История в деталях

графика Ольги Болговой

История,Быт и нравы

История в деталях:


 Одежда на Руси в допетровское время
 Старый дворянский быт в России
 Усадебная культура
 Моды и модники старого времени
 Правила этикета
 Брак в Англии XVIII века
 Нормандские завоеватели в Англии
 


Литературный клуб:


Мир литературы
  − Классика, современность.
  − Статьи, рецензии...

  − О жизни и творчестве Джейн Остин
  − О жизни и творчестве Элизабет Гaскелл
  − Уголок любовного романа.
  −  Литературный герой.   − Афоризмы. Творческие забавы
  − Романы. Повести.
  − Сборники.
  − Рассказы. Эссe.
Библиотека
  − Джейн Остин,
  − Элизабет Гaскелл.
Фандом
  − Фанфики  по романам Джейн Остин.
  − Фанфики по произведениям классической литературы и кинематографа.
  − Фанарт.

Архив форума
Наши ссылки


На нашем форуме:

 Литературная игра "Книги и персонажи"
 Коллективное оригинальное творчество
 Живопись, люди, музы, художники
 Ужасающие и удручающие экранизации


Мы путешествуем:


Я опять хочу Париж! «Я любила тебя всегда, всю жизнь, с самого детства, зачитываясь Дюма и Жюлем Верном. Эта любовь со мной и сейчас, когда я сижу...»
История Белозерского края «Деревянные дома, резные наличники, купола церквей, земляной вал — украшение центра, синева озера, захватывающая дух, тихие тенистые улочки, березы, палисадники, полные цветов, немноголюдье, окающий распевный говор белозеров...»
Венгерские впечатления «оформила я все документы и через две недели уже ехала к границе совершать свое первое заграничное путешествие – в Венгрию...»
Болгария за окном «Один день вполне достаточен проехать на машине с одного конца страны до другого, и даже вернуться, если у вас машина быстрая и, если повезет с дорогами...»
Путешествие на "КОН-ТИКИ" - на плоту от Перу до Полинезии.
«если вы пускаетесь в плавание по океану на деревянном плоту с попугаем и пятью спутниками, то раньше или позже неизбежно случится следующее: одним прекрасным утром вы проснетесь в океане, выспавшись, быть может, лучше обычного, и начнете думать о том, как вы тут очутились...»

Тайна острова Пасхи «Остров Пасхи - самое уединенное место в мире. Ближайшую сушу, жители его могут увидеть лишь на небосводе - это луна и планеты, а чтобы убедиться, что и ближе есть материк, им надо преодолеть большее расстояние, чем любому другому народу. Поэтому они ощущают такую близость к звездам и знают их названия лучше, чем названия городов и стран нашей планеты...»


Авантюрно-исторический роман времен правления Генриха VIII Тюдора
Гвоздь и подкова
-
Авантюрно-исторический роман времен правления Генриха VIII Тюдора



Метель в пути, или Немецко-польский экзерсис на шпионской почве
-

«Барон Николас Вестхоф, надворный советник министерства иностранных дел ехал из Петербурга в Вильну по служебным делам. С собой у него были подорожная, рекомендательные письма к влиятельным тамошним чинам, секретные документы министерства, а также инструкции, полученные из некоего заграничного ведомства, которому он служил не менее успешно и с большей выгодой для себя, нежели на официальном месте...»


Водоворот
Водоворот
-
«1812 год. Они не знали, что встретившись, уже не смогут жить друг без друга...»


Переполох в Розингс Парке
Неуместные происшествия, или Переполох в Розингс Парке
-
захватывающий иронический детектив + романтика


Впервые на русском
языке и только на Apropos:



Полное собрание «Ювенилии»

(ранние произведения Джейн Остин)

«"Ювенилии" Джейн Остен, как они известны нам, состоят из трех отдельных тетрадей (книжках для записей, вроде дневниковых). Названия на соответствующих тетрадях написаны почерком самой Джейн...»

Элизабет Гаскелл
Элизабет Гаскелл
«Север и Юг»

«Как и подозревала Маргарет, Эдит уснула. Она лежала, свернувшись на диване, в гостиной дома на Харли-стрит и выглядела прелестно в своем белом муслиновом платье с голубыми лентами...»


Перевод романа Элизабет Гаскелл «Север и Юг» - теперь в книжном варианте!
Покупайте!

Этот перевод романа - теперь в книжном варианте! Покупайте!


Элизабет Гаскелл
Жены и дочери

«Осборн в одиночестве пил кофе в гостиной и думал о состоянии своих дел. В своем роде он тоже был очень несчастлив. Осборн не совсем понимал, насколько сильно его отец стеснен в наличных средствах, сквайр никогда не говорил с ним на эту тему без того, чтобы не рассердиться...»


Дейзи Эшфорд
Малодые гости,
или План мистера Солтины

«Мистер Солтина был пожилой мущина 42 лет и аххотно приглашал людей в гости. У него гостила малодая барышня 17 лет Этель Монтикю. У мистера Солтины были темные короткие волосы к усам и бакинбардам очень черным и вьющимся...»



По-восточному

«— В сотый раз повторяю, что никогда не видела этого ти... человека... до того как села рядом с ним в самолете, не видела, — простонала я, со злостью чувствуя, как задрожал голос, а к глазам подступила соленая, готовая выплеснуться жалостливой слабостью, волна.
А как здорово все начиналось...»


Моя любовь - мой друг

«Время похоже на красочный сон после галлюциногенов. Вы видите его острые стрелки, которые, разрезая воздух, порхают над головой, выписывая замысловатые узоры, и ничего не можете поделать. Время неуловимо и неумолимо. А вы лишь наблюдатель. Созерцатель. Немой зритель. Совершенно очевидно одно - повезет лишь тому, кто сможет найти тонкую грань между сном и явью, между забвением и действительностью. Сможет приручить свое буйное сердце, укротить страстную натуру фантазии, овладеть ее свободой. И совершенно очевидно одно - мне никогда не суждено этого сделать...»


Пять мужчин

«Я лежу на теплом каменном парапете набережной, тень от платана прикрывает меня от нещадно палящего полуденного солнца, бриз шевелит листья, и тени от них скользят, ломаясь и перекрещиваясь, по лицу, отчего рябит в глазах и почему-то щекочет в носу...»



Озон

"OZON" предлагает купить:

Джейн Остин
"Гордость и предубеждение"


Издательство: Мартин, 2008 г.;
Твердый переплет, 352 стр.
Издательство:
Мартин, 2008 г.;
Твердый переплет,
352 стр.


Букинистическое издание, Сохранность Хорошая, Издательство: Грифон, 1992 г.Твердый переплет, 352 стр.
Букинистическое издание
Сохранность: Хорошая
Издательство:
Грифон, 1992 г.
Твердый переплет, 352 стр.

Издательство:Азбука-классика, 2007 г.Мягкая обложка, 480 стр.
Издательство:
Азбука-классика, 2007 г.
Мягкая обложка, 480 стр.

Жизнь по Джейн Остин
The Jane Austen Book Club

DVD
DVD, PAL, Keep case, Субтитры Украинский,
 Русский закадровый перевод Dolby, 2007 г., 100 мин., США




Подписаться на рассылку
"Литературные забавы"



Россия XIX века


Р. М. Кирсанова


Сценический костюм и театральная
публика в России XIX века



OCR - Muelle, apropospage.ru.


Калининград "Янтарный сказ"
Москва, Издательство:
"Артист. Режиссер. Театр". 1997


Содержание   Галерея костюмов   Пред. гл.


Ф о р м ы
 

«Мущина. Суконный фрак с бархатным воротником, подбитый шелковой материею; башмаки кожаные, покрытые лаком; шляпа-клак. Другой мущина: сюртук — дуальет, подбитый шелковою материею; шелковый галстух; суконные панталоны».

«Московский телеграф», 1829, № 4

 

В 1806 году увидела свет комедия И.А. Крылова «Модная лавка», в первом действии которой есть такой текст: «Сумбурова. Не можешь ли ты меня к отъезду ссудить выкроечками? У меня бы все дома свои девки перешили, и я бы в уезде-то всегда одевалась по последней моде».

Выкройки того времени не были похожи на современные, воспроизводящие все детали кроя в натуральную величину, хотя шаблоны для раскроя тканей появились еще в X веке.

В XIX столетии новая выкройка так же тщательно оберегалась от тиражирования, как некогда секреты средневековых портновских цехов. Лишь в 20-х годах прошлого века лондонская фирма Mrs. Smith и парижская М-те La Poulli стали поставлять бумажные выкройки богатым заказчикам и некоторым торговым домам. Достать такую выкройку было трудно, и конфликт, назревший между двумя дамами в «Мертвых душах» из-за нового фасона платья, был вполне в духе времени: «„Так у вас разве есть выкройка?" — вскрикнула во всех отношениях приятная дама не без заметного сердечного движенья. „Как же, сестра привезла". — „Душа моя, дайте ее мне ради всего святого". — „Ах, я уж дала слово Прасковье Федоровне. Разве после нее". — „Кто же станет носить после Прасковьи Федоровны? Это уж слишком странно будет с вашей стороны, если вы чужих предпочтете своим"». Универсальные выкройки, которые легко можно было подогнать по любому размеру, понадобились при массовом производстве готовой одежды.

Такое производство впервые было налажено в Германии Валентином Манхаймером около 1838 года. Предприятия подобного рода появились и в России, Самые знаменитые фабрики готового платья принадлежали Манделю, Петухову, Розенцвейгу, Конкину, Гляссену и др.

В 1850 году бумажные выкройки стали публиковаться в качестве приложения к журналу «World Fashion». С 1860 года производство выкроек было поставлено на индустриальную основу, и основателем фирмы, начавшей выпуск бумажных выкроек, считают Е.Баттерика (1826 — 1903), которому некоторые исследователи приписывают разработку кроя знаменитой гарибальдийки[1].

В России первым журналом, поместившим бумажные выкройки в натуральную величину, была «Нива», имевшая специальное приложение. Это произошло в 1870 году. Но много раньше, с конца 40-х годов, в русских журналах публиковали подробные схемы с описанием покроя. Правда, эти схемы были уменьшены во много раз, хотя и давали точное представление о новой модели платья или различных модных деталях. К сожалению, приложения к журналам 40 — 50-х годов почти не сохранились, но изображение схем в текстах «Гирлянды», «Моды» или «Модного магазина» позволяют воспроизвести самый замысловатый покрой прошлого века в современных театральных мастерских. В последние десятилетия XIX столетия выходило очень много пособий для самообучения и самостоятельной кройки одежды. Например: «Курс кройки, примерки и шитья белья» (СПб., 1889) или «Школа кройки мужского платья. Руководство для самообучения и самостоятельной кройки» (Сост. К.И.Беррис. Митава, б.г.).

Для того чтобы верно передать пластику, манеру двигаться людей прошлого века, нужно ощутить на себе их одежду со всеми приспособлениями и маленькими хитростями — тесемками, удерживающими галстук, корсетами, которые долгое время носили и мужчины, толщинками, многочисленными нижними юбками и каркасами.

К.С.Станиславский придавал умению носить костюм большое значение. Однажды в Париже он «увидел красавца араба в национальном костюме и познакомился с ним. Через полчаса я уже угощал обедом своего нового друга в отдельном кабинете. Узнав, что я интересуюсь его костюмом, араб снял свою верхнюю одежду, чтобы я мог сделать с нее выкройку». Затем режиссер рассказывает о том, как актеры его труппы учились носить костюм: «Мы изучили костюмы, их выкройку, приемы обращения с ними и с оружием, античную пластику. Приходилось знакомиться с этим не только теоретически, но и практически. Для этого были сшиты пробные репетиционные костюмы, в которых мы ходили целый день в театре ради того, чтоб научиться их носить. Такой же прием был применен нами и раньше, при постановке «Трех сестер» Чехова. Надо было научиться носить военный костюм, требующий привычки; и тогда, как и при постановке «Юлия Цезаря», мы по целым дням ходили в военной форме и даже дерзали в таком виде выходить на улицу, получали честь от городовых и рисковали попасть под суд. Приобретаемый этим способом опыт дал нам то, чего не узнаешь ни из книг, ни из теорий, ни из рисунков. Мы научились владеть плащом и располагать его в складки, собирая их в кулаке, закидывать его через плечо и на голову, на руку, жестикулировать, держа конец плаща с распущенными складками. Таким образом создалась у нас схема движений и жестов, взятых с античных статуй»[2].

