодой человек, и она подозревала, что он занимается музыкой, хоть и не сознаётся в этом.

Распрощавшись с Айрис, зашла в полутёмный магазинчик, в котором можно было найти массу предметов – от книг до булавок, и приобрела слегка потрёпанный альбом вальсов и ноктюрнов Шопена. Прибыла в Сидкап, разумеется, в полной темноте. Постояла на платформе возле станционного фонаря, закинула на плечо сумку, двинулась к дороге, ведущей к больнице, и вдруг услышала за спиной знакомый надтреснутый голос:

– Добрый вечер, мисс Анна.

Резко оглянувшись, уставилась на Фредерика.

– Добрый вечер, милорд… Что вы здесь делаете?

– Хм... Приходил на станцию по делу, увидел, как вы вышли из поезда.

– Как удачно, – брякнула я.

– Вы вполне правы…

Вполне… quite, разумеется.

Снег повалил неожиданно, словно наверху распахнулись невидимые люки. Огромные хлопья манной сыпались с небес. Через несколько мгновений в двух шагах стало не видно ничего, кроме белой струящейся, кружащей метели. Фредерик вытянул из-под шляпы чёрную вязаную маску с отверстиями для глаз и рта, тотчас превратившись в абсолютного Чёрного человека.

– Это балаклава, – объяснил он. – Не бойтесь.

– Вовсе не боюсь, – отважно ответила я.

– В такую погоду удобно, – добавил он.

– Зимний вариант маски, – ляпнула я, пытаясь протереть мокрое лицо носовым платком.

Из-под балаклавы раздался неопределённый звук, похожий на смешок. Некоторое время мы шли молча, сосредоточенно прорываясь сквозь белую пелену. Снег закончился столь же внезапно, как и начался.

– Не думала, что в Англии могут быть такие снегопады, – сказала я.

– Как в России? – спросил он, стягивая маску с лица.

– В России… у нас снег может быть по пояс и морозы такие, что дышать невозможно.

– Скучаете?

– По морозам? Не очень…, но тоскую… а в целом, ничего, живу…

За снегопадом стих и ветер, очистилось небо, стало светло от белизны, покрывшей всё вокруг, словно маляр выплеснул белую краску из огромного ведра. Тишину нарушал лишь дальний гудок поезда да недалёкий лай собаки, видимо, отрабатывающей свой ужин.

– Вы знаете язык, и кое-что умеете, – сказал Фредерик.

– Именно кое-что, и ничего всерьёз. Моя кузина, вот кто много умеет. Она училась на Бестужевских курсах, потом закончила сестринские…

Куда меня понесло, зачем ему знать про мою родню, спохватилась я, замолчала и взглянула на него. Сейчас ко мне была обращена левая половина его лица – правильные черты, лишь искривлена линия носа, видимо, изначально прямого. До ранения он явно был привлекателен и, наверно, имел иной, не столь замкнутый характер. Что бы сделала я, случись со мной такое, задала себе вопрос и не нашла никакого ответа.

– Все люди разные, – заметил Фредерик. – Скажем, в нашем роду имеется пират, предмет фамильной гордости… живший в шестнадцатом веке.

– Ого! – восхитилась я. – Нашему роду с вашим не потягаться.

– Забавно то, что пират из шестнадцатого века становится семейной гордостью… а, например, родственник-пират из двадцатого – позором, – усмехнулся Фредерик.

– Всё дело во времени, – глубокомысленно заметила я.

Он опять замолчал, вздохнул, и я осознала вдруг, что он немногословен не потому, что не любит разговаривать, а оттого, что ему трудно, возможно, больно говорить. Некоторое время шли молча, затем Фредерик сказал:

– Вы отважились спеть, это было неплохо. О чем та песня?

– Вы слушали? Я не видела вас в зале. Спасибо, – зарделась я. – Вы слишком добры. Эта песня… романс… человек едет среди снежных полей и вспоминает минувшие дни, грустит… жалеет о прошлом под стук колес.

– Понятно, – кивнул он. – Мы молоды, но нам, увы, есть о чем… жалеть.

– Как это случилось? – помолчав, спросила я.

Внезапная дрожь то ли от холода, то ли от собственной смелости охватила меня до кончиков пальцев. Фредерик коротко взглянул, блеснул тёмный живой глаз. Сейчас оставит меня среди снегов и умчится прочь, мелькнула мысль.

– Простите… не рассказывайте, если трудно, – заспешила я исправить бестактность.

– Летел через Канал, – заговорил он. – Загорелся мотор, как удалось посадить Викерс, плохо помню. Очнулся в госпитале… в городке в Нормандии. Посчитали, что я погиб, вот и появилось то объявление в газетах.

Он замолчал и сделал несколько вздохов, я заспешила, поскользнулась на тающем под ногами снеге и была подхвачена крепкой рукой. Несколько секунд Фредерик держал меня почти в объятиях, затем отпустил со словами:

– Осторожней, Анна, скользко…

– Нет, ничего, все в порядке, – пробормотала я. – Мне очень, очень жаль…

Пустые, ненужные слова. Он замолчал и больше не сказал ни слова до конца пути, лишь коротко попрощался. Глядя, как он уходит, слегка помахивая правой рукой, я больше не могла сдерживаться – дрожь пролилась слезами.

декабрь, 2024 г.

Copyright © 2024 Ольга Болгова

Другие публикации Ольги Болговой

Обсудить на форуме

Исключительные права на публикацию принадлежат apropospage.ru. Любое использование
материала полностью или частично запрещено

В начало страницы