Творческие забавы

Ольга Болгова

     1-5,  6-9,  10-14,  15-19

Глава 15

«Летел через канал, загорелся мотор…». Я повторяла эти слова днём, а по ночам мне снился аэроплан, горящий над морем, и пароход «Ломоносов», на который падал этот аэроплан, всё смешалось, как в доме Облонских…

Лорд Джордж и леди Невилл, что они почувствовали, прочитав сообщение о гибели сына? Риторический вопрос.

Прошло два ненастных дня, снова без прогулок и встреч с Фредериком – то ли он избегал меня, сожалея о своей откровенности, то ли считал, что девушке не следует гулять в плохую погоду, когда дождь и ветер стучат в окно.

Слушал ли днём мою игру милорд, я не знала. Старалась не смотреть в зал и фальшивила чаще, чем обычно. Наверно, если бы выступала в каком-то концертном зале – слушатели освистали бы мою игру, но здесь собралась благодарная публика, а я бессовестно пользовалась их благодарностью. Когда все разошлись по палатам и делам, подошёл сержант Броуди – шрамы его значительно разгладились.

– Мисс Смит, вы часто гуляете по парку, – сказал он.

– Гуляю, – кивнула я, недоумевая.

– Не подумайте, я не из каких-то соображений, а только ради вашей безопасности…

– Что вы имеете в виду, Броуди?

– Признаюсь, я следил за вами, мэм, издали.

– В парке? Так то были вы?

– Заметили, значит. Да, мэм, я шел следом, а потом пришлось скрыться, когда вы встретили того джентльмена.

Я вздохнула с облегчением – разрешилась загадка с преследователем, – и принялась благодарить сержанта за заботу и убеждать, что мне ничто не грозит.

В первый день ноября после концерта в зал заглянула вездесущая сестра Флетчер.

– Мисс Анна, вас спрашивает мистер… Андертон,

– Мистер Андертон? Доктор?

– Нет, молодой человек, видимо, родственник доктора.

Неужели Себастьян? Я вышла в вестибюль, где действительно ожидал Себастьян – пробегающие мимо медсестры взирали на красавчика с интересом и восхищением. Что ему нужно от меня и как он здесь оказался?

– Анна, здравствуй! Какое удовольствие вновь видеть тебя после столь долгой разлуки! – воскликнул он в своей обычной игривой манере.

Я поздоровалась, надеюсь, чинно и вежливо.

– Наконец-то я нашёл тебя. Немалых трудов стоило обнаружить, где находится твоё убежище, – улыбаясь, сообщил он.

– Это не убежище, Себастьян, а место работы, – парировала я.

– Ты можешь прогуляться и поговорить со мной? – спросил он, оглядываясь. – Здесь как-то… некомфортно. Ты сейчас свободна от своих… обязанностей?

– Если подождёте, я сейчас соберусь.

Он хмыкнул, кивнул, бросил взгляд на сестру Маклин – проходя мимо, она остановилась, с нескрываемым интересом уставившись на красавчика Себастьяна, – а я пошла в гардероб взять пальто и шляпку.

День выдался сумрачным, как и полагается в это время, но без дождя, снега и ветра, словно очередной подарок от поздней осени. «Вероятно, Фредерик вышел сегодня на прогулку, и мы можем встретиться», – с лёгкой паникой подумала я, идя по аллее парка рядом с Себастьяном.

– У вас тут забавно, – заявил он. – Говорят, здесь ремонтируют лица…

– Да, делают сложные операции, – сурово объяснила я, ловя себя на мысли, что обращаюсь к нему, как учительница к гимназисту.

– И как же тебя занесло сюда, Следопыт?

– Так получилось… – неопределённо ответила я.

– Не хочешь, не рассказывай, твоё право, – сказал Себастьян и, помолчав, добавил: – У меня к тебе дело. Ты можешь помочь мне, Анна.

– Я? Помочь? Но чем я могу помочь?

Минуту-другую он шёл молча, словно собирался с мыслями или словами. Затем сказал:

– Это неприятный разговор, но неизбежный… Признайся, Анна, ты, как и дядя Энтони, думала, что я причастен к гибели отца…

– Нет, Себастьян, я так не думала! – воскликнула я.

– Отчего же стала избегать меня и даже запретила домохозяйке сообщать свой новый адрес?

Потому что мысли мои были заняты другим человеком, хотела ответить я, но сказала иначе:

– Она не знала, куда я уехала.

– Пусть так, – кивнул Себастьян, видимо, не слишком поверив моему объяснению. – Дело закрыто по причине невозможности определить виновного… Я думал, размышлял, проверял и в конце концов понял, кто это. Ты была там, рядом, когда отца убили. Ты должна была его видеть.

– Нет, я никого не видела. Убежала сразу же, после того… как ударила его. Но он был жив… – запротестовала я.

– Я вовсе не обвиняю тебя, лишь хочу, чтобы ты рассказала обо всем, что видела. Подробно.

Доктор Андертон предупреждал, чтобы я опасалась его племянника, подозревал его в преступлении. И мне вовсе не хотелось вспоминать тот день и те события. Напряглась, пытаясь снова представить тот злополучный вечер.

– Нет, Себастьян, я никого не видела. Я поднялась наверх, в комнату, собрала вещи. Потом побежала по тропе и через калитку с горгульями. Нет… я никого не видела. Да и не могла, я очень испугалась и хотела одного – бежать и как можно дальше.

Себастьян достал папиросу, покрутил в пальцах.

– А если ты… скажешь в полиции, что видела? – спросил он.

– Как это… скажу?

– Скажешь, что видела человека, которого я назову.

– Но это невозможно… – пробормотала я.

– Почему невозможно? Все просто. Придёшь и скажешь, что сначала была в шоке, а потом боялась рассказать. За это не накажут, разве что оштрафуют. Деньги у тебя будут.

– Но я никого не видела! – повторила я. – Хотела бы помочь, но не могу… Я не стану лгать.

Себастьян, так и не закурив, отшвырнул папиросу.

– Но это не будет ложью, потому что тот человек на самом деле убийца.

– Может быть, но я его не видела. Кто это?

– Ты же авантюристка, Следопыт! Я видел, как ты играла в казино… Тебя было не узнать, ты была шикарной смелой девочкой! Разве не хочешь, чтобы негодяй был пойман?

– Хочу, но я его не видела.

– Чёрт тебя побери! – выругался Себастьян, достал следующую папиросу и на этот раз закурил. – Впрочем… ладно, забудь, извини… Вспомни, как мы гуляли по лесу в Хорсли, когда я был Джеком Смитом, – продолжил он, присвистнув в ответ прокричавшей где-то птице. – Становится прохладно… не хочешь прокатиться? Я на авто, за рулём.

Он так и не сказал, кого подозревает в убийстве отца.

– Нет, спасибо, у меня ещё есть дела и… – пробормотала я.

Оборвала фразу на середине, потому что из-за поворота аллеи в длинном чёрном пальто, опираясь на трость, вышел и остановился Фредерик. Широкие поля шляпы почти закрывали его лицо. Нет, не напрасно я подумала о возможной встрече…

– Добрый день, мисс… сэр… – глухо прозвучало его приветствие.

Себастьян поздоровался, бросив на меня вопросительный взгляд.

– Это… мистер Андертон... – пробормотала я. – А это…

Я застряла на полуслове, не зная, как представить Фредерика.

– Невилл, – коротко отрекомендовался он. – Мы знакомы с мистером Андертоном.

Я взглянула на Себастьяна. Изумление на его лице было трудно описать словами. Впрочем, он быстро справился с собой и натянуто улыбнулся. Улыбнулся и, произнеся несколько ничего не значащих фраз, распрощался, объявив, что вспомнил о каких-то важных делах и ему пора ехать.

– Но я приеду, на днях, – сказал напоследок, обращаясь ко мне.

– Передал девушку из рук в руки, – пробормотала я на родном языке.

– Что вы сказали, Анна? – спросил Фредерик.

– Это трудно переводимая не слишком удачная шутка, – отговорилась я.

Он промолчал, и было трудно понять по почти скрытому шляпой лицу, как он отреагировал на мои слова.

Неожиданный порыв ветра шлёпнул холодными ладонями по щекам, поднял с земли, закружил ворох сухих листьев, взвыл соловьём-разбойником на верхушках деревьев.

– Не слишком подходящая погода для прогулок… – сказал Фредерик, поднимая ворот пальто.

– Вам бы тоже не следовало гулять в такую погоду, сэр…

– Ветер поднялся неожиданно…

– Так бывает…

– Андертон чем-то расстроил вас? – спросил он.

Голос звучал ровно и бесстрастно – вопрос, заданный из вежливости. Мне вовсе не хотелось пересказывать беседу с Себастьяном.

– Немного… но это не так уж важно.

– Ваше право… Вас проводить? Куда?

– Хочу прогуляться, еще немного… успокоиться.

Мы долго шли, углубляясь в парк. Аллея закончилась, перейдя в тропу меж старых дубов. Пахло поздней осенью и дымом, словно где-то неподалёку жгли костёр или… как в Мордвиновке, топили баню. Под ногами хрустели, лопаясь, жёлуди. Шли молча, но я не чувствовала неловкости, возникающей, когда не знаешь, о чем говорить с человеком, идущим рядом – наоборот, я перестала думать о разговоре с Себастьяном, стало вдруг покойно, словно рядом был тот, кто всё понимает без лишних слов. Конечно, это была моя очередная иллюзия, но, кто из нас не питался ими.

Запах дыма стал отчетливей, и вскоре мы вышли к маленькому домику – то ли сторожке, то ли кладовой садовника – так далеко в парк я ещё ни разу не заходила. Седовласый старик сурового вида складывал сухие ветки в костёр в открытом очаге, окружённом стенкой из плоских камней. Откуда-то выскочил и старательно залаял большой лохматый пес, но был остановлен окликом хозяина.

– Привет, Джек, – сказал псу Фредерик.

Пес завилял хвостом, но подходить не стал, устроился в сторонке.

– Добрый день, старина Джимми, все трудишься… – обратился Фредерик к старику.

– Здравствуйте, сэр. Тружусь, а как иначе. Ежели ничего не делать, враз ноги протянешь, – отвечал старик, поправляя кочергой горящие ветки. – Сегодня с вами леди…

– Меня зовут Анна, – сообщила я.

– Славное имя… Полька? Русская?

– Русская…

– Моя мать была русская, звали ее Мария…

– Правда? – обрадовалась я. – Как она оказалась в Англии?

– Отец попал в плен при Балаклаве, оттуда привез и женился. Красавица была моя мать. Как вы, леди… Хороша! Не так ли, сэр? – обратился старик к Фредерику.

– Красивая… – кивнул тот, глядя на костер.

Под внезапным порывом ветра пламя рванулось вверх, затрепетало горячими бликами. Я отошла в сторону, под крону старого дуба – не для того, чтобы отдалиться от огня, а потому что неловко быть предметом обсуждения. Вряд ли можно назвать красавицей девицу в старом пальто и штопанных чулках.

Возвращались с прогулки молча, распрощавшись возле общежития. Я зашла в комнату, села на кровать в каком-то смятении… смеси радости и печали, и подумала, что нужно сходить в Сидкап и купить пару новых чулок.

Фредерик пришёл на концерт через три долгих дня. Подошёл, когда разошлись слушатели, и я собирала ноты.

– Уезжаю. Прощайте, Анна, – сказал он. – Пусть у вас всё сложится.

– Как уезжаете? Когда? – воскликнула я.

– Сейчас. Арлен уже ждёт.

– Доктор Гиллис отпускает вас? – тупо спросила я.

Он кивнул, взял мою руку, и, наклонившись, тронул губами – мимолетно, словно опасался, что почувствую рубец, перечеркивающий его рот. Повернулся и вышел, а я осталась столбом стоять возле рояля, не сразу поняв, что произошло. Нужно было бежать за ним, удержать, остановить, сказать какие-то слова… но я не двинулась с места. Дверь закрылась, и наступившая тишина зазвенела в ушах. Впрочем, почему меня так потрясло его прощание? В любом случае это должно было вскоре случиться.

Я опустила клап, словно закрыв очередную страницу своей неудавшейся жизни, и вышла, окунувшись в тихий шум госпиталя – сестра Маклин шла из процедурной с подносом, закрытым белой тканью; через коридор прошёл, хромая, пациент с перевязанной головой; где-то брякнули металлом; из столовой раздавались негромкие голоса и позвякивание посуды. Надев пальто и шляпку, направилась к выходу. «Мисс Анна, подождите!» – услышала за спиной голос сестры Флетчер. Оглянулась, подошла. Она протянула лист бумаги с расписанием на следующую неделю и начала что-то рассказывать. Я слушала, тупо глядя на график, кивала, но не очень вникала в сказанное. «Успеть, догнать, поблагодарить за все, сказать последнее прощай!» – мелькнула мысль.

– Простите, сестра Флетчер, все поняла, спешу… – сказала и ринулась на улицу.

Огляделась – вдруг ещё увижу фигуру в чёрном пальто, но тщетно, – помчалась по аллее, ведущей к воротам. Рыча мотором, серебристый Остин исчезал за поворотом…

А через несколько дней приехал Себастьян Андертон.

– Боюсь, что скоро вы покинете нас, – сказала сестра Флетчер, заглянув в зал. – Вас снова спрашивает тот красавчик, молодой джентльмен.

– Он просто знакомый. Если я и уйду, то не из-за него.

Она понимающе улыбнулась.

– У вас есть выбор, мисс Анна…

Выбор… Мой выбор был далёк и недосягаем, как удар грома в небесной выси.

– Собственно, я приехал, чтобы принести извинения за то, что пытался вовлечь тебя в некрасивую историю, – заявил Себастьян, когда я вышла к нему. – Хотя, ты всё равно вовлечена. Если свободна, идём, я на авто, прокатимся.

У ворот стояло знакомое синее авто, на этот раз Себастьян сидел за рулем. Завел машину, вырулил на дорогу.