Потребность обжить военный костюм для чеховской пьесы, о которой упоминает Станиславский, была вызвана тем, что отсутствие должной выправки у актера, играющего военного, воспринималось зрителями и властями как оскорбление мундира.

Точное соблюдение старинного кроя помогает обрести пластику и оправданность поз и жестов, необходимых для передачи внутреннего мира сценического персонажа, даже в тех случаях, когда костюм стилизован.

 

Альмавива

Мужская верхняя одежда до появления пальто была весьма разнообразна. Вот несколько фасонов, которые предлагались модникам в 1828 году: «Английские плащи делаются из голубой материи, с длинным висячим воротником, подбитым красной материей; у них вместо рукавов прорехи, закрытые большими лапами, которые называются слоновыми ушами»; «Плащи, получившие название от оперы „Граф Ори", делаются из темноватого сукна и с рукавами. Они стягиваются на талии вздержкою и застегиваются спереди пуговицами; висячий воротник у них так длинен, что если опустить руки, то он закроет их. Весь такой плащ или шинель подбивается шелковой материей»[3].

Мы видим, что уже в первой трети ХIХ века носили одежду с рукавами и накидки без рукавов, с декоративными воротниками и разного типа застежками. Нельзя не заметить, что шинелью называлась не только форменная одежда, но и вполне щегольская накидка. На сцене или в кино чаще всего можно увидеть плащ-шинель с меховым воротником. Однако гораздо чаще в первой половине XIX века мужчины носили «холодные» плащи. На языке портных это означало, что плащ сшит без ватной или меховой подкладки. Одежду на меху обычно называли шубой.

Мех снаружи стали носить довольно поздно, пожалуй в начале XX века. Покрой мужской одежды второй половины XIX века был однообразнее, чем первой, поэтому утепленное пальто и даже шуба, крытая сукном, свидетельствовали о достатке — бедные студенты принуждены были укрываться пледом поверх демисезонного пальто.

В первой же половине столетия мужчины надевали два-три жилета, затем фрак, был период, когда поверх фрака носили сюртук (в качестве уличной одежды), а уж затем какую-либо накидку.

Наибольшей популярностью пользовалась альмавива — мужской широкий плащ-накидка без рукавов. Название связано с именем одного из персонажей комедии Бомарше «Женитьба Фигаро» (1784). Названия одежды по имени драматического или литературного героя, а также знаменитого актера были очень распространены в ХIX веке. Так получили известность тальма — по имени Ф.-Ж.Тальма, тальони — по имени М.Тальони.

Выше всего ценились плащи, сделанные из одного куска сукна без швов. Ширина ткани зависела от рабочей поверхности ткацкого станка. Долгое время только Англия обладала необходимым оборудованием, и английское сукно пользовалось особым спросом.

Альмавиву носили особым образом — запахнувшись и закинув одну полу на плечо.

О популярности альмавивы вплоть до конца 50-х годов ХIХ века можно судить по частым упоминаниям такого плаща в литературе. «Альберт простился с хозяйкой и, надев истертую шляпу с большими полями и летнюю старую альмавиву, составлявшую всю его зимнюю одежду, вместе с Делесовым вышел на крыльцо» (Л.Н.Толстой. «Альберт»).

«На это одеяние, в непогоду, надевается с большим воротником синяя шинель, иногда маленькая альмавива или самый коротенький плащ» (П.Ф.Вистенгоф. «Купцы»).

Изобразить себя на портрете в альмавиве приказал Козьма Прутков: «Дорожа памятью о Козьме Пруткове, нельзя не указать и тех подробностей его наружности и одежды, коих передачу в портрете он вменял художникам в особую заслугу... плащ-альмавива, с черным бархатным воротником, живописно закинутый одним концом за плечо; кисть левой руки, плотно обтянутая белою замшевого перчаткой особого покроя, выставленная из-под альмавивы, с дорогими перстнями поверх перчатки»[4].

Сохранилось несколько свидетельств, что альмавиву носил Пушкин. В.А.Соллогуб вспоминает: «Пушкина я видел в мундире только однажды. Он ехал в придворной линейке, в придворной свите. Известная его несколько потертая альмавива драпировалась по камер-юнкерскому мундиру с галунами»[5].

Альмавиву называли еще и испанским плащом. А.Я.Панаева писала о событиях 1827 — 1830 года: «Тогда была мода носить испанские плащи, и Пушкин ходил в таком плаще, закинув одну полу на плечо»[6].

Альмавива не была единственным типом мужского плаща-накидки. Известно, что в начале ХIХ века в моду вошли «cool», которые носили наглухо застегнутыми. Введение их в моду связывали с именем герцога Веллингтона[7].

 

Армяк

В столичных и провинциальных городах России в любое время года можно было встретить крестьян, одетых в традиционный армяк.

Когда-то слово «армяк» означало грубую шерстяную ткань домашней выделки, а позднее так стали называть одежду из этой ткани. Армяк представлял собой просторный верхний распашной кафтан без застежек. Обычно его носили подпоясанным цветным кушаком. Армячину, или сермягу, из которой шили армяки, ткали из неокрашенной шерсти естественных оттенков — сероватых, коричневатых, серо-черных и т.д. Настоящий крестьянский армяк был очень просторной одеждой, ведь его носили поверх всякой другой одежды. Вот что вспоминает князь Кропоткин: «Когда сани бывали разгружены, передняя наполнялась крестьянами. Они стояли в армяках поверх полушубков и дожидались, покуда отец позовет их в кабинет, чтобы расспросить о том, каков снег выпал и каковы виды на урожай»[8].

С армяком было принято носить гречневик — довольно высокую шапку без полей. Название этой шапки, несомненно, связано с постными пирогами — гречневиками, или, как произносили в Москве, грешниками. Обычно их продавали постом и выпекали из гречневой муки в особых глиняных формочках. Поэт И.А.Белоусов описывает их так: «Гречневик представлял собой обжаренный со всех сторон столбик высотой вершка в два; к одному концу он был уже, к другому — шире. На копейку торговец отпускал пару гречневиков, при этом он разрезал их вдоль, и из бутылки с постным маслом, заткнутой пробкой, сквозь которую было пропущено гусиное перо, поливал внутренность гречневика маслом и посыпал солью»[9].

Армяк был только мужской крестьянской одеждой, но в быту, как явствует из литературы, его зачастую носили и пожилые крестьянки, принужденные выполнять мужскую работу — возить дрова и т.д. Бедность же заставляла подпоясываться не яркими поясами, а веревкой, старыми вожжами и т.д.

Для сценических и экранных интерпретаций русской классики может представлять интерес то обстоятельство, что начиная с 30-х годов прошлого века армяк носили в литературной среде. Перу известного цензора А.В.Никитенко принадлежит описание костюма писателя А.С.Хомякова на балу: «В армяке, без галстука, в красной рубашке с косым воротником и с шапкой мурмолкой под мышкой. Говорил неумолкно и большей частью по-французски — как и следует представителю русской народности»[10].

Ирония Никитенко вполне объяснима — ведь костюм писателей-славянофилов являлся стилизацией на темы русской традиционной одежды. В городском быту собственно крестьянский костюм вряд ли оказывался уместен — он был приспособлен и предназначен для иных условий жизни.

Из горожан только бродячие артисты, рожечники, скоморохи и дешевые извозчики — «ваньки» — носили настоящие армяки и гречневики. Описание костюма «ваньки» сохранил для нас Н.В.Давыдов: «Извозчики делились на две категории, из которых наиболее интересной была „ваньки". Они одевались в простые армяки и летом носили высокие поярковые шляпы „гречником", но без павлиньих перьев и других украшений»[11].

Об искренности намерений писателей славянофильского направления (имеется в виду только изменение внешнего облика, а не их литературная, философская или общественная деятельность) свидетельствует не столько одежда, сколько манера отпускать бороду.

«Переодевание» литераторов пришлось на время правления Николая I, и ношение бороды и усов было связано с некоторыми проблемами. Вот что находим об этом в воспоминаниях купца, владельца золотопрядильной фабрики Вишнякова: «Для читателей, не знакомых с тогдашними порядками, прибавлю, что при Николае I ношение усов составляло привилегию одних военных, а лицам других сословий безусловно воспрещалось; ношение же бороды разрешалось только крестьянам и лицам свободных состояний, достигшим более или менее почтенного возраста, а у молодых признавалось за признак вольнодумства. На таких старшие всегда поглядывали косо. Чиновники всех гражданских ведомств обязаны были гладко выбривать все лицо; только те из них, кто уже успел несколько повыситься на иерархической лестнице, могли позволить себе ношение коротких бакенбард около ушей (favoris) и то лишь при благосклонной снисходительности начальства»[12].

Таким образом, для того чтобы следовать своим принципам и внешним обликом декларировать идеи самобытного пути развития России, требовалось по тем временам известное мужество, готовность встретить неприятие и насмешки общества. Поразительно, что, насаждая «народный» костюм в качестве женского придворного платья (см. «Сарафан»), монархия рассматривала интерес к мужскому традиционному костюму как признак неблагонадежности.

У Гоголя встречаем необычное описание армяка на одном из персонажей «Мертвых душ»: «К крыльцу подходил лет сорока человек, живой, смуглой наружности, в сертюке верблюжьего сукна. О наряде своем он не думал. На нем был триповый картуз».

Костанжогло одет действительно необычно: сюртук верблюжьего сукна — не что иное, как армяк. Когда-то армяк был тканью из верблюжьей шерсти и ввозился в Россию. Но необычность одеяния Костанжогло состоит в том, что на нем триповый картуз — головной убор из фабричной ткани — в сочетании с домотканым армяком. Головной убор, пояс принадлежали к таким деталям традиционного костюма, которые наделялись особым смыслом. Если крестьянин выбивался из своего сословия и начинал перенимать обычаи иной социальной группы, то легче представить себе его в сюртуке из английского сукна и гречнике, нежели в армяке и городском картузе.

 

Брюки

Панталоны вошли в моду вскоре после Великой французской революции, в последние годы XVIII века. Эти длинные штаны, которые до того носили только простолюдины, ввели в моду так называемые инкруайабли (les Incroyables) — «невероятные». Молодые аристократы, отказавшиеся от привилегии дворянина носить кюлоты (короткие, до колен, штаны), заимствовали некоторые элементы костюма французского простонародья, продемонстрировав тем самым, что умение носить костюм отличает истинного аристократа во всех ситуациях. Их наряды были вызовом обществу, и полученное прозвище не кажется случайным (дам в экстравагантных нарядах называли мервеёз (merveilleuse) — «удивительные»). Мода нашла своих подражателей далеко за пределами Франции, в том числе и в России.

Но уже в 1803 году в одном из московских журналов появилось следующее сообщение: «Из молодых людей только те, которые не умеют одеваться, употребляют еще панталоны»[13]. Причины внезапного исчезновения панталон из гардероба щеголей начала ХIX века следует искать в изменившейся политической ситуации во Франции. В издававшемся Н.М.Карамзиным журнале «Вестник Европы» можно найти зарисовку из парижской жизни того времени: «Имя гражданин почти уже не употребляется; даже и ремесленники, даже и рыбные торговки говорят всякому хорошо одетому человеку Monsieur! Только в Судах и на письмах остаются еще республиканские названия»[14].

Лишь к концу 10-х годов XIX века вновь входят в моду панталоны поверх сапог — до этого, памятуя о насмешках обозревателя «Московского Меркурия», длинные штаны носили заправленными в сапоги. Ко времени выхода в свет первой главы «Евгения Онегина» название «панталоны» (заимствованное из французского языка, но восходящее к имени персонажа итальянской народной комедии Панталоне) было еще новым, непривычным.

Комментируя это произведение, Ю.М.Лотман подробно останавливается на некоторых элементах костюма пушкинской поры, давая пояснения к строкам:


«Но панталоны, фрак, жилет,

Всех этих слов на русском нет».

Исследователь справедливо замечает, что в России значительная часть дворянства принадлежала к воинскому сословию, поэтому длина мужских штанов не являлась здесь социальным знаком, как во Франци[15]. В России того времени военные появлялись на балах и ко двору в форменной одежде, включавшей длинные штаны, заправленные в сапоги.

В европейскую моду панталоны, заправленные в сапоги, вошли в 1800 году. Уже в 1803 году модные журналы предлагали щеголям белые панталоны, но с высокими сапогами — штаны навыпуск осуждались. Панталоны навыпуск помещались в иллюстрациях к модным обзорам начиная с 1819 года. Причем самым модным цветом считался белый.

В России такое новшество не могло прижиться сразу, так как напоминало крестьянскую одежду. Одна из сестер Вильмот, побывавшая в России по приглашению княгини Е.Р.Дашковой, писала в июле 1805 года своей матери и сестре: «На небольшом лугу против моего окна около 150 мужчин и женщин косит траву. Все мужчины в белых льняных рубахах и штанах (это не выдумка, штаны действительно белые), а рубахи подпоясаны цветным поясом и вышиты по подолу ярко-красной нитью»[16].

Существует несколько версий относительно того, кем были введены в обиход длинные штаны поверх сапог.

«В 21-м и 22-м годах начали появляться изредка нынешние брюки сверх сапогов со штрипками и черные атласные галстуки с брильянтовыми булавками. Это называлось американскою модою, и П.П.Свиньин, вместе с мистером Бэготом младшим, был ее инициатором в Петербурге, точно так, как он ввел обыкновение не опрокидывать чайную чашку, а класть в нее ложечку. По крайней мере он уверял в этом всех и каждого не только словесно, но даже печатно»[17].

В мемуарах же Д.Н.Свербеева упоминание о белых панталонах поверх сапог относится к 1819 году[18].

Другие авторы связывали появление такой моды с именем герцога Веллингтона: «Существующего вида брюки сверх сапогов первый ввел в Петербурге герцог Веллингтон, генералиссимус союзных войск и русский фельдмаршал. Брюки носились со штрипками; называли их тогда "веллингтонами"»[19].

Последняя точка зрения представляется более убедительной, так как популярность Веллингтона в России была особенно велика после битвы при Ватерлоо (1815). Это совпадает со временем появления модных гравюр, изображавших новую манеру ношения панталон.

На протяжении всего XIX века ширина и длина панталон, а также модные цвета постоянно менялись. С момента своего появления панталоны были довольно узкие и короткие, а затем сильно удлинились и расширились (в 1819 году они не достигали щиколоток, а к концу 20-х годов закрывали башмаки). В 30-е годы ХIX века в моду входят клетчатые панталоны (мода на орнаменты в клетку была вызвана увлечением историческими романами В.Скотта). И.И.Панаев приписывает себе введение в моду штанов новой расцветки. Вот как об этом рассказано в его мемуарах: «Однажды я приехал в департамент в вицмундире и в пестрых клетчатых панталонах, которые только что показались в Петербурге. Я надел такие панталоны один из первых и хотел щегольнуть ими перед всем департаментом. Эффект, произведенный моими панталонами, был свыше моего ожидания. Когда я проходил мимо ряда комнат в свое отделение, чиновники штатные и нештатные бросали свои занятия, улыбаясь, толкали друг друга и показывали на меня. Этого мало. Многие столоначальники и даже начальники отделения приходили в мое отделение посмотреть на меня; некоторые из них подходили ко мне и говорили:

— Позвольте полюбопытствовать, что это на вас за панталоны? — и дотрагивались до них.

А один из столоначальников — юморист — заметил:

— Да они, кажется, из той самой материи, из которой кухарки делают себе передники»[20].

Этот эпизод Панаев ввел в свою повесть «Дочь чиновного человека», опубликованную в «Отечественных записках» в 1839 году: «Чиновник, который недавно определился к нам-с, без жалованья-с, — изволили слышать? — из ученых, в университете обучался и собственный экипаж имеет...

— Знаю, знаю.

— Так он вчерашнего числа приехал в департамент позже одиннадцати часов и, с позволения сказать, в клетчатых брюках, в таких вот, что простые женщины на передниках носят, пресмешные-с!»

К середине XIX века мода на штаны в клетку распространилась очень широко, но в интеллигентной среде не только устарела, но и считалась крайне вульгарной. В «Моей жизни в искусстве» К.С.Станиславский вспоминает разговор с А.П.Чеховым о роли Тригорина, которую Станиславский обычно исполнял в элегантном костюме, самым тщательным образом одетый. Высказывание Чехова о том, что Тригорин должен быть одет в клетчатые штаны и дырявые башмаки, явилось для актера полной неожиданностью, осознать которую он смог не сразу. Предубеждение относительно клетчатых штанов как чужого, вульгарного, агрессивного долго сохранялось в русском обществе. В романе М.А.Булгакова «Белая гвардия» героя во сне преследует клетчатый кошмар. И все же в послереволюционное время штаны в клетку вновь появились в литературной среде. Вот что об этом пишет Ирина Одоевцева: «В те дни одевались самым невероятным образом. Поэт Пяст, например, всю зиму носил канотье и светлые клетчатые брюки, и все же гумилевский зимний наряд бил все рекорды оригинальности»[21]. Мемуаристка приводит шутливое название, которое получили клетчатые штаны Пяста, — «двухстопный Пяст».

К середине XIX столетия входят в моду панталоны в черную и серую полоску. По времени это совпадает с появлением нового типа сюртука, и мужской костюм становится прообразом современной пиджачной пары. До начала XX столетия мужские штаны не имели заглаженной складки. Манера двигаться в них — ходить и садиться — отличалась от той, что свойственна современному мужчине, пытающемуся сохранить складки на брюках.

Уже в 30-е годы прошлого века наряду с названием «панталоны» употреблялось и название «брюки», но речь всегда идет об одном и том же элементе мужского костюма. Интересно описание модного покроя штанов, помещенное в «Молве»: «Покрой брюк различный: они бывают или с разрезом набоку, простирающимся до сгиба ноги, или без разреза, совершенно круглые внизу; но всегда с подтяжками. Последний покрой преимущественно употребителен при башмаках»[22].

«Сгиб ноги» — это уровень щиколотки, брюки такого покроя были очень длинными, и разрез в нижней части брючины был функционально необходим для того, чтобы штанина красиво располагалась на ступне. Подтяжки, упомянутые в том же описании, стали носить еще в 20-е годы прошлого века, они служили объектом щегольства и украшались модной вышивкой. Однако во второй половине ХIX века подтяжки являлись принадлежностью костюма штатских — военные носили брюки с кожаным ремнем.

До тех пор пока не появилась складка на брюках, мужчины были вынуждены носить брюки на штрипках. Штрипка имела еще одно название — «стремешка» — и представляла собой узкую полоску ткани или тесьмы, которую пришивали к низу панталон для того, чтобы они как следует натягивались. Никаких сведений о том, что стремешка пришивалась лишь с одной стороны брючины, а с другой пристегивалась крючком или пуговицей, нет. Это может значить, что стремешка была эластичной и ее поддевали под каблук сапога непосредственно перед выходом. Второй возможный вариант, вряд ли существовавший в реальной жизни, но могущий послужить комической деталью при изображении какого-либо персонажа, — это способ надевать панталоны, будучи обутым, что вполне в духе модничающего приказчика или лакея-сердцееда.

О существовании каких-то видов эластичных тканей до изобретения современных прорезиненных свидетельствует то, что в уже упоминавшемся «Московском Меркурии» за 1803 год при описании утреннего наряда дамы в период увлечения античной модой говорится об эластичном полукорсете.

Стремешки, или штрипки, часто встречаются в произведениях русских писателей.

Например, в повести Гоголя «Шинель»: «Ни один раз в жизни не обратил он внимания на то, что делается и происходит всякий день на улице, на что, как известно, всегда посмотрит его же брат, молодой чиновник, простирающий до того проницательность своего бойкого взгляда, что заметит даже, у кого на другой стороне тротуара отпоролась внизу панталон стремешка, — что вызывает всегда лукавую усмешку на лице его».

Отсутствие стремешек, или штрипок, указывало на небрежность в одежде или бедность, так как скрыть их отсутствие было невозможно.

У Н.А.Некрасова в повести «Жизнь Александры Ивановны» сказано: «Одет он был в темно-зеленый поношенный сюртук, застегнутый доверху, и в панталоны такого же цвета, без штрипок; на ногах его были смазные немецкие сапоги, потускневшие от ненастной весенней погоды».

К 80-м годам прошлого века в моду вновь вернулись короткие, до колен, штаны, предназначенные для занятий спортом. Позднее они стали известны под названием «брюки-гольф». К этому же времени слово «панталоны» было окончательно вытеснено словом «брюки».

 

Бурнус

Пьеса А.Н.Островского «Старый друг лучше новых двух» была написана в 1860 году. Один из персонажей этой пьесы, Пульхерия Андревна, говорит: «Ведь уж все нынче носят бурнусы, уж все; кто же нынче не носит бурнусов?»

Первое упоминание бурнуса среди модных новинок относится к 1831 году. Читательницы «Молвы» могли узнать, что «один плащ, привлекший наше внимание при выходе из театра, который мы заметили на одной прекрасной даме, походил на плащ Арабов и называется Barnus. Он был белый, из материи poil de chameau; подкладка из гроденапля вишневого цвета. На нем был круглый воротник, такая же подкладка, как на салопе; кругом белая бахрома. На этом воротнике был другой, оканчивающийся мыском, к которому была пришита большая белая шелковая кисточка»[23].

Уже в 1833 году появились бурнусы с таким разнообразием отделок, что им присваивались названия, восходящие к оперным и драматическим постановкам, в которых подобная одежда впервые появлялась. «Али-баба, который приложен на картинке к последнему нумеру „Молвы", есть, так сказать, тип высочайшего щегольства, коего примеры являются только в первых ложах оперы, на блистательнейших вечерах, в собраниях самых пышных, где обнаруживается роскошь самая изысканная, утонченная, невиданная в обыкновенных светских обществах»[24].

В 60-х годах ХIX века самым популярным был бурнус «альгамбра»: «С рукавами очень широкими, скроенными заодно со спинкой из бархата или драпа»[25]. Журнал, сообщивший это известие, поместил даже выкройку нового покроя бурнуса.

С Ближнего Востока в европейскую моду проникли и такие разновидности бурнуса, как камаль, отличавшийся меньшей длиной.

Как бурнус, был орнаментирован и папийон — огромный шарф-покрывало, украшенный кистями и выложенным по арабским орнаментам сутажем. В современных театральных мастерских вполне возможно повторить крой такого шарфа, так как «Модный магазин» поместил не только описание, но и выкройку[26].

Когда бурнусы стали новинкой, их носили мужчины и женщины. Первоначальное подражание арабскому национальному костюму предполагало даже белый цвет. Но в 1851 году журнал «Современник», имевший раздел моды, сообщил, что в моду вошли бурнусы черного цвета[27].

Материалом для бурнуса служили самые различные ткани: сукно, бархат и даже плотный шелк. Главное, нужно было соблюсти наличие восточных орнаментов и кистей. Бурнус мог быть только свободного покроя, поэтому в другой пьесе Островского — «Светит, да не греет» — встречается выражение: «Это значит из шляпки бурнус сделать», то есть задумать невыполнимое. Пьеса была написана в 1881 году, когда носили маленькие шляпки: «диана», «калигула», «ромео» и т.д., а на бурнус требовалось несколько метров ткани.

Бурнус, о котором мечтает Пульхерия Андревна, должен быть довольно длинным, так как только в 1863 году появилось следующее сообщение: «Говорят, что бурнусы не будут уже так длинны, как прошлогодние»[28].

 

Венгерка

В 1856 году появилось сообщение о новом модном увлечении: «Некоторые из фантастических корсажей украшаются брандебургами и вышиваются толстым шнуром, расположенным бантами и кругами. Это так называемый нами парижанами русский вкус (genre moscovite), который в настоящую минуту пользуется у нас огромным успехом»[29].