– Я не очень хорошо вожу, предпочитаю ездить с шофёром, – признался он. – Я неудачник, в наследство получил только лень.

Некоторое время ехал молча, заговорил лишь, когда вырулил с дороги на обочину и остановил машину.

– Так вот… я не раз намекал мадам, что она замешана в этом деле …

– Мадам? Кого вы имеете в виду? Неужели… – изумилась я.

– Да, мадам Люси, моя, так сказать, мачеха… У неё был… роман с нашим бывшим управляющим, Ортером. Это он капканы в лесу расставлял и по ночам пугал девиц. В тот вечер отец вернулся неожиданно, Ортер был у мадам и спрятался в кладовой, собрался тихо уйти и случайно увидел, как ты батюшку ковшиком огрела. Едва ты выскочила, он добил его, решив, что тебя обвинят в убийстве. А не получилось. Они с мадам боялись, что ты всё же видела его, и Ортер даже предлагал покончить с тобой, да ты каким-то чудом исчезла… В конце концов Ортер просто сбежал, а у мадам нервы не выдержали, когда я в очередной раз припугнул её…

– Как, чем припугнул? – спросила я.

– Словами, дорогая Смит, словами…

– Но зачем, зачем ему было убивать?

– Отец что-то узнал про мадам и собирался переписать завещание не в её пользу, а ей это сильно не нравилось. Хотелось от мужа избавиться, пока прежнее завещание в силе, а Ортер был готов на всё. Жадные… – бранное слово застыло у него на языке. Он ухмыльнулся и замолчал.

– И что же теперь будет с нею? – спросила я.

– Пройдет свидетелем… дело всё равно приостановлено по причине того, что неизвестно местонахождение подозреваемого.

– Понятно, – кивнула я. – Надеюсь, он не появится, чтобы свести счёты…

– Уверен, что нет, – ухмыльнулся Себастьян. – Но теперь ты можешь встречаться со мной без опасений. Послушай, Анна, я помогу тебе найти работу получше... Или даже тебе не придётся работать…

– Но почему вы считаете, что я хочу уйти отсюда? Мне здесь нравится.

– Нравится? Ты каждый день видишь… эти жуткие уродливые лица, умом можно тронуться.

– Но это люди, с которыми произошло несчастье.

Собралась добавить, что такое может произойти с любым, но промолчала. Мне не хотелось обсуждать это с Себастьяном Андертоном.

– Ладно, ладно, не злись, Анна, но и не думай, что тебе удастся связать себя с Невиллом. Ты не в его лиге, а он не в твоей. Изуродованный аристократ. Зачем такой красотке такое чудовище? Я вполне могу устроить тебе комфортную жизнь…

– Разумеется, вы хороши собой, Себастьян, не урод и не чудовище… – сказала я, изо всех сил пытаясь сдержать дрожь в голосе. – Я, пожалуй, пройдусь пешком, а вы можете ехать. Спасибо, что нашли время сообщить… результаты расследования…

– О, как официально! – воскликнул Себастьян. – Это означает «нет»?

– Именно так.

– Я все понимаю, и я вовсе не чудовище. Всё же подумай над моим предложением. Возьми, это мой номер в Лондоне, позвонишь, когда решишь.

Он достал из кармана и протянул мне карточку, на которой было написано его имя и номер телефона, завёл мотор и подъехал к входу в парк. Я вышла из авто, коротко попрощавшись и тихо радуясь, что он не сделал попытки обнять. Во мне кипело гадкое негодование, которое понемногу остывало, пока рвала карточку Себастьяна, и, когда подошла к зданию больницы, совсем остыло, сменившись холодной тоской, от которой хотелось плакать.

Глава 16

Лондон готовился к Рождеству. Витрины магазинов, больших и малых, украсились призывными Christmas Bazaar и Xmas, а едва наступала темнота, нарядно загорались лампами и гирляндами. В высоких окнах больших универмагов сияли огнями наряженные елки. Почти как дома в Рождество, но лишь почти.

Я вышла за ворота большого двора, окаймленного квадратом зданий, и направилась в сторону Вестминстерского моста. Сегодня я намеревалась добраться в Сохо, пешком или, если повезёт, омнибусом – нанести давно обещанный визит миссис Реган. Снега не было и в помине, словно весь его английский запас выпал ещё осенью. Хорошо, что не шёл дождь. Больше месяца я находилась в Лондоне, поступив в Школу сестер милосердия Найтингейл при госпитале Святого Томаса.

Мысль о том, что следовало обрести какую-то профессию, не раз посещала мою неразумную голову, но я отбрасывала её, как бессмысленную и безнадежную – какую профессию может получить женщина-иммигрантка? Но когда Фредерик уехал, не оставив и йоты надежды на общение, решение стало почти внезапным. Он не хотел иметь дела со мной, а я не могла следовать за ним. Раскрытый секрет Чёрного всадника – всё, что мне оставалось. И это немало, сказала я себе. Не стоит горевать о невозможном, нужно жить и искать выход. Ведь так, сэр Фредерик?

Тогда, после разговора с Себастьяном, я вернулась в своё жилище и принялась собирать и укладывать вещи, не совсем сознавая, что делаю, и лишь когда добралась до замка саквояжа, словно очнулась. «Куда ты опять собралась? – спросила я себя. – Куда? Тебе некуда идти». Вынула вещи, разложила по прежним местам. В кошельке, старом материнском, расшитом бисером по чёрному бархату, хранились фунты Фредерика – уже не двести – пришлось немного потратить на одежду, – но я могла оплатить обучение в Школе сестер милосердия, о которой рассказывала Мэрайя Старлинг – она прошла годовой курс в этой школе. «Вы сможете, мисс, если захотите, – говорила она. – Вы не боитесь смотреть на страдания».

Если бы удалось попасть в эту школу, я приобрела бы профессию, которая обеспечит меня – вряд ли можно прожить, умея лишь посредственно играть на фортепьяно. Решение было принято, и я приступила к попыткам осуществить его. Доктор Гиллис и доктор Проспер, узнав о моем плане, поддержали и обещали посодействовать, если в том возникнет необходимость. Разумеется, выяснилось, что набор очередного годового курса в Школу Найтингейл уже прошел, занятия начались, и я было смирилась, что придётся ждать следующего года, но поддержка пришла с другой стороны – оказалось, что сестра-хозяйка, мисс Элизабет Дермот, приходится младшей сестрой директору школы, и с такой семейной помощью меня приняли с испытательным сроком. Пришлось пройти собеседование с суровой директрисой мисс Дермот на знание английского языка – я в очередной раз возблагодарила свою драгоценную учительницу.

Итак, я договорилась с доктором Гиллисом и канцелярией, что буду приезжать по воскресеньям играть концерты, пока не найдется другой музыкант, уехала в Лондон и поселилась в пансионе при госпитале, где жили сестры-студентки.

На мосту с Темзы в лицо ударило холодным ветром, в унисон с ветром дважды пропел густым басом колокол на Часовой башне. Госпиталь Святого Томаса расположился на южном берегу прямо напротив зданий Парламента. Пошла пешком и довольно быстро добралась до Сохо по давно изведанному маршруту. Здесь было особенно оживленно. Наступило время, когда тысячи людей снуют по магазинам в поисках подарков родным и друзьям. У меня уже был приготовлен подарок для миссис Реган – крошечная фарфоровая фигурка свернувшейся клубочком кошки. Ах, сэр Фредерик, как бы я хотела подарить вам что-нибудь… и отцу, если бы он был жив. Короткий спазм сдавил горло, я откашлялась, смахнула слёзы. Мальчишки, весело переговариваясь, прошли мимо, таща елки, размером больше, чем они сами. Остановилась у открытой витрины лавки, увешенной рядами бледно-розовых индюшек, и вдруг услышала русскую речь. Огляделась, но так и не поняла, откуда. Видимо, послышалось или ухо выдало желаемое за действительное. «У тебя все хорошо, не стоит тонуть в сожалениях, это бессмысленно и бесполезно, а сейчас ты идёшь в гости к человеку, с которым можешь поговорить», – сказала я себе, почти процедила сквозь зубы своей вечно сожалеющей душе.

Миссис Реган была, как обычно, сдержанна и неулыбчива.

– Замечательно, что вы готовитесь стать сестрой милосердия, – сказала она, разливая традиционный чай. – Я почти знала, что вы придёте к этому.

– Вы удивительно прозорливы, миссис Реган.

– Айрис, Анна… Айрис.

Я улыбнулась, кивнула и с удовольствием осмотрела уютную комнату. На комоде не оказалось кувшина, который разбили мы с Гурским.

– Кувшин снова разбит, представьте себе, – сказала Айрис, проследив за моим взглядом

– Разбит? И как это случилось?

– Упал с комода…

– Что вы говорите! – воскликнула я.

– Да, это случилось довольно давно. Как раз в тот день, когда вас искал тот симпатичный молодой человек. Я была наверху, а когда спустилась, осколки кувшина лежали на полу. Словно кто-то смахнул его с комода. Решила, что то был сквозняк.

– Наверно, сквозняк. Очень жаль, такой красивый кувшин, – кивнула я.

– Надеюсь, у вас сложилось, с тем молодым человеком или с летчиком? – спросила Айрис после паузы, во время которой мы дружно отправили в рот по кусочку кекса и сделали по глотку из чашек.

– Если это не секрет, разумеется… – тут же добавила она.

– Нет, не секрет… Айрис. Ни с кем не сложилось, увы.

Она испытующе взглянула на меня, поставила чашку на блюдце.

– Жаль, но это, конечно, ваше дело, Анна. Расскажите про свои занятия. Трудно ли вам даётся изучение медицины?

– Занятия начались в октябре, и я немного отстала, приходится догонять. Читаю, консультируюсь с сестрами в Сидкапе – я же до сих пор играю там на фортепьяно, раз в неделю, пока не нашли пианиста….

Я пустилась в рассказ, миссис Реган слушала с интересом, спрашивала, кивала, подливала чай. Кажется, наши встречи доставляли удовольствие нам обеим, несмотря на разницу в возрасте и положении.

– У меня есть для вас подарок, на Рождество, простите, что немного заранее, – сказала я, прощаясь.

Решила, что не смогу подарить его в рождественский вечер, ведь это семейный праздник, а я никто для миссис Реган. Но она, сурово взглянув на меня, вдруг заявила:

– Анна, может быть, вы положите его под мою ёлку, если, конечно, сможете прийти ко мне на Рождество?

– Но я же… – начала изумленно.

– Придёте? У меня будет лишь кузина, она занудливо болтлива, но, полагаю, вы ей понравитесь.

Справившись с дыханием, которое на миг задержалось, я кивнула.

– Да, приду, спасибо, Айрис.

Выйдя из дома, остановилась, заворожённая. С небес падал снег, словно ажурный занавес медленно опускался на сцену.

Наступила рождественская неделя, и нас, сестер-студенток, отпустили на каникулы. С утра в субботу двадцать пятого я поехала в Сидкап – аккомпанировать сестре Маклин, которая решила порадовать пациентов рождественскими песнями. Отрепетировать удалось лишь один раз, и я изрядно волновалась перед почти импровизированным концертом.

Начали выступление с «Jingle Bells», песню нестройно подхватили слушатели. Мы с Маклин переглянулись, обе довольные столь быстро достигнутым успехом. Когда она запела «Silent Night», кто-то вошёл в зал, и я отчего-то подумала, что это Фредерик.

Как всегда после концерта, нас окружили слушатели – поговорить и приобщиться, а я искала глазами того, кто вошёл последним, подозревая, что он вышел первым. Оставив сестру Маклин наслаждаться успехом, поспешила из зала, осмотрела холл, поймала жест сестры Флетчер, указывающий в сторону выхода, благодарно кивнула и выскочила на улицу, на ходу застегивая пальто. Темная фигура удалялась по аллее, ведущей к воротам. Едва сдержала себя, чтобы не крикнуть, позвать во весь голос. Остановилась в сомнениях – стоит ли догонять? Ведь он приезжал к доктору Гиллису, а в зал зашёл лишь мимоходом. Да и заходил ли? Но внутри все клокотало, я не смогла долго стоять на месте и почти побежала вдогонку. Фредерик оглянулся, развернулся и пошёл навстречу.

– Анна… куда вы так спешите? – спросил, подхватив меня за локти.

– Вы на авто, сэр? – спросила первое, что пришло в голову.

– Да, мэм. Вас подвезти?

– Да.

– Куда?

– В Лондон. Я там живу… сейчас.

– В Лондоне?

– Да, учусь в школе медсестёр.

– Вот как? Я не знал. Думал, что…

Он осекся, словно сказал лишнее.

– Думали… что? – спросила я.

Надежда, что я ему не безразлична, вышла из комы, приоткрыв один глаз. Он помолчал, по обыкновению, затем продолжил:

– Думал, что вы всё ещё здесь… Идёмте. Арлен ждёт.

Арлен Эшли стоял, прислонившись к капоту Остина и что-то напевал под нос. Взглянул с веселым удивлением и бросился открывать дверцу. Я забралась на заднее сиденье, Фредерик устроился рядом – гладко выбритая слегка обветренная щека, тень от шляпы скрывает тёмный глаз. Всё повторялось, словно аппарат крутил плёнку не раз просмотренного фильма.

– Куда едем, сэр? – спросил Арлен.

– В город.

– Мисс Анна тоже едет в город?

– Разумеется.

– Вы приезжали к доктору Гиллису? – спросила я.

– Да. Мы со вчерашнего дня в Лондоне.

Автомобиль тряхнуло на рытвине дороги. Арлен сердито крякнул, выправляя руль.

– Очень рада видеть вас… – продолжила я. – Боялась, что больше никогда не увижу.

– Боялись? – Фредерик повернулся-таки ко мне.

– Да, боялась, – упрямо повторила я.

Он издал звук, средний между хмыканьем и присвистом. Кашлянул Арлен.