Нужно сказать, что в основе нового увлечения были не традиционные русские костюмы допетровского времени, а те типы одежды, которые некогда пришли в Россию из Восточной Европы: Венгрии, Польши и т.д. Причем тогда были заимствованы лишь некоторые элементы декора. В России эта одежда прижилась и в XIX веке настолько широко распространилась, что воспринималась как исконная, традиционная во многих слоях общества.

Наиболее известными типами костюма такого рода были венгерка, доломан и кунтуш. Что же они собой представляли?

Венгерка известна в России с XVI века. Поначалу так называли длинный кафтан, украшенный галунами по венгерскому образцу. В XIX веке венгерка строго определенного образца (по цвету и характеру расположения позумента) являлась деталью военной формы. Но почти одновременно с форменной одеждой существовала венгерка, которую носили штатские, — та же короткая куртка, чаще синяя, с отделкой разноцветным шнуром на груди. Это была излюбленная одежда деревенских помещиков, даже тех, кто не имел в прошлом отношения к военной службе. Одежда в стиле форменного костюма стала популярна в первой половине XIX века не случайно — это было связано с особой престижностью военной формы, принадлежности к военному сословию, поскольку одновременно это указывало и на аристократическое происхождение. Подобное увлечение венгеркой было так хорошо известно, что в литературных произведениях 40-х годов ее часто упоминают именно в ироническом смысле. У В.А.Соллогуба в «Большом свете» венгерка, вернее ее обладатели, вышучиваются следующим образом: «В Москве есть еще один класс, который не военный и не статский, который ходит в усах, в шпорах, в военной фуражке и в венгерке, но это до нас не касается: мы говорим единственно о молодых людях петербургских».

В другом произведении — «Аптекарша» — Соллогуб пишет: «Вдруг необычный шум на улице остановил порывы его негодования. Молодой человек высунулся из окна. Под окном камердинер его Яков спорил с каким-то господином в пуховой фуражке и в венгерке с снурками и кисточками, что, как известно, явный признак провинциального франта».

Гоголевский Ноздрев путешествовал в сопровождении своего зятя Мижуева, одетого в венгерку: «Из брички вылезали двое каких-то мужчин. Один белокурый, высокого роста; другой немного пониже, чернявый. Белокурый был в темно-синей венгерке, чернявый просто в полосатом архалуке».

В гоголевском тексте упоминание об архалуке и венгерке — штрихи к портрету описываемых персонажей, расчет на вполне определенную реакцию читателей, хотя другие подробности костюма не упоминаются.

В 40-е же годы XIX века в некоторых слоях русского общества вновь появляется старинная венгерка, восходящая своим покроем к XVI столетию. А.А.Фет так вспоминает встречу с Аполлоном Григорьевым: «Помню, что через залу прошел Аполлон Григорьев в новой с иголочки черной венгерке со шнурами, басоном и костыльками, напоминавшей боярский кафтан. На ногах у него были ярко вычищенные сапоги с высокими голенищами, вырезанными под коленями сердечком». Далее Фет приводит слова В.П.Боткина, в доме которого произошла эта встреча: «Действительно, — продолжал Василий Петрович, — такие сапоги носит старое купечество, хотя в них, собственно, ничего русского. Это принадлежность костюма восемнадцатого века, и консерватизм выражается верностью старинной моде. То, что было когда-то знаменем неудержимого франтовства, стало теперь эмблемой степенства»[30].

Подражание старинному кафтану с костыльками вместо пуговиц и шнурами вместо петель сохранялось в литературной среде довольно долго.

Венгерка-куртка диктовала норму поведения одетого в нее человека и означала неофициальную ситуацию. А.В.Никитенко записал: «— Подай мне венгерку! — сейчас прозвучало у меня в ушах. Это значит, что русские магнаты собрались уже и приступают к главному предмету своей беседы и к созерцанию последнего произведения великого Руча — портного. Сойдем и мы вниз»[31].

К середине ХIX столетия популярность венгерки-куртки уменьшилась, и впоследствии ее вытеснила венгерка-кафтан. Но куртку венгерку заимствовали женщины. В 70-е годы вошел в моду костюм денис, в основе кроя и отделки которого лежала гусарская форма времен Отечественной войны 1812 года. Название дамской венгерки достаточно красноречиво — в честь героя войны Дениса Давыдова (1784 — 1839). Элементы военной венгерки до конца ХIХ столетия присутствовали и в детской одежде.

Доломан — венгерский короткий кафтан (полукафтан), украшенный тесьмой и известный на Руси также с XVI века. Венгерку или доломан как элементы гусарской форменной одежды носили почти на протяжении всего ХIX века. При обращении к литературным текстам следует иметь в виду, что во второй половине века появилось женское пальто-доломан, обильно украшенное накладными орнаментами из сутажа (разновидность плоской тесьмы). В отличие от настоящего доломана, эти накладки были не контрастного цвета, а близкие по тону к ткани самого пальто и рельефно выделявшиеся на поверхности.

Доломан и денис — своеобразная форма проявления патриотизма, так как оба предмета были ориентированы на гусарскую форму времен Отечественной войны 1812 года.

Военные носили доломан поверх венгерки и во время танцев должны были его снимать. О венгерском происхождении доломана и венгерки было хорошо известно, поэтому в русских исторических повестях можно встретить упоминание об этом: «Сердце его от прилива крови будто хотело разорвать грудь, но он гордо приподнял голову, и при блесках молний, открывающих небо и землю, изумленный взор его встретился с насмешливым взором приятеля его, Ивана Хворостина, который в венгерском доломане стоял перед ним. Щеголи со времени самозванца еще носили тогда польское и венгерское одеяние» (А.А.Бестужев-Марлинский. «Изменник»).

Кунтуш — верхняя одежда с длинными откидными рукавами, которые спереди были разрезаны до локтя, а их концы почти достигали подола. В XVIII веке кунтуш, или полонез, вошел и в женский гардероб. Его оформление неоднократно менялось на протяжении всего столетия, но основной чертой такого кроя была прямая спинка, драпирующаяся разнообразными складками. В первой половине XVIII века драпировки спускались вниз тяжелой массой, переходя в шлейф (в первой четверти XIX века такие драпировки получили название «складки Ватто», так как французский художник Антуан Ватто (1684 — 1721) любил рисовать свои модели сзади, запечатлев тем самым моду своего времени).

К концу XVIII века спинку стали собирать при помощи тесьмы, продернутой изнутри через швы, соединяющие перед платья со спинкой. При этом складки образовывались в центральной части фигуры, чуть ниже талии. Позднее, в 70-е годы XIX столетия, этот силуэт возродился в модной одежде. Вновь появился и кунтуш, но не в качестве распашной одежды, а в виде короткой куртки или жакета.

Однако кунтуш (кунтыш, контуш и полонез) при всех временных различиях в крое и деталях восходит к польскому национальному типу костюма. Но вот французский исследователь Франсуа Буше иронично замечает, что в Польше вряд ли носили то, что в других европейских странах называли «полонез»[32].

Интересно описание кунтуша, оставленное Гоголем, который рассматривал кунтуш только как женскую одежду: «Он обыкновенно шьется из сукна цветов синих и голубых, с парчевыми отворотами на рукавах и воротнике, шалью сделанном как в обыкновенном халате; спинка кроится; род сюртука; сзади на фалдах вместо пуговиц нашивается род креста золотым галуном»[33].

 

Епанча

Особая судьба в истории русского костюма у епанчи, одного из самых древних видов мужской верхней одежды. Епанча (японча, япончица) — круглый в крое плащ из сукна или войлока без рукавов. К концу XVII века вошли в обиход епанчи с длинными прямыми рукавами. Самое раннее упоминание о епанче встречается еще в «Слове о полку Игореве»: «...орьтьмами и япончицами, и кожухы начаша мосты мостить по болотомъ и грязевымъ мъстамъ, и всякыми узорочьи половецкыми».

Первоначально епанчу носили как дорожную одежду или в плохую погоду. Для того чтобы она лучше защищала от дождя и снега, епанчу пропитывали олифой. Вот как описан костюм русского царя в 1653 году: «А на государе было платье; зипун, отлас червет... Епанча, сукно скарлат червчат, потому что был снег»[34].

К концу XVII века под епанчой понимали более торжественную одежду, сопоставимую со старинным корзно — мантией или плащом с застежкой на правом плече, хотя епанча скреплялась под подбородком.Слово «епанча» встречается в произведениях русской литературы первой трети XIX века довольно часто. Пушкин писал в «Каменном госте»:


«Оставь его: перед рассветом, рано,

Я вынесу его под епанчою

И положу на перекрестке».

Церемониальной одеждой епанча стала во времена правления Петра I. Вот как об этом рассказывает Д.Н. Свербеев, описывая Николая I на похоронах императрицы Елизаветы Алексеевны — жены Александра I: «Меня поразило шествие нового государя не в мундире, как я ожидал, а в траурной широкой епанче и такой же широкой, закрывающей лицо шляпе... Таков, кажется, был заведенный у нас погребальный этикет, введенный первый раз Петром Великим по совещании с иностранными посланниками на похоронах принцессы Шарлотты, несчастной супруги злополучного царевича Алексея Петровича»[35].

Хотя название «епанча» и исчезло из обихода, потребность в непромокаемом плаще заставила изобретать новые виды ткани, например шерстяной батист и др. Наконец, появился макинтош, названный так по имени создателя новой непромокаемой ткани, шотландского химика Ч.Макинтоша (1766 — 1843). Уже в середине ХГХ века макинтош получил большое распространение, а впервые такая ткань была изготовлена в 1823 году.

 

Исторический костюм

В записках драматурга П.П.Гнедича, относящихся к событиям 1891 года, можно встретить любопытное свидетельство о том, что А.А.Потехин, получив должность управляющего драматическими труппами императорских театров, при исполнении «Горя от ума» Грибоедова «впервые заставил актеров надеть костюмы 20-х годов: до этого у нас играли в современных платьях»[36].

Для истории сценической интерпретации «Горя от ума» этот факт, может быть, и не покажется таким значительным, но он показателен для понимания тех проблем, которые возникли по отношению к сценическому костюму в последние два десятилетия ХIХ века.

К.С.Станиславский рассказывает: «Вопрос с костюмами в то время обстоял также плохо: почти никто не интересовался историей костюма, не собирал музейных вещей, тканей, книг. В костюмерских магазинах существовало три стиля: „Фауста", „Гугенотов" и „Мольера", если не считать нашего, национального, боярского.

— Нет ли у вас какого-нибудь испанского костюма, вроде „Фауста" или „Гугенотов"? — спрашивали клиенты. «Есть Валентины, Мефистофели, Сен-Бри разных цветов, — отвечал хозяин костюмерной.

Не умели пользоваться даже готовыми, уже созданными образцами. Так, например, мейнингенцы, в бытность свою в Москве, были настолько любезны, что дозволили одному из московских театров скопировать декорации и костюмы поставленной ими пьесы, которую мы видели в их исполнении. Когда эти костюмы были изготовлены и надеты, в них не оказалось ничего общего с меинингенскими, так как московские артисты приложили к ним свою руку, приказав портному в одном месте подшить, в другом поубавить, отчего костюмы получили обычный театральный стиль „Фауста", „Гугенотов". Каждый из портных набил руки на шаблонных, раз навсегда утвержденных выкройках и не хотел даже заглядывать в книги и эскизы художников, а всякие новшества и изменения шаблона объяснял неопытностью заказчика»[37].

«Национальный, боярский», как называет его Станиславский, и был историческим костюмом на русской сцене. Западноевропейский костюм до XVIII века воспринимался схематически, без излишней детализации формы или цвета. В дальнейшем русский городской костюм развивался в едином русле с европейским, и для сцены были приемлемы обобщенные формы, — национальное своеобразие, если этого требовал текст пьесы, выражалось через мизансцены с участием крестьян в русской национальной одежде. Иное дело литературные произведения, время действия которых отнесено к допетровской России. В этом случае декорации, костюмы всех участников спектакля должны были соответствовать историческим реалиям. Известно, однако, что одежда простого народа стилизовалась под общий театральный «боярский стиль». Ф.И.Шаляпин рассказывал, что для исполнения роли Ивана Сусанина на императорской сцене ему были предложены кафтан и сапоги из сафьяна, которые никогда не носили простые крестьяне того времени (как известно, это объяснялось не только бедностью, но и социальными ограничениями).

Потребность в наиболее полном осознании эпохи во всех ее внешних проявлениях диктовала, в сущности, новый подход к организации производств, занятых подготовкой костюма к спектаклю. Традиционно художник участвовал в создании эскизов костюма только в пьесах на историческую тему — весь современный репертуар «одевался» согласно пожеланиям ведущих актеров (они шили в театре или на стороне то, что отвечало их представлениям о роли). От художника требовался универсализм такого толка, чтобы затраты на один спектакль избавляли дирекцию театра от материальных вложений в другой. Существовала система «в подбор» — соединялись разрозненные элементы костюмов соответствующего, иногда весьма условно понятого, периода, и тем самым обозначалось время действия той или иной пьесы на историческую тему.

К.С. Станиславского можно считать и реформатором театрального костюма. Костюм в МХТ помогал добиться верности в передаче пластического облика эпохи, давал актеру возможность уловить особенности движения, жеста, походки, продиктованные формой костюма, пластическими свойствами ткани, из которой он сшит. Актеры погружались в эпоху, обживали костюм. Вот что рассказывает В.В.Шверубович о работе В.И.Качалова над совершенствованием актерской техники: «Одно время Василий Иванович увлекался упражнением в умении носить костюм: одетый в легкую пижаму, он выходил к нам, домашним, и каким-нибудь „своим" гостям (у нас всегда почти кто-нибудь обедал) и просил, чтобы мы угадали, „во что он одет". По тому, как он ходит, как садится, как держит голову, руки, мы должны были определить, что на нем — фрак ли, мундир, николаевская шинель или испанский плащ...

Вот он выходит, переваливаясь, садится, широко расставив ноги, одной рукой разглаживает что-то на груди, другая с трудом охватила пустоту против живота... И ясно видно, что это толстый, сановный, бородатый боярин выпростал бороду из-под бортов шубы, поглаживает лежащее на коленях отвислое брюхо»[38].

В репертуаре русского театра было достаточно много пьес на темы русской истории — среди них «Царь Федор Иоаннович» А.К.Толстого, «Воевода» и «Василиса Мелентьева» А.Н.Островского и др. В Художественном театре, пережив увлечение детализованной достоверностью исторических реалий, очень скоро сумели найти равновесие между подлинными предметами эпохи и театральной бутафорией, создававшее нужное сценическое впечатление. Лучшая коллекция старинных костюмов в России хранится в Государственной Оружейной палате Московского Кремля, к ней обращались художники театра прошлого века, создавая эскизы театральных костюмов.

Какие боярские костюмы обживали актеры того времени? Их было немало: это опашень, охабень, терлик, летник, ферязь, мурмолка, горлатная шапка и др. Опашень — мужская и женская одежда свободного покроя, с длинными, сужающимися к запястью рукавами. Опашень очень часто носили внакидку, «на опаш». Его не подпоясывали даже в том случае, если надевали в рукава. Полы опашня спереди были чуть короче заднего полотнища.

А.А.Бестужев-Марлинский, один из первых русских исторических писателей ХIХ века, часто обращался к истории России допетровского времени и европейского средневековья. В описаниях внешности героев у Бестужева-Марлинского, как и у других исторических писателей того времени, есть некая предметная схема, по которой драгоценные сабли, шитые шелком опашни, охабни, ферязи, терлики и кафтаны из кармазина и парчи являются обязательной деталью. Например: «Ветер развевал кудри Романа, широкие полы опашня трепетали на седле татарском, и кривая сабля гремела, ударяясь о стремена» («Роман и Ольга»).

Все разнообразие русского мужского и женского костюма до XVIII века в эту схему не попадало. Узость схемы не случайна, так как в XVIII столетии костюм предшествующего исторического периода был основательно забыт, вытеснен из городов, и его истинными хранителями были крестьяне. Интерес к отечественной этнографии, коллекционирование памятников народного прикладного искусства начинается только в конце XVIII века.

Известный исследователь, историк И.Забелин считал, что опашень и охабень — один и тот же тип верхней одежды. Он писал: «Опашень, иначе охобень, верхнее летнее распашное платье, из шелковой или золотой добротной ткани, а большей частью из червчатого сукна»[39]. Забелин использовал непривычное современному читателю написание — охобень.

Так как и среди специалистов существовали серьезные различия в толковании многих видов костюма, то не могут удивить своеобразные словоупотребления в исторических романах и повестях прошлого века. Например, Бестужев-Марлинский вводил названия поздних типов одежды в произведения, действие которых разворачивается в более ранние времена. Разумеется, на достоинствах исторических произведений это никак не сказывается, но для исследователя несоответствие исторических и литературных реалий может представлять интерес.

Охабень — мужская длинная просторная одежда с откидными рукавами, столь длинными, что они свисали вровень с подолом. Охабень имел большой отложной воротник прямоугольной формы. Его расшивали шелком и золотными нитями, украшали пуговицами из драгоценных камней и металлов. Так как рукава охабня носили чисто декоративный характер, то на уровне локтя они имели прорези для рук. Надевался охабень поверх кафтана.

Есть сведения о том, что при дворе царя Федора Алексеевича (1661 — 1682) «было строго приказано в нем [охабне] не пускать не только во дворец, но и в город Кремль»[40].

Терлик — короткий кафтан, отрезной по талии, часто на сборках. Возможно, одевался через голову[41].

Кафтан терлик — один из наиболее часто упоминаемых в русских исторических романах и повестях вид мужской одежды допетровского времени. От всех видов традиционной национальной одежды в России отказались еще в начале XVIII века, после принятия Петром I нескольких указов, регламентирующих право использования национального костюма. Если некоторые элементы женской национальной одежды в той или иной, пусть искаженной, форме все-таки вернулись уже во времена правления Екатерины II, а в качестве парадной придворной одежды просуществовав вплоть до октября 1917 года, то в мужском костюме европейского типа никогда не появлялись элементы национальной одежды.

Полностью стилизовали свою одежду под национальный костюм лишь некоторые представители славянофильского направления в литературе. Д.Н.Свербеев так определял причины, побудившие их прибегнуть к национальным формам одежды: «Славянофилы не ограничивались печатанием и писанием не для одной печати разных статей, не удовлетворялись изустной проповедью своего учения,— они захотели проявить его наружными знаками, — и вот сперва явилась шапка-мурмолка, потом зипун, а наконец борода. Доктрина русской рубахи сверх исподнего платья, рук без перчаток, бороды и поддевки оскорблялась изысканностью в одежде Чаадаева»[42].

Монументальность форм старинных русских костюмов достигалась пластическими свойствами тканей: бархата, парчи, сукна; узорчатые, переливчатые шелка нижних одежд перекликались орнаментами и колоритом с нарядными кафтанами. Социальные различия в женском костюме между боярынями и другими сословиями выражались в большей степени тканями, нежели формами костюма. Но одежда крестьянок отличалась и дозволенными сословию формами. Один из самых распространенных видов верхней женской одежды, без которого нельзя было появиться публично, — летник, широкая просторная одежда без застежек, рукава которого, тоже очень широкие, спускались чуть ниже локтя, открывая рукава нижнего платья. Как правило, отвороты на рукавах летника обшивались тканью контрастного цвета. Материалом могли служить драгоценная парча, шелк, тафта, объярь и т.д. Крестьянки летник не носили.

Поверх девичьего венца или шапочки замужней женщины головной убор покрывался убрусом — платком, концы которого не завязывались, а скреплялись под подбородком. Такую манеру носить платок, избегая узлов, сохранили в наши дни только старообрядцы. Убрус у женщин часто был объектом щегольства, отделывался изящной вышивкой шелками или золотным кружевом.

Имитировать костюмы русской знати допетровкого времени на сцене можно при помощи тех же приемов, что и ткани (см. «Туника»).

Для сценического воплощения вещного мира могут быть использованы современные ткани, не имеющие аналогов в XIX веке.

Примечательной деталью, являвшейся четкой социальной характеристикой, был головной убор. Если богатый кафтан с боярского плеча мог носить облагодетельствованный нижний чин, то шапка служила знаком чина и не передавалась.

Горлатные шапки носили только бояре, высший служилый чин в допетровской Руси. Они представляли собой очень высокий меховой колпак, сильно расширенный кверху. Название шапки связано с тем, что на изготовление ее шли лишь горлышки соболя и других ценных пушных зверей. На гравюрах того времени легко опознать самую важную персону из всех изображенных по характерному головному убору.

Среди других слоев населения имели хождение иные головные уборы.

Мурмолка — высокая шапка с плоской тульей, заметно сужающаяся кверху. Шапка могла иметь отвороты, которые в передней части пристегивались пуговицами к тулье. В допетровское время, когда мурмолку носили во многих слоях общества, такие отвороты на боярских шапках бывали из очень дорогих тканей: шелкового бархата, алтабаса и т.д. В Псковской и Новгородской губерниях мурмолками называли шапки без отворотов. Первыми к мурмолке обратились Хомяков и другие писатели-славянофилы. «Во всей России, кроме славянофилов, никто не носит мурмолок. А К.Аксаков оделся так национально, что народ на улицах принимал его за персианина, как рассказывал, шутя, Чаадаев» (А.И.Герцен. «Былое и думы»).

Здесь речь, видимо, идет о шапке без отворотов, так как есть упоминание о персидском костюме. Действительно, персидские меховые шапки того времени похожи на мурмолки псковичей и новгородцев. Это сходство можно проследить по многочисленным портретам персидской династии Каджаров (1796 — 1925). Определение «персидский» применительно к русскому костюму получило распространение в литературе еще в конце 30-х годов ХIХ века. В частности, его использовал французский путешественник А.де Кюстин: «В петергофский дворец были допущены в этот день, наряду с двором, купцы и крестьяне. Они провели там весь вечер, смешиваясь с толпою царедворцев, и некоторых из них, людей с бородами и в национальных „персидских" кафтанах, император удостоил нескольких благосклонных слов»[43]. Несмотря на прием, оказанный маркизу Николаем I, после выхода в Париже в 1839 году записок А.де Кюстина они были в России запрещены, так как носили обличительный характер, а не были славословием в адрес императора. Первое издание записок на русском языке, которое здесь цитируется, представляло собой лишь некоторые извлечения из французского издания. В России работа Кюстина тем не менее была прекрасно известна по французскому оригиналу, распространившемуся нелегально.

Достоевский язвительно, вслед за Чаадаевым, высмеивал рядящихся в национальный костюм: «Слышал я недавно, что какой-то современный помещик, чтоб слиться с народом, тоже стал носить русский костюм и повадился было в нем на сходки ходить; так крестьяне как завидят его, так говорят промеж себя: „Чего к нам этот ряженый таскается?" Да так ведь и не слился с народом, помещик-то» («Зимние заметки о летних впечатлениях»).

Достоевский имел в виду интерес не к подлинно народному современному ему крестьянскому костюму, а существовавшие в XIX столетии стилизации на тему допетровской одежды.

 

Каррик

В 1906 году в витринах парижских фотоателье появился портрет Сары Бернар в элегантном каррике — длинном пальто с тремя воротниками-пелеринами, отделанными тесьмой и лентами[44]. Воротники-пелерины и были отличительной чертой покроя «каррик». В женском гардеробе такие модели появились в 70-х годах XIX столетия.

В первой половине XIX века каррик был только мужской верхней одеждой английского происхождения, распространившейся в Европе под влиянием французских просветителей XVIII века, проповедовавших рационализм английской моды того времени, которая сочетала простоту и комфортность форм и тканей. Создателем каррика считают английского актера Д. Гаррика (1717 — 1779). Граф д'Артуа, самый младший брат короля Людовика XVI и будущий король Франции Карл X, усовершенствовал каррик, увеличив количество воротников до двенадцати. Новая модель получила название «артуа», но оно не прижилось и редко упоминается даже в истории костюма.