– Неужели вам… – начал Фредерик, снова оборвал фразу и продолжил вопросом: – Где вы живете в городе, мисс Анна? Куда вас подвезти?

– В госпитале Святого Томаса. Это…

– Я знаю, где это, – сказал Фредерик. – Арлен?

– Понял, сэр, – отозвался Эшли.

Я отвернулась и стала смотреть в окно на почти сказочные домики с почерневшими крышами из тюков столетней соломы – машина ехала через какую-то деревню. Охватило странное чувство, что я то ли сражаюсь с ветряной мельницей, как известный идальго, то ли пытаюсь преодолеть гуттаперчевую стену, которая, едва поддавшись, тотчас отбрасывает обратно.

– Как вы будете встречать Рождество, сэр? – спросила я.

– Рождество? – переспросил Фредерик.

– Рождество… – повторила я.

– Никак.

Сказал, как отрезал. Меня словно отшвырнуло тугим боком резиновой стены.

– Милорд намеревается отправиться в своё жилище, – сообщил водитель.

– Арлен! – в голосе милорда прозвучала стальная угрожающая нота.

– А вы, Арлен? – кинулась я на помощь непокорному слуге

– С семьёй брата, – ответил тот. – Они живут в Рамсли, недалеко от Лондона.

«Будь что будет», – решила я, мне ведь нечего терять, кроме своих цепей, как провозглашают революционеры.

– Если у вас нет варианта, милорд, может, вы согласитесь пойти к моей… знакомой, она пригласила меня и будет рада вам.

Фраза была далеко не безупречной, как и само приглашение, но мне же нечего было терять.

– К вашей знакомой? – Фредерик не успел скрыть изумление.

– Дело в том, что меня пригласила миссис Реган, хозяйка дома, где я жила, и я не могу не прийти…

Дальше должно было неотвратимо прозвучать: «но хочу провести рождественский вечер с вами, сэр». Разумеется, сказать это я не могла, потому замолчала, оборвав фразу.

– Соглашайтесь, сэр, – вступил Арлен. – Очень неплохое предложение…

Будь я на месте Фредерика, капитана ВВС, воскликнула бы: – «Это заговор!», но, будучи на своём месте, он молчал.

Вероятно, моё предложение было для него не только неожиданным – признаться, я сама не ожидала от себя такого, – но и слишком экстравагантным.

– Боюсь, что ваша знакомая будет… не в восторге, когда увидит меня… – заговорил Фредерик. – Более того, я не приглашен.

Что ж, раз дело начато, следует его закончить, пусть финал и будет провальным.

– Возможно, миссис Реган не будет в восторге, но она… будет рада, что я пришла не одна… – сказала я.

Он ничего не ответил. Разумеется, я совсем не была уверена, что Айрис именно так отнесётся к незваному гостю, который на моей родине хуже татарина, но как донести, что хочу провести рождественский вечер с ним …

Мы въезжали в Лондон. Я смотрела в окно, отвернувшись от Фредерика. Скоро, очень скоро Арлен подъедет к назначенному месту, остановит машину, я попрощаюсь и уйду, чтобы больше никогда не увидеть мрачного типа, что сидит рядом, захлопнувшись, словно устрица. «Мне нечего терять», – снова повторила я, глядя, как Арлен сворачивает к госпиталю – большому кварталу, застроенному больничными зданиями, лентой вытянувшимися вдоль набережной Темзы. Повторить повторила, но так ничего и не придумала…

– В котором часу заехать за вами? – вдруг спросил Фредерик, когда машина остановилась, и я собралась прощаться.

– В… половине седьмого, – ответила, ахнув про себя.

Зайдя в комнату, где жила с двумя сестрами-студентками, которые уехали к родным, я села на кровать, охваченная паникой. Что я опять наделала? Почему я решила, что он хочет куда-то идти со мной? Вопросы и сомнения нахлынули девятым валом и утопили. Прилегла, забравшись с головой под подушку – в детстве так можно было спрятаться от любой сложности или невзгоды, но больше на свете не осталось такого места. Не заметила, как задремала, а когда проснулась, в комнате было совсем темно. Стрелки на часах показывали без четверти шесть. Вскочила и засуетилась. Достала любимую блузку с вышивкой ришелье и юбку, но вдруг вспомнила про платье, которое оставил Гурский. Оно так и лежало на дне саквояжа. Достала, развернула. Серый с розовым отливом шелк и воспоминание о Гурском и казино… Нет, только не это! Вернула платье на место, словно распрощалась с прошлым, надела блузку и юбку, уложила волосы, закрутила шляпкой шаль, застегнула пальто, положила в сумочку подарок для Айрис – к сожалению, у меня не было подарков для Фредерика и Арлена, – и поспешила к месту встречи. Вышла на набережную Альберта и сразу увидела невдалеке серебристый Остин, возле которого стоял мужчина в чёрном пальто и шляпе, надвинутой на лоб так, чтобы скрыть лицо. Взяла себя в руки, чтобы ноги не помчались к нему, но в этот момент невесть откуда взявшийся паренек вырвал из рук сумочку и бросился наутёк. Ахнула, закричала, побежала за ним, зашумели прохожие, меня обогнал Фредерик, затем Арлен, но тщетно – парень пропал, словно канул в холодные воды Темзы.

Подошли разочарованные капитан с шофером.

– Удрал, негодяй, непонятно, куда скрылся, – виновато сказал Арлен.

– Что там было, в сумке? – спросил Фредерик.

– Подарок для Айрис… и немного денег, – промямлила я.

– Позвать полисмена…

Впрочем, полисмен явился без вызова, мазнул взглядом по лицу Фредерика и предложил, правда, без особого энтузиазма, пройти в участок и составить протокол. Никакого желания оказаться в полиции даже в качестве пострадавшей у меня не было, и я отказалась. Фредерик усадил меня в авто, и там, в уютном салоне, пахнущем кожей, я расплакалась, не справившись с эмоциями – кража сумки стала последней каплей, вызвавшей потоп. Арлен завел мотор, а Фредерик обнял меня и притянул к себе, я уткнулась лицом в чёрный твид, оставляя на ткани пятна от слез, пудры и губной помады. Импровизированная шляпка из шали сползла на плечи. Я слышала, как бьётся под чёрным твидом его сердце, чувствовала его дыхание в волосах и, несмотря на свои рыдания, хотела, чтобы это никогда не кончалось. Чтобы скрыть истинную причину слёз, я вопросила, как теперь идти к Айрис без подарка.

– Мы купим подарок, не плачьте, Анна. А потом поедем… вы не сочтете за дерзость, если я предложу провести этот вечер… со мной?

– Не сочту, – ответила я, изо всех сил стараясь скрыть дрожь в голосе и грохот сердца, которое, казалось, зазвучало громче мотора.

В маленькой антикварной лавке Фредерик купил фарфоровую собачку, и мы поехали в Сохо. Я зашла в дом, он остался в полумраке крыльца.

– Вы с молодым человеком, Анна? – спросила миссис Реган, словно была ясновидящей. – Это… ваш лётчик?

Она, несомненно, ясновидящая, пифия…

– Да, это он… – пробормотала я.

– Так пригласите его. Или у вас иные планы?

– Иные, – кивнула я

– Тогда идите и не отпускайте его, – сказала она, чуть улыбнувшись.

– Не отпущу, – заверила я, не будучи уверенной в этом.

– А это вам, Айрис, – добавила, подавая подарок, упакованный в хрустящую бумагу. – С Рождеством и спасибо за всё!

– Спасибо, дорогая. Подождите, Анна, – миссис Реган ушла в комнату и вернулась с небольшой коробкой, перевязанной голубой лентой. – Распакуете после…

Я осторожно коснулась губами её щеки и ушла к Чёрному человеку, ждущему на крыльце.

Мы сели в машину и поехали через сияющий рождественским убранством Лондон, пока не оказались в большом парке, почти в лесу, где Арлен остановил машину перед низким одноэтажным каменным домом весьма старинного вида, прячущимся в гуще деревьев. Милорд отпустил шофёра вместе с Остином, отомкнул тяжёлую дверь и пропустил меня в холл, где всё было почти как в замке Невилл-корт, только в значительно уменьшенном виде – потемневшие от времени балки потолка, деревянные панели на стенах и большой камин напротив двери.

– Мы здесь одни? – спросила я.

Слова отозвались негромким эхо, словно отвечая на вопрос.

– Страшно, мэм? – спросил Фредерик, скривив край рта.

– Страшно, сэр, – в тон ему ответила я. – Где сейчас мисс Сикард? В замке?

– Там никого нет. Беатрис уехала к сестре на Рождество.

– А Калибан? В конюшнях?

– Да, – кивнул он.

– Что это за место?

– Старый охотничий дом, прадеды охотились здесь, когда парк был лесом. Устраивайтесь. Сейчас разожгу камин, здесь можно, будет тепло.

Он усадил меня в кресло, обитое тёмной потертой кожей. Сам сбросил пальто, подтянул рукава тонкого чёрного свитера. Сложил в камин поленья из кованой подставки, чиркнул длинной спичкой. Пользуясь тем, что он занят и не смотрит в мою сторону, я неотрывно наблюдала, как ловко и уверенно он действует. Вскоре в камине заиграли языки пламени, запахло дымком, затрещали пожираемые огнём поленья. Я сняла пальто и шаль, поправила волосы и даже пожалела, что не надела шёлковое платье.

Фредерик ушёл и вернулся с бутылкой вина, покрытой то ли пылью, то ли испариной. Протер тряпицей, поставил на стол, достал из буфета два тяжёлых бокала зеленоватого стекла, из которых, вероятно, пили кто-нибудь из Тюдоров или Стюартов.

– Выпьем вина? Это старое вино… в доме есть небольшой погреб, – пояснил хозяин.

– Вы что-нибудь едите, Фредерик? – спросила я. – Давайте я помогу собрать на стол.

– Что-то едим… справлюсь сам. Посмотрю, что есть… Мы с Арленом приехали только вчера.

Он достал из буфета коробку с печеньем, принес, видимо, из погреба, ломоть ветчины. Подвинул поближе к камину низкий столик с резьбой, изображающей псовую охоту.

– Рождественской елки нет и остальное сплошная импровизация, – пожал он плечами, закончив сервировку.

– Зато есть очаг и тепло…

Мы устроились за низким охотничьим столом прямо на толстом ковре, пили терпкое тёмное вино, закусывая ветчиной с печеньем. Справившись с суетой и едой, замолчали. Вино слегка кружило голову. За узким окном с решётчатой рамой ослепительно бело светила полная луна, трещали дрова в камине, блики огня метались по стенам. Фредерик первым нарушил затянувшуюся тишину.

– Анна… не жалеете, что согласились на мое… внезапное приглашение, отказавшись от другого?

– Нет, Фредерик. Мне хорошо здесь… у вас.

– Рождество – семейное событие… – задумчиво произнёс он.

– Моя мама умерла, когда я была совсем маленькой, плохо помню её, – слова рвались быть сказанными. – Меня вырастил отец. Он погиб в море, когда мы плыли на пароходе из Мурманска. Осталась только кузина, Софья, да и то не знаю, где она и что с нею.

– Та кузина, что училась на курсах?

– Да, это она, – кивнула я. – Знаю только, что она была в Омске, это далеко, в Сибири.

– В Сибири… Кто учил вас английскому?

– У меня была гувернантка, мисс Пэт, которая говорила со мной по-английски. И ещё у меня была бабушка Елена Даниловна, которая рассказывала удивительные истории из своей жизни.

Он смотрел внимательно, чуть щурясь. Прядка отросших волос падала на лоб, прикрывая один из шрамов, он не пытался убрать её с лица. Спросил:

– Откуда у вас такое имя – Смит?

– Меня зовут Анна Бочарова. В карантине в Ньюкасле, где нас держали после прибытия, назвалась фамилией матери, Кузнецова. Потом перевела её на английский, так и получилось, что стала зваться Смит.

– Хитро, – усмехнулся он, помолчал и сказал:

– У меня был старший брат, он тоже летал… Погиб в четырнадцатом году… а в восемнадцатом сэр Джордж прочитал ту заметку в газете и умер через две недели. Мать свою я не помню, как и вы, она умерла совсем молодой.

– Мне очень жаль, – прошептала я.

– Не очень рождественские получаются разговоры, – сказал Фредерик.

Он встал, взял с подставки пару поленьев и отправил в камин. Вернулся, сел на прежнее место. Пламя, которое было потухло, вспыхнуло с новой силой, осветив его лицо. И тут я сделала то, что могла сделать лишь под влиянием горьких воспоминаний, терпкого вина и тёплого полумрака – протянула руку и осторожно дотронулась до его изуродованной щеки, боясь, что причиню боль, но не в силах сдержать себя. Рубцы, которыми была расчерчена его щека, сгладились, стали меньше заметны. Он перехватил мою руку, прижал к краю губ.

– Было очень больно? – задала глупый вопрос.

– Терпимо… Что было после того, как горел, плохо помню, больше лежал в забытьи. Боль почувствовал, когда пришёл в себя и стал двигаться. После операции был забинтован как мумия, да и морфий помогал.

– Ты красивый… – сказала я, уверенная, что сказала ему «ты».

Он рассмеялся хриплым гортанным смехом.

– О, да! Когда возвращался из Нормандии, ехал поездом, в балаклаве, на меня смотрели с ужасом. Лицо страшно чесалось, я балаклаву снял, а в купе вошла дама. Завизжала и упала в обморок. И не она одна…

– И ты скрылся в замке, превратился в Чёрного человека…

Он молча кивнул.

– Я испугалась тогда… от неожиданности…

Фредерик вздохнул, сжал и отпустил мою руку.

– Не должен был… вот так выгонять вас, но тогда все… казалось иным.

– Ты хранил свою тайну, а я вторглась в неё. Все имеют право на секреты. А раскрывать их или нет человек решает сам. А я… я хотела узнать твой секрет, то есть, просто узнать о тебе, после того как увидела твоё лицо, после того как ты дважды помог мне… Было ли у меня право? Наверно, нет, но я сделала это, прости меня.