В России каррик просуществовал в мужском гардеробе до конца 40-х годов, пока его не вытеснило пальто. Интересно, что в России каррик был ориентирован на английский первоисточник даже по цвету. М.И.Пыляев рассказывал, что петербургский мужской портной Руч, рекламируя свое искусство, нанял двух молодых людей для прогулки по Невскому проспекту в его изделиях; в частности, на одного из молодых людей он «напялил щегольский светло-гороховый каррик»[45]. Руч опередил знаменитого парижского портного Ч.Ворта в использовании живых моделей на несколько десятилетий. Если Пыляев описывает события конца 20-х годов, то Ворт начал демонстрировать модели своей мастерской с помощью работавших у него мастериц только в 1860 году. Именно тогда вошло в обиход слово «манекенщица», придуманное одним из журналистов, рассказавшим о столь примечательном событии[46].

Н.А.Некрасов описал в рассказе «Ростовщик» одежду, близкую по покрою к каррику: «На одном из стульев лежало парадное одеяние хозяина, прикрытое шинелью горохового цвета, с множеством маленьких воротничков».

До распространения слова «пальто» шинелью называли не только форменную одежду военных и гражданских чинов, но и вообще мужскую верхнюю одежду. Количество воротничков от двух—четырех в середине XVIII века увеличилось до шестнадцати—двадцати к середине XIX столетия. Упоминание о гороховом цвете шинели ростовщика в рассказе Некрасова могло быть связано с тем, что этот цвет воспринимался как иносказательное указание на причастность к охранному отделению.

Так называемая крылатка — мужской плащ, пальто или шинель с одной или несколькими пелеринами — восходит именно к каррику.

 

Кафтан

Кафтан — мужская верхняя одежда. Это название начали употреблять на Руси для обозначения верхней одежды не позднее XVI века. Однако кафтаны допетровского времени и XVIII, XIX веков существенно различаются между собой.

В XVI — XVII веках существовало несколько типов кафтанов. Так, турский кафтан не имел воротника и застегивался у шеи и на левом боку. Он был довольно длинным, с длинными же рукавами, часто закрывавшими кисти рук. Непомерная длина рукавов служила признаком знатности. В крестьянской одежде длинные рукава были только на праздничной и обрядовой одежде (так называемые рубахи-долгорукавки). Выражение «работать спустя рукава» восходит к этому крою праздничной одежды.

Становой кафтан кроился в талию, и такую конструкцию называли на Руси «с перехватом». Становой кафтан имел широкие, но короткие рукава, иногда даже выше локтя. Грудь его украшалась пуговицами — от восьми до двенадцати штук. По бокам кафтан имел разрезы, или «прорехи», которые тоже отделывались пуговицами. Нижняя часть кафтана кроилась из косых клиньев.

Русский кафтан напоминал кроем становой, но клинья были прямыми, поэтому сборки образовывались уже у талии, а не только внизу. Рукав мог достигать запястья.

Кафтаны, покрой которых заимствовали в Польше или Венгрии, пышно декорировались разноцветными шнурами. Их рукава были откидными, а спереди, до локтя, разрезались, так что можно было демонстрировать рукава нижнего одеяния.

К нарядным кафтанам пристегивались или пришивались воротники козыри и запястья, украшенные разноцветными шелками, камнями, жемчугом. Вместо пуговиц часто использовались кляпыши — чаще серебряные с позолотой, а иногда костыльки из обточенных в виде палочек кораллов. Кляпыши и костыльки застегивались на длинные петли из тесьмы или цветных шнуров, их называли «разговорами», и они могли быть украшены кисточками из разноцветных нитей.

Спинку кафтана часто делали несколько короче переда, особенно у длинных одежд, чтобы были видны задки орнаментированных сапог, что у молодых людей составляло предмет особой заботы.

Важной деталью в кафтанах допетровского времени был козырь — высокий стоячий воротник, закрывавший весь затылок. Это название распространялось иногда на воротник вообще, который в старинных русских одеждах часто бывал съемным и его пристегивали или пришивали к различным одеяниям.

Козыри являлись объектом щегольства, и их делали из бархата, шелка, камки, объяри, украшая вышивкой золотой и серебряной нитью, жемчугом и драгоценными камнями.

Существовал и другой козырь, о котором идет речь в повести П.И.Мельникова-Печерского «Старые годы», выполнявший совсем другие функции и представлявший собой кусок ткани, нашитый на спину: «Смотри, лысый черт, ты у меня молчи. А не то господина губернатора и владыку святого просить стану, чтобы они тебя с раскольниками в двойной оклад записали. Пощеголяешь ты у меня с козырем да с значком на вороту».

После указов Петра I, запрещавших ношение национального костюма в городах, желавшие сохранить традиционную одежду облагались дополнительным налогом. Как упоминал Мельников-Печерский в примечаниях к своей повести, козыри раскольников были красного цвета, а спереди пришивался прямоугольный лоскут — значок. Налоги за традиционную одежду на раскольников были выше, чем на купечество, принадлежавшее к официальной церкви и сохранявшее довольно долго национальный костюм.

В повести другого писателя XIX века, действие которой относится автором к 1723 году, так описывается костюм купца из раскольников: «Карп Силыч, по примеру отца держась раскола, носил платье, предписанное указом для раскольников. На нем был длиннополый суконный кафтан, весьма низко подпоясанный, с четвероугольником из красного сукна, нашитым на спине. В руках держал он с желтым козырьком картуз, который было предписано носить задом наперед» (К.П.Масальский. «Черный ящик»).

Кафтаны различались и по назначению. Смирными называли траурные кафтаны — их шили только черными. Существовали столовые, выездные и другие кафтаны. Если их шили без подкладки, то называли холодными. Подкладкой часто служила очень дорогая шелковая ткань. Ее можно было особенно хорошо разглядеть, когда боярин ехал верхом, так как полы кафтана подворачивались. Крестьянские кафтаны шили из грубых домотканых тканей, без украшений. Детали, указывающие на высокое происхождение, бедноте и ремесленному люду запрещались.

Старинное название «кафтан» сохранилось в языке и после петровских реформ национальной одежды, только этим словом обозначали костюм европейского типа.

Кафтаны XVIII века были отрезными по талии. Рукава никогда не спускались ниже запястья и имели широкие отвороты из ткани контрастного цвета с украшениями из галуна, тесьмы, золотого шитья или камней. Мода XVIII века неоднократно менялась, и покрой кафтанов подчинялся ее требованиям. Появлялись стоячие воротники или исчезали широкие отвороты. То их шили из бархата и цветных сукон, то все вытесняли парча и узорчатые шелка.

В XVIII веке женщины заимствовали некоторые элементы мужского костюма, прежде всего кафтан: «При Екатерине II, когда на куртагах явилась роскошь в женских туалетах, для дам были придуманы мундирные платья по губерниям, и какой губернии был муж, такого цвета и платья у жены. Юбка таких платьев была атласная, а сверху что-то вроде казакина или сюртука, довольно длинного, из стамеди, цвета губернии, с оторочкой шелковой другого цвета»[47].

С парадных платьев эта манера перешла и на повседневную женскую одежду — появились дамские камзолы, кафтанчики и т.д.

Во времена юности Д.И.Фонвизина — и это может быть интересно при постановке в театре или кино «Недоросля» — количество пуговиц на кафтане равнялось их числу на камзоле. Драматург рассказывает в своих воспоминаниях: «Накануне экзамена делалось приготовление; вот в чем оно состояло: учитель пришел в кафтане, на коем было пять пуговиц, а на камзоле четыре; удивленный сею странностью, спросил я учителя о причине.

— Пуговицы мои вам кажутся смешны, — говорил он, — но они суть стражи вашей и моей чести; ибо на кафтане значат пять склонений, а на камзоле четыре спряжения; итак, — продолжал он, ударя по столу рукою, — извольте слушать все, что говорить стану. Когда станут спрашивать о каком-нибудь имени, какого склонения, тогда примечайте, за которую пуговицу я возьмусь; если вторую, то смело отвечайте: второго склонения. С спряжениями поступайте, смотря на мои камзольные пуговицы, и никогда ошибки не будет»[48].

В ХIX веке кафтаны сохранялись только в купеческой и крестьянской среде. Крестьяне не отказывались от традиционной одежды, даже перебираясь в города на заработки, так как изменение костюма потребовало бы от них непосильных затрат на фабричные ткани и обувь. Некоторая часть купечества сохраняла элементы традиционного костюма сознательно, противопоставляя себя разночинной интеллигенции и бедному чиновничеству, условиями своего существования ориентированным на европейский костюм.

Если в XVIII веке одним из главных украшений кафтана служили пуговицы, часто представлявшие собой произведения ювелирного искусства («...а пуговицы на кафтанах величиною с медный пятак — с разными изображениями и фигурами, рисованные на кости, по перламутру и даже эмалевые в золотой оправе, очень дорогие»[49]), то в ХIX веке кафтаны богатого купечества отличались от крестьянских только качеством ткани, даже традиционные для допетровского времени костыльки и кляпыши не применялись. Шнуры-«разговоры» и старинной формы пуговицы появились лишь на кафтанах некоторых представителей художественной интеллигенции.

Кафтаны XIX века имели ряд конструктивных особенностей. Так, кучерский кафтан был с разрезом сзади. Круглый купеческий был отрезным и на густых сборках по талии и т.д.

Разновидностями кафтана являются бекеша, казакин, свитка и др.

Бекеша — мужская верхняя, главным образом зимняя одежда. Это короткий кафтан с меховой отделкой. Название связано с именем венгерского дворянина и щеголя времен польского короля Стефана Батория — Каспара Бекеша (1520 — 1579).

Иноземные типы костюма стали проникать на Русь еще в XVI веке. Со времен Бориса Годунова вплоть до начала XVIII столетия все иноземные наряды называли немецким платьем, хотя поначалу получили распространение костюмы из Польши и Венгрии.

Впоследствии был принят ряд указов, запрещавших носить одежду иноземного покроя; действие их сохранялось вплоть до правления Петра I. Только в Петровскую эпоху стали популярны костюмы по французским, немецким и голландским образцам. Вернулась и бекеша. Отличительной чертой ее была меховая отделка на рукавах, подоле, карманах. Воротник чаще всего представлял собой невысокую меховую стойку. Однако в ХIХ веке покрой многих старинных типов костюма трактовался достаточно широко. Например, В.А.Соллогуб писал: «...вышел граф в бекеше с воротником, поднятым выше ушей по случаю мороза» («Большой свет»).

В первой половине столетия встречались названия как «бекеша», так и «бекешь». Венгерский исследователь Лайош Киш обратил внимание на то, что в русский язык это слово вошло как заимствование из польского (в котором оно зафиксировано с 1586 года), хотя сам тип одежды восходит к венгерской традиции[50].

Слово «бекешь» мы встречаем в воспоминаниях Н.М.Колмакова (речь идет о событиях 1834 — 1836 годов): «В числе гулявшей по Невскому публики почасту можно было приметить и А.С.Пушкина, но он, останавливая и привлекая на себя взоры всех и каждого, не поражал своим костюмом, напротив, шляпа его далеко не отличалась новизною, а длинная бекешь его тоже старенькая. Я не погрешу перед потомством, если скажу, что на его бекеши сзади на талии недоставало пуговки»[51].

С середины XIX века бекеша значительно укоротилась. О степени популярности бекеши в качестве мужской одежды можно судить по отрывку из романа «Преступление и наказание», в котором один из второстепенных персонажей — работник в доме старухи-процентщицы — объясняет своему напарнику, что значит одеваться по журналу: «Рисунок значит. Мужской пол все больше в бекешах пишется, а уж по женскому отделению такие, брат, суфлеры, что отдай ты мне все, да мало».

Чаще всего бекешу отделывали различными видами каракуля. Бекеша, отделанная смушками (шкуркой, снятой с новорожденного ягненка), описана в «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»: «Славная бекеша у Ивана Ивановича! отличнейшая! А какие смушки! Фу ты пропасть, какие смушки! сизые с морозом! Я ставлю Бог знает что, если у кого-либо найдутся такие! Взгляните ради Бога на них, особенно если он станет с кем-нибудь говорить, взгляните сбоку: что это за объядение! Описать нельзя: бархат! серебро! огонь! Господи Боже мой! Николай Чудотворец, угодник Божий! отчего же у меня нет такой бекеши!»

Казакин в истории русского костюма — это мужской кафтанчик или полукафтан, приталенный, на сборках, со стоячим воротником и застегивающийся на крючки.