– Это дилемма, но я рад, что вы сделали это.

Луна переместилась и теперь смотрела в другое окно, всё такая же огромная и белая.

– Ты мог бы сниматься в фильмах ужасов, – брякнула я.

– Мог бы, молча появляясь в кадре, – усмехнулся Фредерик.

– Люблю тебя, – прошептала я по-русски, пробуя слова на вкус и цвет.

– Что ты сказала, Анна? – спросил он, и я знала, что он сказал мне «ты».

– Доктор Гиллис сделал из тебя красавчика.

– Доктор Гиллис – великий врач… – кивнул он, обнимая меня.

Его тело было покрыто шрамами и рубцами. Я не видела их в темноте, но они были под моими ладонями, грубые и тонкие, шершавые и сглаженные.

Мы отчасти разрушили свои личные стены, выстроенные совместными усилиями, и прожили три дня в охотничьем доме, забыв о горестях и увечьях, временно сбросив все это с плеч. Мы бродили по окрестностям, и Фредерик рассказывал про охоту, которой увлекался его дед, и в которой сам Фредерик участвовал с детства – «сколько себя помню» – hunting с гончими собаками и shooting – со стрельбой. «Впрочем, с некоторых пор я разлюбил охоту» – подвел он итог рассказам. Мы спали в комнате с низким балочным потолком на большой кровати, укрываясь огромным пледом, сшитым из лисьих шкур – Фредерик со смехом утверждал, что это охотничьи трофеи всех его предков мужского пола, – и мне казалось, что вся комната пропахла порохом, лисами и веками. Словно отрезанные от всего мира, мы пили вино, опустошая запасы погреба, доедали и доели ветчину и печенье, и, наверно, умерли бы от голода, если бы нас не спас Арлен, приехавший на третий день с полной корзиной еды. Он уехал, пообещав вернуться назавтра – у меня начинались уроки в школе сестер милосердия.

Расставание вернуло кирпичи в наши стены. Прощальным утром проснулась резко, словно кто-то вышвырнул меня из почти волшебного сна. Но объятия Чёрного рыцаря и его похрапывание были более чем настоящими. Я выбиралась из его цепких рук. Встала, сдвинула тяжёлую штору – было ещё темно, рассвет лишь репетировал своё явление… шаги за спиной и объятия.

– Ты уже встала? Так рано? – хрипло прошептал Фредерик.

Я повернулась к нему, поцеловала.

– Доброе утро… Который час?

– Судя по всему, девятый.

– Девятый? Боже милосердный, сегодня по расписанию урок химии, тест по болезням дыхательных путей, а потом работа в больнице! Я не должна опаздывать, иначе…

– Иначе тебя исключат?

– Не исключат, надеюсь, но у меня совсем недавно закончился испытательный срок.

За окном раздался гудок авто – приехал Арлен.

Я собиралась, а Фредерик был мрачен, как черная скала.

– Что ты будешь делать? – спросила я, чтобы нарушить его молчание.

– Вернусь в Невилл-корт, – ответил он и спросил в очередной раз: – Тебе обязательно уезжать сегодня?

– Я хочу стать сестрой милосердия, настоящей.

– И как долго это будет продолжаться?

– До следующего ноября.

– Зачем тебе это?

– Это профессия, чтобы жить.

Я могла бы добавить, что у меня нет ничего, кроме саквояжа с одеждой, что я чужестранка, которую в любой момент могут выслать из страны, и что шанс получить профессию – большая удача и залог будущей жизни. Но промолчала – не хотелось жаловаться и упрекать, разрушать радость этих дней.

– Вот как? Ты уверена? – спросил он, словно поймав что-то из моих невысказанных слов.

– Да, уверена, Фредерик. Но это совсем не…

Я хотела сказать, что намерение получить профессию вовсе не связано с моим отношением к нему, что я… люблю его. Хотела, но не сказала, кирпичи из разрушенной стены стали по мановению некого волшебника-каменщика возвращаться на свои места.

– … совсем другое… – промямлила я.

Он молчал. О, это молчание! Я могла бы составить перечень разных молчаний сэра Фредерика! Загадочное, когда он, видимо, удаляется в некую собственную страну; озадаченное, когда не знает, что сказать; холодное, как сейчас… Если бы я была хоть в чем-то уверена, я бы объяснила, что учеба – это не расставание, что мы можем встречаться, что… Но как я могла?

– Хорошо, я все понял… Тебе нужна… помощь?

«Что? Что ты понял?» Меня вдруг, словно пощечиной, ударила мысль, что сейчас он предложит деньги и тогда… тогда все будет кончено.

– Нет, спасибо, – поспешно сказала я. – У меня все есть.

Он ничего не ответил, и я вздохнула облегченно, словно обрела надежду. Фредерик по обыкновению замкнулся, замолчала и я. У каждого были свои мотивы не объяснять причин этой немоты, которые можно было понять и принять, но мешало вечное «бы».

Арлен подвез меня к набережной Альберта, и они уехали. Ежась от ветра, я смотрела, как Остин въезжает на Вестминстерский мост и теряется среди авто и экипажей.

Глава 17

Я вернулась к занятиям. Дни были заполнены – уроки увлекали и утомляли, нас учили всему, что полагается знать сестре милосердия, включая даже правильное поведение и внешний вид. Первую половину дня мы занимались, изучая анатомию, физиологию и практические предметы, а после обеда отправлялись в палаты – ухаживать за пациентами. Я сблизилась с двумя девушками, Джейн Холидэй и Ханной Новак, мы находили темы для разговоров, а по свободным дням выбирались на прогулки и даже на танцы. В следующую после Рождества субботу я навестила Айрис Реган.

– Надеюсь, вы хорошо провели рождественские дни, – сказала она, разливая традиционный чай.

– Да, просто замечательно, – с энтузиазмом ответила я.

Вероятно, ей хотелось спросить, как у меня дела с «молодым человеком», но она не спросила – феи знают, когда не нужно спрашивать – и заговорила о каких-то будничных делах

Днями для тоски не было места, но ночами я почти заболевала Фредериком. Я в деталях вспоминала парк и комнату, освещенную парой толстых свечей в грубом кованом подсвечнике и восторг, впервые испытанный от объятий мужчины. Лучше бы не было тех трёх дней, лучше бы я пошла на Рождество к Айрис, тогда бы не пришлось так тосковать, твердила я себе, вовсе не веря в это. Что он делает там, в своем Нортумберленде? Думает ли обо мне, терзается ли ночами? Или постарался забыть легкомысленную женщину? Разве узнаешь? А в феврале мне пришло письмо…

Анне Смит

Школа Найтингейл

Госпиталь Святого Томаса

Ламберт, Лондон

Анна, пишу это письмо, потому что есть необходимость объясниться по поводу сложившейся ситуации. Ты продолжила свои занятия, надеюсь, успешно. В ближайшее время у меня возникла необходимость оказаться в Лондоне. Не будешь ли ты любезна встретиться со мной, если у тебя найдется на то время и желание. Буду ждать тебя в воскресенье, февраля 20-го в 4 часа пополудни на набережной Альберта.

Ф.Н.

1921, февраль, 14

Так пишут обращения в суд или прошения о помиловании, подумала я. Впрочем, так же, возможно, пишут рапорты капитаны Королевских ВВС. Что за необходимость возникла у капитана? Он когда-нибудь писал обычные, человеческие письма? В те три дня он был совсем другим, не столь сдержанным и суровым, улыбался и даже смеялся… А теперь, пользуясь оказией, возжелал встретиться со мной, чтобы поставить все точки над i, навести порядок в своих владениях? Если он решил расстаться, что, впрочем, уже сделал два месяца назад, зачем это письмо? Раскаивается, что позволил себе, потерявшему лицо, соблазнить женщину? Словно в сказке Аксакова… Ведь я сама сделала всё, чтобы оказаться в его объятиях… и мне неважно, как он выглядит. И конечно, я не пара ему, Фредерику Гарольду Ральфу Невиллу, капитану Королевских ВВС, но я и не рассчитывала стать ему парой…

Тем не менее, собираясь на встречу, я постаралась сделать всё, чтобы выглядеть уверенной в себе, довольной жизнью женщиной. Отчасти я даже чувствовала себя такой, обретая под ногами не качающуюся палубу парохода, а некоторую устойчивость причала.

Перемеряв своё скудный гардероб, так и не решилась надеть шелковое платье – холодно, да и не уместно – и снова остановилась на блузе и юбке. Заколола волосы резным костяным гребнем – рождественским подарком Айрис Реган.

На том же месте в четыре часа в голубых сумерках меня ждал чёрный рыцарь Фредерик Гарольд Невилл – одиноко стоял у парапета, никакого Остина рядом. Как обычно, в черном пальто и шляпе с полями. На незрячем глазу – чёрная повязка, которая закрывала почти всю половину лица. Я постаралась не побежать к нему, а подойти спокойно и с достоинством.

– Сэр Фредерик… – сказала я, подходя.

– Мисс Анна… – ответил он. – Стало быть, ты получила письмо.

– Да, как видишь.

Постояли, молча глядя друг на друга. Я не могла понять, что он чувствовал – закрытое лицо, закрытая душа. Молчание – наше кредо, нам удобней молчать, но немного холодно… То ли обратив внимание на мой покрасневший нос, то ли прочитав мои неловкие мысли, Фредерик сказал:

– Тебе холодно? Идём…

– Куда? – спросила я.

– В авто…

Он согнул руку в локте, я просунула свою, ощутив приятное волнение от прикосновения к нему, и он пошел, довольно быстро – я попыталась пристроиться к его широкому шагу, но больше семенила, чем шла в ногу. Остин был припаркован недалеко от въезда на мост, место водителя пустовало. Я огляделась и, не обнаружив Арлена, спросила:

– Ты водишь авто?

– Да, – кивнул он.

– А как же….

– Ничего, справляюсь…

– А Арлен? Где он?

– У него другие дела.

Фредерик усадил меня, устроился за рулем, снял повязку, надел очки и завел машину.

– Куда мы едем? – спросила я.

– Куда бы ты желала? – вопросом на вопрос ответил он, выруливая на мост.

– Я… право, не знаю, куда…

Не могла же я сказать, что охотничий дом был пределом моих мечтаний. Но это явно не то место, где «объясняются по поводу сложившейся ситуации».

– Ты написал, что нужно что-то обсудить… – промямлила я.

– Да. Как твои занятия?

– Неплохо… Даже хорошо.

– Я рад, – сказал он как-то безрадостно. Или бесстрастно?

– Как твои дела на севере? – спросила я.

– Хорошо, – ответил он тем же тоном.

Резко развернул машину, пробормотал под нос что-то непотребное. Остин буквально мчался по городу, лавируя меж многочисленных повозок и авто.

– Ты не слишком быстро едешь? – спросила я.

– А, черт… разве это быстро? – пробормотал он.

– Ты так и не сказал, куда мы едем…

Он не ответил, занятый непростым маневром проезда между конным экипажем и омнибусом, видимо, представляя, что находится за штурвалом аэроплана. Я замолчала, решив, что спрашивать бесполезно и будь, что будет.

Фредерик заговорил, когда Остин свернул на довольно тихую улицу в той части Лондона, где я не бывала, и остановился напротив входа в двухэтажный дом весьма старинного вида, втиснувшийся меж двумя столь же древними.

– Если ты не возражаешь, я предложил бы зайти сюда. Правда, в доме не слишком… хм… уютно, – объявил он, наконец-то повернувшись ко мне.

В очках он выглядел незнакомо и страшновато.

– Что это за дом? – спросила я.

– Нашей семьи… Не бойся, Анна, здесь нет комнаты Синей Бороды с убитыми жёнами, а единственное привидение – это я.

– Дурак ты, Фредерик, – сказала я по-русски.

– Что ты сказала? Ду-рак? Я не совсем понял.

– Это значит… шутка, как всегда, вышла неудачной.

Он фыркнул, как Калибан, и сказал:

– Удобно использовать язык, который не понимает собеседник… Нужно поговорить, а здесь нам никто не помешает.

То есть, нас никто не увидит, мысленно уточнила я.

В холле с мозаичным полом и лестницей, ведущей на второй этаж, было пусто и холодно. Подниматься наверх не стали – Фредерик открыл дверь, за которой оказалась большая комната, тускло озаренная уличным фонарем за окном. Хозяин зажёг свет, и я осмотрелась. На стенах, обитых цветной тканью – портреты. Огромный резной буфет тёмного дерева, массивный камин с бронзовыми подсвечниками и фигурками собак на полке, перед ним – два глубоких кресла и стол с инкрустацией. Диван у противоположной стены, массивный, не вызывающий желания присесть. Тяжёлая душная роскошь.

– Здесь никто не живёт? – спросила я, как обычно, невпопад.

– Никто. Устраивайся, сейчас будет тепло. Ты голодна? Есть сэндвичи.

Я сняла пальто, мужественно решив дождаться обещанного тепла. Кажется, он тщательно, по-военному, подготовился к встрече. И выбрал для некого объяснения этот холодный дом, в котором нельзя развести огонь в камине, а не уютный безалаберный охотничий. Ах, лучше бы обнял и поцеловал краем губ. Я села в кресло, утонув в нём. Напрасно не надела тёплый жакет – он так и остался вопросительно висеть в комнате на стуле. Слева с портрета глянул красивый джентльмен с густыми бакенбардами, в офицерском мундире. Вероятно, дед или прадед Фредерика. Во всяком случае, у него были такие же тёмные глаза.

Фредерик ушёл и вернулся с пледом в руках.

– Пока холодно, согреешься...

Заботливый... Накинула плед, посидела, согреваясь.

– Я помогу приготовить чай.

– Не нужно, справлюсь, – отрезал он, уходя.

Всё же выбралась из коварного кресла и, как в картинной галерее, отправилась изучать портреты Невиллов, которыми были увешаны стены, – красивых женщин в элегантных нарядах и горделивых мужчин, в основном, облаченных в мундиры.

– Нравится выставка? – спросил, заходя, Фредерик.

– Да, впечатляет. Это всё твои предки? Ты всех можешь назвать?

Он усмехнулся.

– Почти всех… Вот это дед, лорд Гарольд Невилл, бабушка, леди Милдред, прадед… – Фредерик перечислил ещё несколько имён, махнул рукой и подвёл итог: – Все мужчины в нашем семействе воевали и охотились… ты знаешь.

– А у нас есть… был портрет бабушки в молодости – девушка с папиросой, – сказала я, впечатлившись семейной галереей Невиллов.

– С папиросой?

– Да, девушка в прозрачной блузке с папиросой в руке. Пламя спички освещает лицо. Конечно, она не курила, но было модно в то время писать такие… пикантные портреты.

Всё это не раз рассказывала сама бабушка – она, да и все мы, любили этот портрет.

– Он висел у нас в столовой. Говорили, что я очень похожа на бабушку. Но вряд ли он сохранился.

– Думаешь, уничтожили? – спросил Фредерик.

– Не знаю, мы не смогли забрать его, когда уезжали…

Я справилась со спазмом, что сдавил горло. Нет, лучше не думать и не вспоминать…

Фредерик поставил на стол у камина поднос с чайными приборами, молочником и тарелкой с сэндвичами. Достал из буфета бутылку и стаканы. Разлил чай, вновь отказавшись от помощи. Я снова забралась в кресло и взяла протянутую им чашку, дымящуюся паром.

– Молоко?

– Нет, спасибо.

– Русские пьют чай без молока?

– По-разному.

– Скотч?

– Нет, спасибо.

– А я выпью, с твоего позволения.

Фредерик плеснул в стакан золотистого напитка, пригубил, затем выпил до дна. Наступила тягучая пауза – он молчал, вертя стакан в руках, я глотала горячий ароматный чай, тепло разливалось по телу. Может, стоило согласиться на скотч? Сейчас возьмёт и скажет: «Я пригласил вас, мисс, с тем чтобы сообщить пренеприятное известие…». Впрочем, так он не скажет, мы говорим на разных языках и, кажется, не только буквально.

– Как проходят твои занятия? – снова спросил он.

– Вполне успешно, – ответила я, обрадовавшись хорошей теме. – Не ожидала, что смогу быть сестрой милосердия. Никогда не думала. Бывает страшно, и руки дрожат, когда приходится зашивать рану или делать уколы, но я впервые чувствую, что нужна кому-то.

Замолчала, перебив свое красноречие. Он задал лишь вопрос вежливости, а я зачем-то растеклась мысью по древу.

Фредерик кивнул, чуть улыбнувшись.

– Я стал летать вслед за братом, хотел переиграть его. Я не был храбрым парнем, как он… Сначала было страшновато, а потом полюбил высоту и полёт…

Я кивнула в свою очередь.

– Это бывает. Кузина всегда учила меня, как вести себя, а я с нею спорила.

Снова пауза… Свет падал на левую половину его лица, а правая оставалась в полумраке, тёмные волосы отросли почти до плеч, концы скручивались колечками.

– Чем ты занимался все это время?

Он пожал плечами.

– Разными делами.

– Скакал на Калибане?

– Да.

– Как поживает мисс Сикард? Она в Невилл-корте?

– Да. Не жалуется.

Казалось, не было тех трёх дней в охотничьем домике, и ничего у нас с ним не произошло… Может, всё это мне приснилось?

Фредерик снова плеснул скотча в стакан.

– Кажется, скотч разбавляют, – ехидно заметила я.

Он выпил, махнул рукой и сказал:

– Ты прочитала моё письмо и знаешь, что я хотел…

– … обсудить сложившуюся ситуацию.

Он сверкнул на меня тёмным глазом.

– Да, именно так.

Поставил стакан и встал. Я заёрзала, пытаясь подняться – трудно разговаривать, когда над тобой нависает капитан ВВС, весь в чёрном.

– Не вставай, успокойся, – он вернул меня в кресло коротким жестом. Помолчал и заговорил.

– Я поступил с тобой очень вольно, в чем не могу раскаяться, но чувствую свою вину…

– Никакой вины! – воскликнула я, вскочив – стало жарко, словно вокруг запылали стены.

– Прошу, не перебивай, я и так собьюсь.

Я села, прижав ладони к запылавшим щекам. Чего-то подобного я и ожидала.

– Ты знаешь, я не слишком…хм… здоровый человек, – продолжил Фредерик. – И могу быть скорее обузой, чем… да, обузой…но, возможно, ненадолго. Но я не вижу иного способа… помочь тебе.

– И поэтому хочу спросить… ты выйдешь за меня замуж?

– Фредерик…

– Ты можешь не отвечать сейчас. Уведомишь, когда решишь.

Замуж… Фредерик предлагает выйти за него замуж… Руку и… сердце? Нет, видимо, сердца здесь нет, лишь сострадание к несчастной беженке, чувство вины и раскаяния… Что со мной не так? Почему я вызываю у мужчин желание помочь и спасти? Почти то же самое говорил Гурский, правда, замуж не звал, не было у него такой возможности – жениться. Но вдруг другие слова, сказанные Фредериком, перебили эти мысли.

– Ненадолго? Почему ненадолго… Ты что-то скрываешь?

Да, я видела его тело, исчерченное рубцами от шрамов и пятнами от ожогов, следы на груди и бедре от взятой для восстановления лица кожи, и могла не задавать такой вопрос, но он вырвался и уже не мог быть возвращен. Впрочем, ответ Фредерика прозвучал, как обычно, коротко и общеизвестно.

– Все мы смертны, – сказал он.

– Это… это предложение очень неожиданно.

– Я так и предполагал и потому изложил причины.

– Все?

– Что все?

– Все причины?

Он помолчал, видимо, подсчитывая в уме количество причин.

– Да, все. Я не могу рассчитывать… впрочем, неважно.

Я хлебнула чаю, закашлялась и наконец смогла свободно вздохнуть.

– На что ты не можешь рассчитывать, Фредерик?

И я почти знала, что он мог бы ответить, но он сказал другое:

– Ответь мне. Пожалуйста. Это важно.

– Ты же дал мне время подумать. Я им воспользуюсь.

– Хорошо, – кивнул он, кажется, с каким-то облегчением, и опустился в кресло, словно ноги перестали его держать. Сел и тотчас поднялся.

– Прости, совсем забыл…

Сунул руку в карман брюк и вынул синюю бархатную коробочку. О, боже!

– Хоть ты и взяла время на размышления, это в любом случае твоё…

– Фредерик… Фредерик…

Я взяла коробочку, в которой, разумеется, оказалось изящное колечко с голубым камнем, разозлилась, вскочила и меня прорвало, словно плотину в половодье.

– Фредерик… зачем все это? Ты считаешь, что должен мне? Из-за Рождества…? Мне было хорошо с тобой… я ни в чем не раскаиваюсь, ты ничего не должен, мне и сейчас хорошо с тобой… И мне от тебя ничего не нужно, кроме… кроме тебя…

От волнения я перемешала языки и замолчала, понимая, что он не совсем понял мою сумбурную речь. В порыве я уронила коробочку и кольцо и кинулась поднимать, но Фредерик опередил меня, вернул на место выпавшее колечко и поставил футляр на стол.

– Спасибо, – сказала я, вдруг остыв. – Ты, наверно, считаешь, что слишком страшен и болен и я тебе не пара … Но это не так, Фредерик. Не знаю почему, но я люблю тебя, такого, какой ты есть, хотя, и наполовину не знаю, какой ты на самом деле… И мне неважно, герцог ты или кто-то ещё… Если тебе важно, кто я, это понятно…

– Я не герцог, – вставил он, перебив мою очередную бессвязную речь. Половина его лица налилась краской, словно на неё плеснули киноварью.

– У меня был… один человек, но я его совсем не любила, просто так безысходно сложилось… – добавила я, видимо, чтобы забить последний гвоздь в крышку своего гроба.

– Кто? Себастьян Андертон? – прохрипел Фредерик Невилл.

– Да какой Себастьян! Не было ничего с Себастьяном! И не могло быть! Какой же ты дурень, Фредерик! – на этот раз я все сказала на его родном языке.

– Я думал, Рождество – это так, пройдет, – заговорил он, помолчав, как обычно. – Ты неожиданно пригласила, а мне нужна была женщина… и все было хорошо… замечательно. И я думал, всё забудется и пойдет своим чередом. А забыть не смог… Какой из меня муж – я же затворник, никогда нигде не появлюсь, а ты молода, красива, тебе нужно жить, радоваться, заводить знакомства… Но решил помочь тебе… хоть так.

Он замолчал, задохнувшись. После паузы сказал:

– Видишь, я и говорить не могу…

– Фредерик, я понимаю…

– Мне не нужна жертва от тебя…

– Да и мне тоже.

Удивительно яркое февральское солнце закатом расплескало лучи над Лондоном, отражалось зайчиками в окнах, украшало блеском волны Темзы, слепило глаза, когда Остин, пробивая путь по загруженным улицам, поворачивался к нему лицом. Фредерик ругался, извинялся и снова ругался на очередном повороте.

– Буду ждать тебе завтра вечером, на этом месте. Когда освободишься? – спросил он, высаживая меня напротив здания больницы.

– В шесть или полседьмого.

– У тебя нет наручных часов?

– Нет.

– Как же ты обходишься без них?

Я пожала плечами. Как-то до сих пор это удавалось.

Он поцеловал меня, едва коснувшись губами, сел в авто и уехал. Остин вывернул на мост и затерялся в потоке машин.

В эту ночь я почти не спала ночью, думала, вздыхала, ворочалась, получив ворчливый упрек проснувшейся соседки. Что произойдет завтра, на свидании? Ждёт ли он моего ответа уже завтра? Что ответить на это невероятное предложение? Заснула лишь под утро и проснулась, когда в комнате было светло, а пустая кровать соседки застелена.

– Мисс Смит, в чем дело? Опаздываете? Вас не было на утреннем пении. Это недопустимо, – сказала старшая сестра мисс Эдвин, когда я влетела в классную комнату, пылающая от спешки и переживаний.

– Извините, мисс, больше такого не повторится.

– Садитесь, обсудим это позже.

«Сегодня день отложенных разговоров», – подумала я, пробираясь на своё место.

– Не могла тебя добудиться, – прошептала на ухо Ханна Новак. – У тебя парень?

– Парень, – усмехнулась я, улетая мыслями далеко от химических формул, расчётов, жидкостей, порошков и аптекарских весов.

Тест по органам дыхания, как и обсуждение опоздания, были прерваны и отложены после сообщения о страшном пожаре в школе Мельброк. Всех студенток сняли с занятий и отправили в больницу помогать принимать пострадавших с ожогами и травмами.

«Придётся поработать в ночную смену!» – распорядилась старшая сестра.

В шесть часов я поспешила к набережной, чтобы предупредить Фредерика. Выбежала без пальто, даже не вспомнив о нём, мне было жарко, словно в июльский день, перед глазами от усталости и тяжёлых впечатлений дрожала красноватая пелена. Фредерик и Остин ждали в условленном месте.

– В форме… без пальто? Почему? – изумился он и принялся расстёгивать своё.

– Я спешу, у нас форс-мажор, придется дежурить ночью…

– Но вы же только учитесь… – сказал он, накидывая пальто мне на плечи.

– Фредерик, я выскочила на минуту, много обожжённых на пожаре, мы все помогаем…ты же понимаешь.

Он поцеловал меня и пошёл к машине.

– Пальто! Забери пальто, – я кинулась вслед.

– Иди, пригодится… Да, возьми, это тебе… вместо рождественского подарка.

Он протянул мне небольшой узкий футляр, сел в машину, я махнула рукой, завернулась в мягкий чёрный твид и, сжимая в руке футляр, поспешила в больницу, так и не поблагодарив за подарок.

Ночь прошла нелегко, но тяжелее было пациентам. Большая палата, заполненная пострадавшими на пожаре детьми и взрослыми, всю ночь вздыхала, стонала и взывала о помощи. Шестилетний Джон, у кровати которого я дежурила, заснул после укола, но среди ночи проснулся и тихо заплакал. Я не знала, как успокоить его, и стала рассказывать сказку на русском языке. Так он и уснул.

Утром в общежитии было непривычно тихо – вернувшись с ночного дежурства, все студентки спали. Моей энергичной соседки Ханны не было на месте. Я переоделась в домашний халат и забралась в кровать, почти с головой укрывшись твидовым пальто, которое пахло Фредериком. В узком футляре оказались наручные часики, изящные и, по всей видимости, золотые, а в кармане пальто обнаружилась коробочка, в которой лежало кольцо с голубым камнем. Оставил случайно? Хотел отдать? Едва достала и примерила кольцо, как распахнулась дверь и влетела Ханна. Скинула пальто, ботинки, рухнула на кровать, но тотчас вскочила.

– Что это у тебя? Часики? Колечко? Покажи….

Спорить и скрывать было бесполезно – всё равно замучает расспросами. Я вытянула руку, демонстрируя часы и кольцо, которое пришлось точно впору на безымянный палец. Бледно-голубой камень блеснул в тусклом свете лампы.

– Вот это да! Золотые… что за камень? Неужели сапфир? – восхищённо зачастила Ханна. – У тебя непростой парень! Это его пальто? Шикарное, стоит… не меньше тридцати фунтов! Он, что, герцог?

– Нет, он не герцог, – ответила, не соврав.

– Я… видела твоего парня, случайно, – призналась Ханна – Он… странный, весь в чёрном и повязка… У него что-то с глазом?

– У него… нет одного глаза…

Я замолчала.

– Ладно, не рассказывай… – сказала Ханна. – Я слишком любопытная.