Казакин в истории европейского костюма — это в XVIII — ХIX веках женская короткая одежда с широкой спинкой. Современная английская исследовательница Р.Тернер-Уилкос трактует казакин как домашнюю одежду[52].

В.И. Даль поместил слово «казакин» в статью «Козаки», отнеся его тем самым к деталям казачьего быта[53]. При интерпретации художественных произведений нужно исходить из особенностей контекста, чтобы фонетическое совпадение названий двух различных типов костюма не вводило актеров и зрителей в заблуждение.

Казакин часто встречается как в художественных текстах, так и в мемуарной литературе. А.Я.Панаева вспоминает, что кавалерист-девица Н.Дурова ходила в казакине (судя по некоторым подробностям описания — в русском мужском кафтане): «Костюм ее был оригинальный: на ее плоской фигуре надет был черный суконный казакин со стоячим воротничком и черная юбка»[54].

Традиционный русский казакин описал позднее М.Горький в повести «Мои университеты»: «...казался туго зашитым в серый казакин, застегнутый на крючки до подбородка».

Свитка, или свита, — украинское название длинного просторного кафтана без воротника, как женского, так и мужского. Свитка имела глубокий запах и застегивалась часто на крючки. В ХIX веке ее надевали в основном в крестьянской среде и шили из домотканого сукна. В это же время свитку носила и некоторая часть украинской интеллигенции — по тем же причинам, что и писатели славянофильского направления русский традиционный костюм.

 

Кринолин

Под названием «кринолин» в XVIII веке была известна ткань из конского волоса с шерстью. В России ее называли волосяной материей. В связи с изменениями моды, вызванными Великой французской революцией, от нижних юбок отказались более чем на два десятилетия. Но в начале 30-х годов ХIX века о волосяной материи снова вспомнили. Французский предприниматель Удино (Oudinot) начал рекламировать в печати ткань кринолин. А между 1851 и 1867 годами название «кринолин» перешло на конструкцию из металлических колец, закрепленных на некотором расстоянии друг от друга, введенную в моду Чарльзом Фредериком Бортом. Он приехал в Париж в 1850 году и при помощи своей расторопной и обаятельной жены сумел сшить несколько платьев для баронессы Меттерних. Баронесса, слывшая одной из элегантнейших женщин Парижа, порекомендовала его императрице Евгении, любившей пышный придворный стиль королевского двора времени правления Людовика XVI и Марии-Антуанетты, придворной портнихой которой была знаменитая Роза Бертен (ум. 1813).

В 1856 году Ворт получил патент на изобретение специального устройства, позволявшего менять расположение колец металлической конструкции. Совершенно неожиданно это породило бурю протестов против чересчур пышных юбок. В борьбу включился театр.

Водевили, оперетты, мелодрамы, комические балеты и арлекинады, содержание которых было связано с современными событиями, ставились только на сцене театров Парижских бульваров, или «бульварных театров», как их чаще называли. «Низкие жанры» не допускались на сцену привилегированных театров и исполнялись в «Жимназ», «Амбигю-комик», «Гетэ», «Фоли-драматик» и т.д. Новинки моды обязательно присутствовали в современных пьесах — поощрялись и рекламировались либо осуждались и высмеивались. В середине XIX века окончательно сформировался зритель этих театров. Особенным успехом представления «бульварных театров» пользовались в буржуазно-мещанской среде.

В 1856 году русские журналы сообщали: «На театре „Gymnase" постоянно с большим успехом дается пьеса гг. Дюманура и Баррьера „Les toilettes tapageuses" (шумливые костюмы). Это веселая и довольно едкая насмешка над нынешними парижскими модами, особенно над чересчур пышными юбками и слишком маленькими шляпками». В пьесе исполнялись веселые куплеты, текст и перевод которых поместил на своих страницах журнал «Мода»: «Нет более настоящих платьев, а какие-то шары, часто необитаемые. Составим крестовый поход против злоупотребления этими фальшивыми юбками. Не долго продолжаться этому успеху: скоро кринолин падет, и на развалинах лжи утвердится истина»[55].

Удивительно, что механическое устройство породило такие страсти вокруг кринолина. Ведь история моды XIX века знает немало случаев механизации одежды. Только в 1832 году было сделано несколько изобретений. Газета «Молва» сообщала своим читателям, что «с 27-го прошедшего месяца, в торжественном заседании общества Ободрения Национальной промышленности, определено выдать медаль дому Жосселин, Пуссе и ком., в знак одобрения за полезное и счастливое изобретение механических корсетов, которые шнуруются и расшнуровываются в один миг»[56].

Еще в начале 1832 года появилось устройство, позволявшее менять форму рукава. Необычайной пышности последнего долгое время добивались с помощью тростинок или жестко накрахмаленных подрукавничков. Но вот читатели дождались сообщения: «Мы уже уведомляли о подшивных рукавах на китовых усах или тростинках, которые придерживают рукава верхние. Теперь г-да Пуссе и Жосселин приделали тут механику. Маленькая пружина, которая сжимает и распускает рукава по произволению, есть превосходнейшее изобретение, особливо когда вообразим, как ужасны рукава с обручами под шалью или манто!.. Иные женщины казались с крыльями или парусами! неудобство это еще более сказывалось в карете, где наряд занимал более места, нежели сама дама. Все это теперь поправилось по милости механических рукавов»[57].

Годом позже, в 1833 году, эти же механики изобрели устройство для прически, позволявшее удлинять и укорачивать локоны, не царапая при этом кожу и не портя шляпки[58].

Аналогичное устройство для юбки оказалось неприемлемым для актеров и зрителей театра «Жимназ», и борьба против кринолинов не прекращалась до их полного и внезапного исчезновения в 1867 году. Сведения о кринолинах на протяжении целого десятилетия были весьма противоречивы. В 1856 году в «Моде» писали: «Наблюдая за туалетами в театрах: Итальянском и Оперном, можно утвердительно объявить о падении кринолина, несмотря на то, что он находит себе еще поддержку в некоторых из наших модных журналов, как например „Moniteur de la Mode". Стальные пружины у юбок нанесли ему окончательный удар, и в то же время сделались предметом общего смеха у всех женщин умных и со вкусом»[59]. Однако еще в 1863 году журнал «Модный магазин» поместил описание устройства кринолина, а также объявил читателям, что «царство кринолина и не думает приходить к концу. Он вошел теперь в благоразумные размеры, но без него нынешние длинные и полные (имеется в виду широкие. — Р.К.) платья — немыслимы»[60].

Внезапное исчезновение кринолина в 1867 году не вызвало сожалений ни у авторов обзоров моды в русской периодике, ни у читателей модных новостей.

Для того чтобы современная исполнительница смогла свободно двигаться по сцене или съемочной площадке в кринолине любой величины и формы, легко садиться или вставать, следует учесть советы, которые первые обладательницы кринолинов получали со страниц женских журналов, рассказывающих о том, как изготовить самый модный наряд в домашних условиях[61].

Прежде всего, нужно предусмотреть тесьму на уровне второго обруча кринолина, которая свободно обхватывала ноги в виде двух широких петель, позволявших «подчинить» себе юбку и сохранить при этом свободу движения. Рекомендовалось также утяжелить низ юбки, особенно ее переднюю часть при помощи мешочков с песком.

Любопытно, что кринолины нашли распространение и в сельской местности. Известно, что в Ярославской губернии были попытки наладить производство кринолинов из проволоки и прутьев[62].

Это увлечение нашло отражение в поэме Н.А.Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»:

«А есть еще затейницы,

Одеты по-столичному —

И ширится и дуется

Подол на обручах!

Заступишь — расфуфырятся!

Вольно же, новомодницы,

Вам снасти рыболовные

Под юбками носить».

 

Конструкция из прутьев была известна еще в XVIII веке под названием «фижмы». Во Франции такой каркас из ивовых прутьев назывался «панье», что, собственно, и означает «корзина». Форма панье менялась — иногда они настолько раздавались в ширину, что дамы должны были раздвигать руки и сгибать их в локтях. В истории костюма эта форма именуется «панье с локотками».

В XVIII веке фижмы, или панье, были знаком социальной принадлежности женщины: «Кринолин (имеются в виду фижмы XVIII века) часто бывал патентованной привилегией высших сословий. Во многих странах и во многих городах женщинам низших классов было запрещено под страхом денежной пени носить такую юбку, а прислуга и крестьянка наказывались даже тюрьмой»[63].

В России XIX века, как мы можем судить по поэме Некрасова, сам кринолин имел широкое хождение в разных слоях общества, но его размеры определялись общественным мнением, своего рода сословной регламентацией. В 1861 году рецензент спектакля «Свои люди — сочтемся» писал: «Артистки не всегда одеваются сообразно с ролями, которые ими исполняются. Так было при представлении „Свои люди". Бенефициантка играла Устинью Наумовну, бедную чиновницу, промышлявшую по Москве сватовством и получающую за то, по ее словам, где платье, где платок, а где и чепчик, но одета была она в великолепном шелковом платье с огромнейшим кринолином, а на голове у нее была свежая куафюра... Г-жа Левкеева щеголяла в кринолине таких необъятных размеров, какие настоящей Олимпиаде Самсоновне, конечно, и во сне не грезились[64].

 

Мантилья

Огромной популярностью в прошедшем столетии пользовались мантильи. Появились они в самом начале 30-х годов, правильнее сказать, широко распространились в это время и под разными названиями просуществовали вплоть до конца столетия. Одной из причин такой популярности могла служить самая обычная практичность. Вот что писали в те годы: «Фасоны платья не заметны под мантилиями, которые теперь до безумия в моде; сему наряду жертвуют украшением корсажа и нового ничего не изобретают»[65].

Мантилья — накидка, чаще без рукавов, заимствованная европейской модой из испанского костюма в начале XIX века. В первой половине столетия этим словом обозначали любую короткую одежду, надетую поверх платья. Примером может служить публикация в газете «Северная пчела»: «У других шелковых платьев мантилия, или то, что у нас называется шпензером, бывает обыкновенно блондовая или тюлевая»[66].

В пьесе «Свои люди — сочтемся» Олимпиада Самсоновна говорит: «А мне новую мантилью принесли, вот мы бы с вами в пятницу и поехали в Сокольники».

Какого покроя могла быть мантилья Липочки?

Журнал «Мода» дал описание мантильи «трубадур», название которой сразу же вызывает воспоминания о театре и которая «делается из бархата и убирается тесьмой со стеклярусом в виде петлиц. Спереди не застегивается»[67].

В том же номере журнала рассказано о мантилье «москвитянка» — парижской новинке, отражающей увлечение русской стариной: «С широкими остроконечными рукавами, разрезанными на боку. Сзади мантилья делается на сборках».

Мантильи «изабелла» делали только из черных кружев с сильно удлиненной спинкой и коротким, едва достигающим талии, передом. Производной от мантильи была мантлета — обычно не имеющая рукавов, с заостренными концами спереди и сзади.

Под мантильей понимали разные предметы женского туалета. Так могли называть накидку из любого материала, которую в наши дни знают как пелерину. Например, пелерина «жизель» из горностая, напоминающая более поздние по времени ротонды. Ее рекламировал в 1863 году журнал «Модный магазин»[68].

Круглая форма пелерины получила распространение еще в 1827 году. Вот как объясняли появление такого типа одежды: «На многих посетительницах были круглые пелеринки, называемые старушкины (a la vielle), потому что их ввела в моду прелестная старушка г-жа Прадэр»[69].

Мы помним, что в «Северной пчеле» мантилью называли шпензером. Современное название этого вида дамской одежды — спенсер, представляющий собой коротенькую курточку с длинными рукавами, вошедшую в моду в самом конце XVIII века. Название связано с именем лорда Спенсера, а относительно происхождения этого типа одежды существует две версии. Одна из них рассказывает, что лорд Спенсер, задремав у камина, прожег фалды своего фрака и, проснувшись от запаха горелой ткани, оторвал их и оказался среди членов клуба в необычном виде[70].

По другой версии, лорд Спенсер заключил пари, что создаст новую модель одежды, которая получит всеобщее признание как среди мужчин, так и среди женщин[71].