– Нет, все в порядке…

– Ужасно устала, – продолжила соседка, принимаясь переодеваться. – Какая была ночь! Завтра занятия начнутся после обеда. Тест! Матка Боска! Ужасно хочу есть… но ещё больше спать… Ты так и будешь укрываться его пальто? О, я тебя понимаю!

Облачившись в пижаму, Ханна забралась под одеяло. Я повернула выключатель лампы, опустила голову на подушку, глаза слипались.

«Забыла тебе сказать, – услышала сонный голос соседки. – Один пациент, русский, не помню его имени, спрашивал о тебе…»

– Кто, какой пациент? – воскликнула я, но Ханна не ответила, видимо, уже заснула.

Мой же сон сняло как рукой. Русский… знакомый? «Гурский?» – мелькнула мысль. Но этого не может быть! Хотя, почему не может? Разве жизнь не преподносит сюрпризы один за другим? Но может, это хороший сюрприз… кто-то знакомый из России увидел меня… Или он не знает меня, но услышал, как я рассказывала сказки мальчику… Боже, почему я так разволновалась? Скорее всего, это просто незнакомец, и я узнаю об этом завтра… сегодня, нет, все-таки завтра, сегодня вряд ли получится попасть в палату. Если только нас снова не отправят на ночное дежурство.

Я встала, накинула пальто и вышла в коридор. В окно светил яркий, красноватый диск полной луны, словно приклеенный к черной бумаге неба. Приложила ухо к часикам, они мерно тикали, отсчитывая секунды и вызывая во мне почти детский восторг. Камень в оправе кольца блеснул холодной искрой. Сапфир? Нет, скорее всего, аквамарин – в маминой шкатулке было кольцо с таким камнем. В маминой шкатулке… Невесть откуда взявшееся облако наползло на лунный диск, наполовину закрыв. Холодная улица Мурманска, выстрелы… отец… дрожь пробежала по спине, я плотней закуталась в пальто, словно под защиту объятий Фредерика. Я цепляюсь за него, как тонущий цепляется за спасательный круг. Почему именно он? Потому что помог? Потому что мне жаль его? Потому что мне хорошо с ним? Луна снова выкатилась из-за облака, сдвинувшись вправо. Или облако сползло с луны? Вернулась в комнату. Ханна похрапывала, раскинувшись на кровати. Завтра тест, а я совсем не готова! Сняла часики и кольцо, убрала в футляры и спрятала в саквояж. Легла и быстро заснула, словно провалилась в пропасть.

Ханна разбудила меня в полдень – пришлось собираться бегом. Тест, затем урок анатомии, химии и практика, думы о том, как связаться с Фредериком. В шесть часов удалось сбегать на набережную, но ни его, ни Остина там не было. Где он – всё ещё в Лондоне или уехал на север? Может, напрасно я настаивала на своей учёбе? Может, лучше бросить всё, выйти замуж и быть рядом с ним? Я совсем позабыла про загадочного русского и, вспомнив лишь вечером, принялась расспрашивать Ханну.

– Он не из пострадавших на пожаре, у него пневмония, – сказала соседка.

– Лысоватый? Сколько ему лет?

– Не слишком густая шевелюра. А сколько лет не знаю, может, сорок, а может и тридцать.

– Как его зовут?

– Я же не ухаживала за ним, он просто ко мне обратился.

– Что он сказал про меня? Откуда узнал, что я русская?

– Сказал, то ли знает, то ли услышал. Он плохо говорит по-английски, а по-русски я мало разумею.

– Ладно, завтра увижу его в палате, – сказала я и сменила тему:

– Как ты справилась с тестом?

– Кажется, провалила, – махнула рукой Ханна. – Все закончится тем, что меня отчислят.

– Нет, ты обязательно должна закончить школу!

– Должна, но получится ли, – улыбнулась неунывающая Ханна. – Тогда пойду… в прачки или мыть посуду.

– Мыть посуду – это… не твоё. Ты лучше всех делаешь уколы и перевязки! И всегда улыбаешься, несмотря ни на что.

– Наверно… у меня всегда получается ручная работа!

На следующий день после обеда началось дежурство в больнице, и, улучив минуту, Ханна привела меня туда, где лежал русский.

Он был совсем незнаком – довольно молодой мужчина, лысоватый, темные волосы тронуты ранней сединой, но звучание родной речи сразу заставило проникнуться к нему симпатией.

– Так рад увидеть вас здесь, Анна, – сказал он, пытаясь приподняться. – Вы проходили мимо, и я словно видел вас раньше…

– Но я совсем не узнаю вас, даже если мы когда-то встречались, – сказала я, тщетно напрягая память.

– Да, понимаю. Скорее всего, мы никогда не встречались и это лишь моё зыбкое впечатление. Меня зовут Константин Мержицкий.

Он закашлялся, откинулся на подушку.

– Не волнуйтесь так… – сказала я, совсем разволновавшись.

– Вы никогда не бывали в Тенишевском зале? Блок… Есенин с гармонью… читал: «Тихо в чаще можжевеля по обрыву осень — рыжая кобыла — чешет гриву»… А вы, стало быть, здесь, сестрой милосердия… Боже, как раскидало нас по земле. Как давно все это было… в другой жизни…

Наш разговор был прерван старшей сестрой, и я, шепотом пообещав Константину, что приду, как только смогу, поспешила на свой пост.

Глава 18

В другой жизни, думала я, глядя на серые с проблесками воды Темзы, кутаясь в мужское пальто – все, что на сегодняшний день было доступно мне от возлюбленного.

Сколько жизней проживает человек? Видимо, по-разному – кому-то хватает одной, кто-то ищет другую, третью, а кто-то вовсе и не хотел искать другую, но волей-неволей получает её… Мы, покинувшие родину, те, кто остался в живых, получили, сами того не желая, вторую.

Как-то рановато в двадцать с небольшим погружаться в философические размышления, одернула я себя. Но что делать, если капитан пропал, исчез, растворился в пространстве, а я не знаю, когда он появится снова и появится ли вообще. Хотя, должен же он вернуться, чтобы забрать своё шикарное пальто. Прохожие окидывали меня удивленными, а некоторые подозрительными взглядами, и я, постояв еще с четверть часа, поспешила удалиться, так и не дождавшись Чёрного рыцаря.

Не знаешь, что делать? Делай, что должно, и будь, что будет – я не помнила, кто сказал эту фразу, может, добрая фея Айрис Реган, но эти слова весьма удачно прокладывали путь там, где, казалось, больше не было пути.

Прошло три дня. Я перестала ходить на набережную и повесила в шкаф пальто из твида. Не то, чтобы поставила крест на отношениях с Фредериком – ведь мы объяснились, не поссорились, ему не на что обижаться. Тревожная мысль, что с ним что-то произошло, не оставляла меня – вдруг попал в аварию, ведь он так рискованно водит авто при его полу-потерянном зрении. Или травмы дали о себе знать… Я была очень загружена в школе и больнице, вечером засыпала, едва коснувшись подушки, но просыпалась ночью и маялась дурными мыслями.

Время от времени, когда выпадала свободная минута-другая и поблизости не было врачей или, того хуже, старшей сестры, я беседовала с Константином, наслаждаясь уже тем, что могу говорить на родном языке и слышать русскую речь. Он попал в Англию на пароходе из Новороссийска, и почти год скитался по стране, лишь недавно поселившись в Лондоне.

– Мне ведь всего тридцать. Трудно поверить, да? Только нашёл работу и заболел… как буду расплачиваться, не знаю, – вздыхал он. – Разве что в русском комитете помогут…

– Должны помочь, – неуверенно кивала я, стараясь поддержать.

Однажды Константин признался, что был влюблён в девушку, которую впервые увидел в Тенишевском зале, но, будучи застенчивым, не решился познакомиться.

– Вы так похожи на неё, Анна, – сказал он. – Такие же светло-карие глаза и цвет волос… Мне так жаль, что я не признался ей. Думал, когда-нибудь потом, а оказалось, что никакого «потом» нет.

– Не жалейте, Константин… – начала было я успокоительную речь, но так и не закончила, споткнувшись на «никакого потом нет».

– Наверно, вы правы… все нужно делать здесь и сейчас, не откладывая на будущее – его ведь может и не быть… – пессимистично пробормотала я.

– Можно ли признаться вам… – начал Мержицкий.

– Мисс Смит, где вы должны быть? – раздался голос старшей медсестры, и я, виновато взглянув на Константина, поспешила из палаты.

«Никакого потом нет» кружилось в голове упрямым рефреном. Кажется, что у нас с Фредериком все решено, все случилось, но почему я словно на качелях – то головокружительно вверх, то вниз в пустоту. Поехать в Нортумберленд? Вдруг его не окажется… Что, если он ещё где-то – я же ничего не знаю о нём, и все мои волнения – выдумки бестолковой женщины. В конце концов решила написать письмо, хотя сделать это оказалось непросто. Остановилась на короткой записке, не в силах изложить то, что хотела.

Фредерику Невиллу

Невилл-корт

Нортумберленд

Дорогой Фредерик,

Пишу это письмо, потому что не знаю, где ты. Ты исчез, оставив своё пальто, которое согревает меня в холодные дни. Я волнуюсь о тебе и надеюсь, что у тебя все хорошо и вскоре смогу получить от тебя вести.

Анна

Написанное письмо не столько успокоило, сколько ещё больше разволновало. Едва я оставалась без занятий, дурные мысли тотчас заполняли голову – от почти уверенности, что Фредерик покинул меня, до предположений, что с ним что-то произошло, что-то ужасное…

Я долго отбивалась от расспросов Ханны и Джейн о «моём загадочном парне» и уговоров пойти на танцы, чтобы развеяться и повеселиться. Даже Константин в одну из наших коротких бесед вдруг сказал, что мне следует посетить какую-нибудь хорошую вечеринку.

– Отчего вы знаете, что я не хожу на вечеринки? – удивилась я.

– У вас очень красивые глаза, – ответил он. – Но нельзя, чтобы у молодой женщины они были такими грустными.

– Вы очень добры. Наверно нельзя, но так бывает.

– К сожалению, да.

Решив все же, что стоит хоть отчасти исправить проблему с глазами, я таки согласилась пойти в танцевальный зал, надев злосчастное шёлковое платье – подарок Гурского. Несмотря на грустные глаза, меня почти сразу пригласил танцевать фокстрот энергичный моряк по имени то ли Гарри, то ли Генри – пригласил, да так и не оставил, оказавшись весьма назойливым и настойчивым. Пришлось сбегать из танцпола окольными путями. Добравшись до «дома», я сбросила платье и, почти машинально, взяла пальто Фредерика и закуталась в него, словно спряталась в надёжное убежище. Где же он и что с ним? «Надеюсь, что все хорошо», – повторила несколько раз, как молитву. Нет, нужно прекращать это – прятаться в чёрном твиде и гадать: случилось-не случилось. Я вскочила, выбралась из пальто, разложила его на кровати, чтобы разгладить, чувствуя вину, что так небрежно обращаюсь с дорогой во всех отношениях вещью возлюбленного. Развернула и принялась приводить в порядок подкладку. Ладонь ощутила какое-то препятствие. Препятствием оказался потайной карман, почти незаметный, застёгнутый на крошечную пуговицу. Что-то лежало внутри, похоже, свёрнутый листок бумаги. Конечно, у меня не было никакого права заглядывать в этот карман, но, «возможно, там находится разгадка исчезновения капитана», – сказала я себе и, расстегнув пуговицу, достала и развернула небрежно оборванный листок. На одной стороне – какие-то цифры, а на другой – уже знакомый почерк сэра Фредерика. Половина письма, адресованного… мне. И я прочла, что смогла…

Моя дорогая Анна,

Боюсь, что потревожу тебя, но я

написать тебе. Я не в праве просить

моей женой по причинам, которые хорошо

моя неумеренная страсть привела нас к отноше

ведут к браку. Я был бы счастлив прожить с

остались мне, но не могу принять жертвы, которы

заключить союз с человеком, вынужденным скрыва

Не сочти оскорблением принять от меня сумму, котора

позволит оставить тяжелую профессию, выбран

Не думай дурно обо мне, я люблю тебя, твои глаза, волосы, зву

твое тело, шелк твоей кожи, твои (зачеркнуто)

мое уродство и недуги, я бы, не задумываясь, жени

Анна, Анна, Анна…

Я вернула письмо на место с ощущением, что коснулась запретного и сокровенного. Когда он писал это письмо? Почему порвал? Зачем оставил в кармане? Видимо, использовал обрывок, чтобы записать на обороте те цифры. Впрочем, разве это имеет какое-то значение? Это письмо, которое он хотел, но не мог отправить…

Обнаруженный в потайном кармане обрывок бумаги лишил остатков душевного равновесия, если таковые у меня ещё имелись. Признание в любви, в которое невозможно поверить и не поверить. Я решилась ещё и ещё перечитать письмо – в конце концов оно было адресовано мне, – мысленно восстановила оборванные слова и фразы, залилась краской, разобрав зачёркнутое – слишком интимное, очень откровенное, явно не предназначенное к чтению…

Выйдя следующим утром на набережную, я вдруг обнаружила, что пришла весна. Лучи мартовского солнца рвали серые облака, слепили и грели, щебетали птицы, солнечные блики качались на речной зыби. «Приду вечером, если получится, и буду ждать – вдруг появится. Если нет, в воскресенье поеду… в Невилл-корт, и скажу...», – думала я, не додумывая мысли до конца.

День прошёл в заботах и раздумьях. На занятиях провалила опрос по швам и перевязкам, хотя была уверена, что всё знаю. В больнице делала перевязки, в том числе и маленькому Джону, который неплохо справлялся с ожогами. Улучив минуту, забежала к Константину, но была остановлена суровым окриком незнамо откуда явившейся старшей сестры. Пришлось лишь помахать ему рукой.

Без четверти шесть стояла на набережной: сердце готово выскочить наружу, щёки горят от ветра и возбуждения. Солнечный диск, намереваясь скрыться, зацепился было за башенку Парламента, но проскользнул и через несколько минут исчез, оставив за собой розовое свечение. Затем и оно померкло, небо стало быстро темнеть. По набережной спешили люди, но капитан так и не появился, ни в шесть, ни полседьмого.

Глава 19

А через пару дней, в воскресенье. поезд уносил меня на север в места, которые я покинула полгода назад. Утром наспех собрала вещи, сообщила соседкам, что уезжаю на пару дней – намедни с трудом, но договорилась об отлучке со старшей сестрой, – и поспешила на вокзал. Успела на ранний рейс до Эдинбурга. Я больше не могла противиться желанию увидеть Фредерика и решила сделать пусть, возможно, неудачную, но попытку. Потому что нет и не бывает никакого «потом».

Дама, сидящая напротив в купе, долго смотрела на мужское пальто, которое я держала на коленях, и наконец, опровергнув традиции английской сдержанности, спросила:

– Ваш муж… он опоздал на поезд или присоединится позже?

Я растерялась, сразу не сообразив, что ответить.

– Он не присоединится. Я просто везу ему пальто.

Соседка хмыкнула и больше ничего не спрашивала. Через некоторое время я решила, что догадалась о причине её вопроса и усмешки. Слишком дорогое пальто в руках скромно одетой женщины в вагоне третьего класса. Может, она думает, что я его украла? Впрочем, совсем другие мысли почти мгновенно унесли меня прочь от дамы и её предполагаемых подозрений. Думала, как добраться до Невилл-корта – ведь я попадала туда разными путями – то верхом в ночи, то на автомобиле с Арленом Эшли. Была уверена, что никогда не вернусь в эти места – и вот еду, желая подогнать поезд, чтобы шёл быстрее.

В половине третьего поезд сделал остановку в Ньюкасле, и я, выйдя на знакомый перрон, решила сразу отправиться в Невилл-корт, пусть даже пешком. Мне повезло – от вокзала в Хексем отправлялся конный экипаж, и в нём нашлось место. Я вышла недалеко от деревни Хорсли и отправилась по лесной дороге, надеясь, что не пропущу поворот, ведущий в нужную сторону. Воспоминания нахлынули потоком. Джек Смит… Арлен в капкане, Гленна, дом мисс Морас, где жила её дочь, Гуляющий мост... Чёрный всадник…

Оставалось два-два с половиной часа до заката, и я надеялась до темноты добраться до Невилл-корта, если, конечно, не заплутаю, свернув не в ту сторону. Всё здесь выглядело иначе, чем летом – серое пасмурное небо, лужи после недавнего дождя, голые чёрные ветви деревьев, кусты, внезапно обретающие очертания каких-то лесных существ, и чудом – поляны первоцветов, белых и голубых. Было ещё светло, но медленно и верно надвигались сумерки, и я начала сомневаться – с каждым шагом всё сильнее, – что успею до темноты добраться до замка. Сколько же можно мне, глупой девице, бродить в одиночестве по лесным пустынным дорогам? Стало холодно, и я надела твидовое пальто – идти в нем было тяжеловато, но оно стало моим защитным панцирем, доспехами, спасающими от невзгод и опасностей мира.

Дорога вывела из перелеска и начала подниматься на холм, открытый ветрам. Откуда-то с небес раздался гул, который становился всё громче – над холмами появился аэроплан. Минута, другая, он оказался совсем близко и пошёл на снижение, очерчивая вокруг меня петлю. Вот он всё ниже и ближе... я с трудом справилась с первобытным желанием бежать и прятаться. Аэроплан будто шёл на посадку, я видела пилота в шлеме, лицо закрыто большими очками – он вдруг махнул рукой, словно приветствуя, и самолёт взмыл вверх, развернулся и полетел прочь, вскоре превратившись в точку. Гул мотора затих, осталась тишина, озвученная лишь шуршанием ветвей на ветру. Я зашагала дальше со странным чувством, что пилот, махнувший рукой, был мне знаком.

Отдохнув на старой скамье у дороги и перекусив булочкой, что прихватила с собой, я поднялась на очередной холм, и с его вершины открылся вид на рощу, в центре которой средневековая зубчатая башня возвышалась над стенами замкнутого квадратом дома, а линия невысокой ограды окаймляла двор. Дымок вился над крышей, значит, дом обитаем. Мне пришлось остановиться, чтобы перевести дух и сдержать сердце, участившее удары.

Через полчаса спусков, подъемов и поворотов дороги я прошла через сложенные из плоских камней ворота и дальше по дорожке к массивной двери с тяжёлым кольцом. Подошла и, на миг оробев, потянула за кольцо – дверь поддалась. Вошла и снова оказалась в сумрачном холле с темными балками потолка и огромным камином, в котором уютно пылал огонь. Каменные плиты на полу, деревянные панели на стенах, громоздкие кресла – ничто не изменилось, все было на своих местах в этом старом, до сих пор таинственном доме. «Кто здесь?» – раздался знакомый голос и передо мной возникла, как ниоткуда, худая тёмная фигура мисс Сикард. Она изумлённо уставилась на меня, словно увидела привидение.

– Это вы… мисс Анна?

– Здравствуйте, мисс Сикард. Да, это я.

– Как вы здесь оказались?

– Приехала. Я хотела бы повидать сэра Фредерика Невилла. Он сейчас здесь?

Мисс Сикард молчала, разглядывая меня. Я не сразу сообразила, что на мне пальто Фредерика.

– Нет, мисс, сейчас милорда нет, – наконец сообщила она. – Не могу сказать, когда он вернется, – и добавила, чуть помолчав. – Почему вы хотите видеть его?

– По важному делу, мисс Сикард. Я приехала издалека и подожду его…

Она снова выдержала паузу, буравя меня взглядом. Затем объявила:

– Воля ваша, мисс. Располагайтесь. Не ожидала увидеть вас снова.

Она сделала пригласительный жест. Я поставила саквояж и прошла к креслу, что стояло ближе к камину.

– Позвольте… – сказала мисс Сикард, протягивая руку к пальто.

– Спасибо, но я ещё не согрелась.

– Желаете чаю?

– Да, благодарю, я бы выпила чашку.

– Хорошо, мисс.

И я могла поклясться, что, уходя, она пробормотала себе под нос: «Это его пальто, боже милостивый, его…».

Я сняла пальто, Фредерика и своё, устроилась в кресле у огня и… задремала. Во сне пустилась в полёт – то ли выросли крылья, то ли они принадлежали аэроплану. Крылья внезапно пропали, я начала падать, падать в пропасть и … проснулась. Круглый столик рядом сервирован для чаепития, которое я проспала, а сверху вниз на меня смотрит Фредерик. прядь влажных тёмных волос упала на лицо.

– Анна… это ты. Не ожидал, что приедешь.

– Я привезла тебе твоё пальто, – пробормотала я.

– Спасибо … и как я обходился без него?

Он бросил на кресло шлем с очками, что держал в руке, стянул перчатки, присел передо мной, сжал мои руки ладонями.

– Это ты летал там, над холмами? – спросила я.

– Да, – кивнул он.

– А как же… как же зрение… руки… это же опасно!

– Как видишь, я жив… Я поднял и посадил этот чертов Кестрел!

Он задохнулся, помолчал, терзая мои руки.

– Думал, что никогда больше не смогу поднять самолет…

Его восторг, моё волнение, радость от встречи с ним создали гремучую смесь – я потянулась и расцеловала его – губы, шрамы правой и колючую щетину левой половины лица.

– Значит, ты приехала, – повторил Фредерик, когда мы оторвались друг от друга. – Только ты, Анна, можешь прийти вот так, пешком через холмы.

– Но никто не ездит в ваши леса, – сказала я.

– Ты устала, голодна… я тоже не прочь подкрепиться.

Я не успела ничего сказать, как он вскочил и вышел, вернувшись через несколько минут.

– Ужин накроют здесь, твою комнату нагреют…

Мою комнату…

– Я привыкла спать в холоде, Фредерик. Лучше спится…

Ужин подала не кто иная, как Гленна, словно все персонажи этой истории собирались в замке. Она округлила глаза, взглянув на меня, водрузила на место удалённого чайного сервиза блюдо, источающее дивный мясной аромат, поставила тарелки, разложила приборы и прошептала:

– Приятного аппетита, мисс…

– Спасибо, – кивнула я.

– Что-то не так? – спросил Фредерик, когда служанка вышла.

– Удивительно, что здесь теперь работает Гленна, – сказала я. – Ведь мы жили с нею в одной комнате в Хорсли и мыли посуду.

– Вот как? На самом деле, удивительно. Её наняла Беатрис. Тебя это смущает?

– Нет, это часть моей жизни, ты знаешь…

Он сжал мою руку, смотрел тёмным глазом, молчал, затем сказал:

– Давай ужинать, darling, я очень голоден.

– Да, душа моя…

– Дь…юша? Что это значит?

– Это значит… почти то же самое, что и darling …

– Научишь меня русскому языку…

Я допила вино, вкусное, словно сок. Фредерик, расшевелив угли в камине, добавил несколько поленьев с витой древнего вида подставки – все вещи в этом доме несли на себе печать веков. Огонь, почти уснувший, взбодрился и принялся сначала ласково, а потом жадно пожирать добавку. Вернувшись к столу, Фредерик снова наполнил бокалы. Блики разгулявшегося огня скользили по его лицу, смягчая искаженные черты. Словно явился его прежний образ, который я никогда не видела. Он взял бокал, снова долго молчал, глядя на огонь. Наступившую тишину нарушал лишь треск поленьев, сгорающих в камине.

– Ты исчез так внезапно, – сказала я. – Мог бы как-то сообщить, написать…

Сказала и тотчас подумала о порванном письме, что так и лежало в кармане его пальто.

– У меня были дела здесь. Ты просила дать тебе время, и я не стал мешать…

– Ты занимался аэропланом?

– Да, нашлась хорошая площадка для взлета и Кестрел в придачу. Неплохая машина…

– И ты собираешься летать?

– Да, время от времени, почему нет? Хочешь полететь, увидеть с высоты наши холмы и рощи, стену Адриана? Если боишься со мной, можно будет с Арленом. Я научу его, он станет хорошим пилотом.

– Никогда не думала о том, чтобы полететь, я слишком земная.

– А ты подумай… хотя, боюсь, опять придётся долго ждать ответа. И я понимаю, почему…

– Но я же здесь, Фредерик…

– Да, ты здесь, любимая…

– И ты не передумал?

– Нет… Но я пойму, если «нет» скажешь ты…

Голос его вдруг приобрёл стальные ноты, и мой порыв к нему был остановлен.

– Ты устала, да и у меня был трудный день. Твоя комната готова. Спокойной ночи…

Он встал, кивнул – джентльмен до мозга костей, – развернулся и зашагал к лестнице.

– Фредерик! – я бросилась следом, чуть не уронив со стола что-то из сервиза.

Он вернулся, поймал меня на полпути, поцеловал и ушёл.

Утро. Сквозь неплотно задернутые шторы уже пробрался утренний свет. Я села на кровати, Фредерик мирно похрапывал, откинувшись на подушке. Он пришёл, возникнув в ночи тёмной фигурой, сказал: – «Я не мог спать, зная, что ты так близко. Хочу, чтобы ты дышала рядом».

Умывшись, я надела юбку и свитер, обулась, накинула пальто и под бормотание пробудившегося капитана: «Куда ты, Анна?» вышла из комнаты.

В доме стояла тишина, часы на площадке лестницы показывали половину седьмого. Спустилась в холл, вышла во внутренний двор, прошла мимо запертой конюшни и башни, и через арку по каменной мостовой. Знакомо-незнакомо чернел ветвями яблоневый сад за каменной оградой, пахло весной, влажной и свежей. Розовое небо над холмами расчерчено полосами, подкрашенными солнечной акварелью. Вдруг вспомнилось: «жаждою света горя, выйти стыдится заря, холодно, ясно, бело, дрогнуло птицы крыло…» Прошло мгновение, и великий живописец сделал щедрый мазок ярко алым, затем – золотым, и солнечный диск слепяще выбрался из-за дальнего холма. Не помню, когда в последний раз я испытывала такой восторг от созерцания восхода. Может, в детстве? Или никогда и сейчас это происходит впервые? Миг невозможного, совершенного счастья…

Впрочем, сей миг продлился всего лишь миг. На сверкающий диск коварно наползла невесть откуда взявшаяся туча, замазав его розовато-серой гуашью, и мой восторг залила серая краска рутинных мыслей. Пошла было дальше по дороге, но вскоре повернула обратно, отчего-то разволновавшись.

Квадратный двор ожил – из распахнутых дверей конюшни раздавались характерные звуки: лошадиное похрапывание, постукивание копыт и мужской голос:

– Застоялся, дружище… ничего, сейчас прогуляешься…

Я заглянула и вошла. Калибан заржал, то ли предостерегая, то ли приветствуя. Невысокий, крепкого сложения мужчина обернулся ко мне.

– Мэм?

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, мэм...

– Вы давно здесь работаете? – спросила я.

– Недавно, мэм. Питер Блэкстоун к вашим услугам, а жена моя – горничная и кухарка.

– Значит, Гленна ваша жена.

– Да, именно так её зовут.

– Ухаживаете за Калибаном?

– А вы, стало быть, знакомы с этой животиной.

– Немного знакома, – кивнула я.

Калибан взглянул на меня тёмным блестящим глазом, кажется, не очень дружелюбно.

– Рано вы встали, мэм, – сказал Питер.

– Хорошее утро.

– Да, знатное, мэм.

– Что, Питер, Калибан готов? – раздался знакомый хриплый голос.

– Готов, милорд, – отвечал конюх.

Фредерик вошёл. Правую половину лица закрывала чёрная повязка. Он бросил на меня быстрый взгляд, словно утопил в нём.

– Доброе утро, мисс Анна.

Снова быстрый взгляд, и все трое – Фредерик, Калибан и Питер покинули конюшню. Через несколько мгновений черный вихрь, ускоряясь, исчез за аркой входа.

Он умчался, а я осталась посреди двора. «Радуйся настоящему, этому утру, любимому мужчине, согласию стать его женой… судьба щедра, ты поддалась порыву», – твердила я себе, но не могла избавиться от чувства, что все это – сказка, которая скоро закончится… Конечно, закончится, ведь послезавтра я должна быть на уроках в Святом Томасе и это реальность. Но я же сказала ему «да», и не могу и не хочу расставаться с ним…

Порыв внезапного ветра проник в арку, стало зябко, и я зашла в дом. Вернется Фредерик, и мы позавтракаем – я даже произнесла эти слова вслух, обращаясь к самой себе – так приятно было слышать их. Радуйся настоящему, ибо никакого потом нет…

В холле Гленна растапливала камин. Оглянулась на мои шаги и вскочила.

– Смит! О, наверно, мисс Смит?

– Гленна, рада видеть тебя. Ты вышла замуж? Как поживает Джинна?

– О, да! За Питера Блэкстоуна! Хотя, ты его не знаешь. Он старше меня на десять лет, мастер на все руки, и Джинна его любит. Она живёт с нами во флигеле, здесь в Невилл-корте! О, идёт старуха… – последние слова она произнесла шёпотом и поспешила к камину.

Мисс Сикард появилась бесшумно и, если бы не Гленна, я бы не сразу заметила её.

– Доброе утро, мисс. Завтрак будет подан в столовой, – сообщила она столь же холодно и чопорно, как и прежде.

В камине заплескались языки пламени. Гленна ушла, а я решила, что стоит поговорить с экономкой. Она наверняка знала, что Фредерик не спал в своей комнате, и трудно было представить – или не трудно – какие мысли роились в её голове. Я не знала, как начать, а она хлопотала – что-то переставила в буфете, поправила подсвечники на каминной полке, сунула кочергу в камин, шевеля поленья, и заговорила первой.

– Вы что-то хотели, мисс? – обернулась ко мне.

– Вам теперь проще управляться с домом, вы наняли горничную и конюха, – сказала я.

– Да, мисс, это трудно не заметить.

– Сэр Фредерик принимает гостей?

Не слишком разумный вопрос, но я не придумала ничего лучшего.

– Гостей? Нет, мисс. Вы – первая и единственная гостья в этом доме за последнее время.

Она искривила губы, то ли попытавшись улыбнуться, то ли ухмыльнуться.

– У вас ещё будут вопросы? Мне нужно заняться делами.

– Нет, спасибо, мисс Сикард…

Она кивнула и направилась в сторону кухни, но вдруг остановилась, обернулась и сказала:

– Вы, вероятно, заметили, мисс, что я не слишком удивилась вашему появлению, потому что… милорд предупредил, что вы можете приехать…

На последних словах у неё сорвался голос, словно не хватило дыхания.

– Предупредил? – переспросила я.

– Да, мисс. Лорд Фредерик Невилл – третий маркиз Нортем… предупредил меня о вашем приезде… в любое время.

Сообщив это, она исчезла столь же внезапно, как и появилась, а я в неком смятении опустилась на уже облюбованное кресло у камина. Через полчаса появился третий маркиз Нортем, ворвался чёрным вихрем, подхватил меня, обнял так, что, кажется, хрустнули кости.

– Фредерик… – выдохнула я и спросила, когда он отпустил меня: – Ты ждал, что я приеду?

Он ничуть не смутился, во всяком случае, я этого не заметила.

– Я лишь предполагал… Полагаю, тебе сообщила Беатрис.

– Да, мисс Сикард сказала, – я бессовестно сдала экономку. – И сообщила, что ты – третий маркиз Нортем.

Он охнул и усадил меня в кресло.

– И не только маркиз... Тебя это… смущает? Более, чем моё уродство?

– Нет, Фредерик, нет… я же знала, что ты не прост.

– Титулы должны были достаться Гарольду, но, увы, достались мне…

– Фредерик, душа моя, я люблю тебя, и мне неважно, маркиз ты или…

– Или?

– Просто я боюсь…

– Чего ты боишься, дьюша моя? Стать женой чудовища? Или стать маркизой?

– Я собираюсь стать сестрой милосердия, и послезавтра должна быть в школе.

– И ты намерена вернуться туда? Зачем, Анна?

У меня был ответ на этот вопрос. Но я так и не призналась, что прочитала его письмо, найденное в кармане пальто. Или он оставил его там умышленно? Это так и осталось тайной…

Эпилог

Мы обвенчались в марте 1921 года в приходской церкви в присутствии мисс Беатрис Сикард и Арлена Эшли. После сомнений, споров и метаний я всё же убедила мужа, что мне нужно закончить занятия в школе Найтингейл – впрочем, подозреваю, что сомнения и метания более исходили от меня, чем от маркиза – однажды он сказал мне, что всё, происшедшее с ним, сильно изменило его взгляды на жизнь и повлияло на характер. Что совсем не удивительно – примерно то же самое произошло и со мною.

В ноябре 1921 года я сдала экзамены и получила приглашение служить в больнице святого Томаса, но принять его не смогла, потому что уже более трёх месяцев носила под сердцем нашего первенца. Фредерик занимался обустройством Невилл-корта, чтобы превратить старый фамильный замок в место, уютное для жилья, и время от времени наезжал в Лондон на свидания с упрямой женой, которую иногда называл суфражисткой, хотя таковой я вовсе не являлась – никогда не рвалась в открытый бой, предпочитая уединение, хотя целиком и полностью разделяла идеи женского движения.

В апреле 1922 года родился наш первенец Гарольд – Гарри, а через два года на свет появились близнецы Гильберт – Берти и Хелен – Алёна.

Лорд Фредерик продолжал летать и даже сумел уговорить меня разделить с ним «восторг и опасность полёта» – цитирую его слова. Я разделила оба ощущения, правда, второе, увы, превалировало. Вероятно, потому, что внизу оставались наши дети, а у них должны быть живые родители.

Фредерик, будучи наследственным пэром, оставался в тени, ограничившись участием в работе Комитета помощи раненым и пострадавшим во время войны.

Став профессиональной медсестрой, я старалась по мере возможностей оказывать посильную помощь жителям окрестных деревень, научилась водить машину, что весьма помогало в этом деле.

Мы жили в Невилл-корте довольно уединенно, несколько раз нас навещали дальние родственники Фредерика, но отношения так и остались на уровне почти официальных.

Сыновья были отправлены на учёбу в Итон – мои протесты не смогли пересилить убежденность их отца в таком образовании, хотя годы учёбы в Итоне он вспоминал без особого энтузиазма.

Чета Блэкстоунов, Питер и Гленна, прожили с нами долгие годы. У них родились ещё две девочки, такие же рыжие, как их мать. Арлен Эшли продолжал некоторое время служить механиком и водителем в Невилл-корте, но затем поступил в лётную школу. Мисс Беатрис Сикард не стала мягче, оставшись внешне столь же суровой и чопорной, хотя, узнав её поближе, я убедилась, что внутренне она далеко не так строга. Добрая фея миссис Реган так и осталась моей самой близкой подругой.

Подступая к горестной странице своего повествования, сдерживаю слёзы, которых и так пролито достаточно. Наш первенец, Гарри, пошёл по стопам отца, точнее говоря, полетел за его крыльями. Он стал лётчиком, и, когда началась война, поступил в Королевские ВВС, летал на Спитфайре и погиб в воздушном бою в 1942 году. Его отец не узнал об этом – сэр Фредерик умер во сне двумя годами раньше. Мы прожили с ним хорошую жизнь – любили и почти всегда понимали друг друга, растили детей, ссорились и мирились, делили радости и горести – почти идеально, правда?

Берти собирался повоевать, но его, к счастью, минула сия чаша – у него было плохое зрение. Не доучившись в Кембридже, он перепробовал немало профессий – от учителя до скульптора, пока не остепенился и не занялся, увы, политикой. Алёна столь же долго искала себя, и в конце концов уехала в Новую Зеландию, где занялась фермерством – разведением овец породы Ромни. Неуёмные характеры Невиллов, да и Бочаровых, передались и этому поколению. Подозреваю, что и следующему…

В 1962 году чудом нашлась моя кузина Софья Синицкая. Во время одной из поездок в Лондон по давней укоренившейся привычке я зашла в читальный зал библиотеки на Джеймс-стрит и, просматривая журнал National Geographic, наткнулась на фотографию, на которой три пожилые дамы беседовали, устроившись на скамейке в парке, до боли напоминающим Летний сад. Статья, которую украшала фотография, называлась «Летний сад. История», а подпись под фото гласила: «Эти леди пережили самые драматичные страницы истории города. Слева направо: Евдокия Грант, Софья Синицкая, Елена Шелестова».

Трудно было распознать знакомые черты в состарившемся лице человека, которого я не видела больше сорока лет. Сколько лет сейчас Софье? Около восьмидесяти. Но отчего-то я уверовала, что это именно она, моя двоюродная сестра, и решила, что должна осуществить давнюю мечту – побывать на родине. Мечта была спрятана в сундуке, закрытом на замок – я боялась ехать туда, где не осталось никого из родных, в уже чужую малознакомую страну. Но теперь я вскрыла этот замок, обратилась за помощью к сыну и через месяц оказалась в Ленинграде. Девушка в будке справочного бюро выдала мне справку на трёх женщин по имени Софья Николаевна Синицкая, и я выбрала одну из них, семидесяти семи лет, проживающую на Кировском проспекте.

– Где находится Кировский проспект? – спросила я.

– Где? Так за Кировским мостом, прямо и увидите.

– А как он раньше назывался? – беспомощно продолжила я.

– До революции, что ли? Кто ж его знает, – отрезала девушка.

– Каменноостровским он назывался, а мост – Троицкий, – услышала я позади себя и, обернувшись, увидела седовласого мужчину преклонных лет.

Поблагодарив старика, я отправилась по выбранному адресу и не ошиблась.

Сестра жила в бывшем «нашем» доме, в комнате в коммунальной квартире. Седая сгорбленная женщина с удивительно яркими глазами, увеличенными очками с немалыми диоптриями, отворила дверь, когда я позвонила три раза согласно инструкции на входе. Ничего не спрашивая, она несколько минут смотрела на меня, и я замерла, боясь порвать какую-то тонкую нить.

– Это ты, Нюша, – вдруг сказала она.

– Да, Сонечка… – промямлила я задрожавшим голосом.

А дальше были слёзы, объятия, по двадцать капель валерьянки в стопках, чай из чашек с кобальтовой сеткой, по двадцать граммов водки в тех же стопках и долгие, долгие разговоры-рассказы. История кузины оказалась намного драматичней, чем моя, но я не стану пересказывать её здесь – это другая история.

– А ты знаешь, Нюша, что портрет нашей бабки Елены сохранился, и находится в Екатеринбурге, то есть, в Свердловске, в музее.

– Правда? И как он туда попал?

– Не могу сказать. Недавно про то узнала, мой внук был в Свердловске, зашёл в музей и увидел. Обещал расследовать, он у нас критик от искусства. Я добраться не смогу, сил не хватит. Может, ты съездишь, посмотришь?

Через два дня я села в поезд и поехала в Свердловск.

Я стояла в зале музея изобразительных искусств и смотрела на портрет девушки, держащей папиросу – на портрет моей бабушки. Тёплый свет от скрытой в руке зажжённой спички падает на юное лицо, полуулыбка тронула губы, золотистая кожа просвечивает сквозь прозрачную блузку. Почти такой я была, когда встретилась с Чёрным рыцарем…

Сэр Гарольд Делф Гиллис был новозеландским отоларингологом и отцом современной пластической хирургии, разработавшим методы восстановления лиц солдат, возвращавшихся из окопов Первой мировой войны.

Генри Ральф Ламли был летчиком Первой мировой войны и жертвой ожогов, чей случай имел важное значение для развития реконструкции лица и пластической хирургии. В начале войны он получил звание офицера Королевского летного корпуса и пошел в летную школу для обучения пилотов. Летом 1916 года во время учебного полёта аэроплан, которым он управлял, разбился. Ламли выжил, но был страшно изувечен. Ламли перевели в Сидкап в сентябре 1917 года для проведения операции. Гарольд Гиллис решил реконструировать лицо Генри, используя кожный трансплантат с его груди. Из-за большого размера трансплантата и уже ослабленного состояния Ламли кожа груди отторглась, и он умер от сердечной недостаточности 11 марта 1918 года.

Сидкап — район на юго-востоке Лондона в 18 км от вокзала Чаринг-Кросс.

Фрогнал-хаус — поместье и якобинский особняк в Сидкапе, построенный в начале XVI века. В 1915 году семья очередных его владельцев продала дом и поместье правительству для строительства новой больницы. Больница Королевы Марии была открыта на территории Фрогнал-хауса в августе 1917 года. Под руководством сэра Гарольда Гиллиса здесь проводились операции пластической хирургии солдатам, получившим травмы лица во время Первой мировой войны. Госпиталь и связанные с ним больницы для выздоравливающих имели более тысячи коек, а в период с 1917 по 1921 год приняли более пяти тысяч военнослужащих.

В 1860 году в Лондоне на базе госпиталя святого Томаса усилиями Флоренс Найтингейл была создана первая в Англии школа для сестер милосердия. Деньги на нее Флоренс собирала по подписке. «Фонд Найтингейл» оплатил годичное обучение и пансион первым пятнадцати студенткам. Девушек учили всему, включая правильное поведение сестер милосердия и даже их правильный внешний вид. Школа просуществовала почти полтора века — до 1996 года.

В качестве изображения на обложку использована картина Заболоцкого П. Е. «Девушка с папиросой», 1850-е годы

декабрь, 2024 г.

Copyright © 2024 Ольга Болгова

Другие публикации Ольги Болговой

Исключительные права на публикацию принадлежат apropospage.ru. Любое использование материала
полностью или частично запрещено

В начало страницы