Действительно, спенсер широко распространился и сохранял свое значение до 40-х годов XIX века. Но мужчины быстро отказались от него, а женщины, носившие очень тонкие, легкие платья, пользовались им и в летний сезон. Обычно спенсер — утепленная одежда.

Так как время появления и период распространения спенсера определяются достаточно точно, то использование этого слова в художественном произведении может помочь исследователю в атрибуции литературного текста.

Известны случаи упоминания термина «спенсер» в историческом произведении начала XIX века. Например, Бестужев-Марлинский ввел его в описание костюма героя повести «Ревельский турнир», хотя события повести, как пишет сам автор, относятся к 1538 году — за двести пятьдесят лет до появления спенсера: «Синий бархатный шпензер его вышит был золотой битью, частые сквозные пуговицы висели как ягоды по полам, золотая бахрома украшала цветные отвороты замшевых сапожков, и только недостаток шпор показывал, что он не рыцарь, хотя смелая осанка и умное лицо его давали ему над многими из них преимущество».

Форма рукавов спенсера и ткань для него зависели от моды того времени. Н.А.Некрасов неоднократно упоминает спенсер. Так, в одном из произведений, написанном совместно с А.Я.Панаевой, — «Мертвое озеро» — читаем: «Длинная, плоская, но широкая фигура ее была облечена в ситцевую пеструю юбку и в камлотовый малиновый спензер, у которого рукава были с буфами на плечах».

Буфы на плечах были популярны в конце 10-х и в 20-е годы, так что речь идет о старомодном покрое, подчеркивающем бедность и жалкий вид персонажа.

Функции мантильи или спенсера (хотя, строго говоря, их нельзя сравнивать) могло выполнять канзу. Обычно это косынка или платок из легкой ткани или кружев с длинными концами, которые перекрещивались на груди и завязывались на талии. В моду XIX века такая деталь женского костюма пришла из предыдущего столетия. Вероятно, поэтому названия фасонов канзу или заменяющих их косыночек часто восходили к XVIII столетию.

Канзу имели довольно разнообразные фасоны. Один из них, названный в честь знаменитой танцовщицы Камарго, описывался следующим образом: «Появился новейший и нарядный фасон канзу, названный á la Camargo... новость состоит особенно в том, что все имеет какую-то отделку или оборку и соединяется у конца корсажа»[72]. Канзу «камарго» трудно представить себе просто косынкой — так замысловаты отделки этого наряда.

В 50—60-х годах прошлого века слово «канзу» практически вышло из употребления, и напоминающую канзу деталь женского туалета называли просто косыночкой. Такой была «косыночка Marie Antoinette, скрещенная спереди и завязанная сзади»[73].

Такая же участь постигла фишю — тоже разновидность косынки из легкой ткани или кружев, часто отделанной кружевными оборочками.

Роль легкой накидки на платье могла выполнять шемизетка. Одновременно это и легкая блузка и вставка в вырез женского платья. В первой половине XIX века шемизетка чаще служила накидкой. В 1833 году появилось сообщение: «Показались также из черных блонд шемизетки demi Vierge, доходящие до половины груди, и их не обшивают оборочкой; вышивают края фестончиками; на плечах они очень открыты»[74].

В течение всего столетия существовала потребность в так называемом sortie de bal, предназначенном для выходов, потому что разного рода накидки служили и для защиты от холода, и предохраняли нарядное платье. Роль sortie de bal могли выполнять и мантильи, и ротонды, и тальмы, и манто — обычно накидка для таких случаев делалась из дорогих кружев, тканей, перьев или меха, на дорогой шелковой подкладке с вышивкой и т.д.

Как некогда мантилья позволяла не обновлять фасон корсажа, так и в современном театральном костюме можно использовать различного фасона накидки, меняющие облик исполнительницы.

 

Пальто

В современном представлении это одежда, предназначенная только для улицы.

До начала 40-х годов ХIX века подобную функцию в мужской и женской одежде выполняли другие типы костюма. И.А.Гончаров, обращаясь в воспоминаниях к периоду своего студенчества в Московском университете, писал: «Сбросит с себя шинель или шубу (пальто тогда не было известно) и идет в залу». (Писатель рассказывает о событиях начала 30-х годов.)

Другой автор сообщает: «В те года обыкновенного теперь пальто никто не носил».

К середине ХIX века пальто широко распространилось и часто встречается при описании внешнего облика литературных персонажей — сначала только как мужская, а затем и как женская одежда. В отличие от многочисленных альмавив, тальм, салопов и ротонд, пальто имело сквозную застежку на пуговицах спереди и приближалось по своему силуэту к очертаниям человеческой фигуры, тем более что необычайно пышные в плечах рукава вышли к тому времени из моды и верхняя одежда не должна была быть просторной и широкой. Из предшествующих конструкций пальто ближе всего к таким типам костюма, как каррик, редингот.

Однако в середине ХIX века под пальто подразумевался сюртук, который поначалу выполнял функции верхней, предназначенной для улицы одежды, но этот период продолжался недолго (см. «Сюртук»).

И.С.Тургенев, рассказывая о своей первой встрече с Н.В.Гоголем, называет пальто «сюртук», который в помещении уже не снимали (Тургенев описывает события 1851 года): «Он одет был в темное пальто, зеленый бархатный жилет и коричневые панталоны».

Во второй половине ХIX века появилось много типов пальто, названия которых были связаны либо с местностью, где возник тот или иной покрой, либо с именами общественных и политических деятелей, актеров, способствовавших распространению новой моды зачастую совершенно случайно, не ставя перед собой такой задачи.

Среди типов пальто, известных с ХIХ века, наибольшей популярностью пользовались следующие.

«Лалла Рук» — пальто из белого или светлых тонов сукна, широкое, с расширяющимися книзу рукавами, не длинное и украшенное накладными орнаментами контрастных темных цветов в восточном стиле. Впервые появляется в русских модных журналах в первой половине 70-х годов. Название восходит к стихотворению В.А.Жуковского «Лалла Рук» (1821). Оно было написано поэтом после празднества в Берлине, на котором в роли индийской принцессы Лалла Рук в «живых картинах» на темы поэмы Т.Мура выступила принцесса Шарлотта — впоследствии русская императрица Александра Федоровна. Исследователи творчества Жуковского отмечают, что вслед за ним это имя использовал Пушкин в пропущенной строфе «Евгения Онегина» (глава III):

«Подобно лилии крылатой,

Колеблясь входит Лалла Рук».

 

В 70-е годы обращение к поэтическим образам первой половины столетия часто встречалось в моделировании одежды, причем, при всей зависимости русского городского костюма от диктата Парижа и Лондона, чувствуется интерес к отечественной литературе и поэзии.

Пальто «тальони» — названо по имени французской танцовщицы итальянки Марии Тальони (1804 — 1884). Оно доходило до колен, имело узкие рукава и бархатный воротник. Такое пальто отделывалось шнурами по мотивам национальной итальянской вышивки. Носили его только мужчины.

Пальто «ольстер» — двубортное, из грубого тяжелого сукна, довольно длинное. Его часто носили с поясом. Название возникло от города Ольстер в Северной Ирландии — первоначального места производства тяжелых сукон. Вплоть до конца ХIX века пальто «Ольстер» носили мужчины и женщины (известно с 1867 года).

Пальто «дорсей» — названо в честь графа Альфреда Гийома Габриэля д'Орсея (1801—1852), введшего его в моду. Установить характер такого пальто, особенности кроя пока не удалось, хотя личности графа, бывшего эталоном мужской элегантности, уделялось много места в периодике и часто помещались его гравированные портреты. С именем графа связано появление в мужском гардеробе домашних туфель без задников.

Пальто габардин — просторное, с очень широкими рукавами. Его носили мужчины и женщины. Название связано с названием ткани — габа. Пальто служило дождевиком и предназначалось для путешествий.

Пальто «честерфильд» — по имени лорда Честерфильда, английского дипломата XVIII века. Однобортное мужское пальто с бархатным воротником и прорезными карманами, которое шили только из очень тонких сукон наивысшего качества.

Пальто «дипломат» — появилось уже к концу XIX века. Близко по покрою к пальто «честерфильд», то есть довольно длинное, с бархатным воротником и прорезными карманами, но двубортное.

Пальто реглан — по имени английского генерала Ф.-С. Реглана (1788 — 1855). Так как в одном из сражений генерал Реглан потерял руку, то для него был сконструирован особый покрой рукава. Впоследствии эта конструкция широко применялась в различных видах мужской и женской одежды.

Пальто «помпадур» — летнее дамское пальто, появившееся во второй половине ХIX века. Названо по имени маркизы Помпадур. Такие пальто шили из узорчатых тканей, популярных во времена торжества фаворитки французского короля Людовика XV, жившей в XVIII столетии.

Пальто «пальмерстон» — по имени популярного в середине XIX века английского государственного деятеля Генри Джона Пальмерстона (1784 — 1865).

В России отношение к Пальмерстону было ироничным, так как его позиция во время Крымской войны (1853 — 1856), естественно, вызывала патриотическое негодование. Современник вспоминал: «И мы, грешные, в то время (1857) нарасхват разбирали в магазинах карикатуры на Пальмерстона и на Napoleon petit, как прозвал его Виктор Гюго»[75]. В середине века было очень популярно стихотворение В. П. Алферова:

 

«Вот в воинственном азарте

Воевода Пальмерстон

Поражает Русь на карте

Указательным перстом».

 

В литературных произведениях второй половины ХIX столетия встречаются упоминания о пальмерстоне как о мужской и женской верхней одежде, по-видимому с рукавами и сквозной застежкой сверху донизу. Например, Вс. Гаршин описывает пальмерстон как женскую узорчатую одежду для улицы: «Впереди нас и сзади нас шли люди, направлявшиеся туда же, куда и мы, — мужчины в меховых пальто, женщины в длинных дипломатах и пальмерстонах из претендующей на роскошь материи: шелковые цветы по плисовому полю...» («Надежда Николаевна»).

Пальто «Петр Великий» — «оно светло-коричневое суконное, с длинною несколько обтянутою талией... Это пальто напоминает костюмы Петровских времен и очень нравится в Париже»[76].

Судя по изображению, «Петр Великий» — длиннополый кафтан с отворотами на рукавах, без особых изменений следующий моде первой четверти XVIII века.

 

Пиджак

Модная мужская одежда под названием «сак» появилась впервые в конце 40-х — начале 50-х годов прошлого века и понемногу начала вытеснять сюртуки и фраки. Сак стал прообразом современного пиджака. Вот как, называя сак американской жакеткой, описывали его журналы мод: «Мужчины носят длинные американские жакетки, с мешком назади; спереди они застегнуты на одну только пуговицу и очень широки в груди»[77]. «Мешок назади» — по-английски sack — и дал название новому виду одежды. Ношение пиджака-сака поначалу воспринималось как вызов общественному мнению. А.О.Смирнова-Россет рассказывает, что Тургенев напечатал в 1852 году статью о Гоголе с единственной целью — почтить память умершего писателя, но «государю эту статью представили как манифест партии „пиджаков и общинного начала", и его засадили прямо в сибирочку»[78].

Под саком всегда предполагалась прямая, просторная, не приталенная одежда, хотя сначала у него были довольно высокая застежка и карманы, а в 60-е годы его застегивали только на одну пуговицу. Пальто-сак, которое можно встретить в литературных произведениях середины XIX века, означает тот же самый сак — пиджак — американскую жакетку. Дело в том, что значения слова «пальто» в прошлом веке и в наше время не совпадают.

У Тургенева один из героев повести «Два приятеля» показан так: «Крупицын, напротив, был роста небольшого, сутуловат, смугл, черноволос, и лето и зиму ходил в каком-то пальто-саке, с оттопыренными карманами из сукна бронзового цвета». А вот А.Я.Панаева, которая некоторое время вела раздел моды в периодической печати, описывает сак как костюм в современном понимании: «Полная его фигура была облечена в белый парусиновый балахон в виде пальто-сак и из той же материи широкие панталоны» («Степная барышня»).

В последней трети XIX века появился женский сак. Он представлял собой недлинную верхнюю одежду с рукавами и воротником самой различной формы (стойка, отложной, с отворотами и т.д.), с прямой или расширенной спинкой. К концу века спинку кроили часто более длинной, чем перед, что позволяло добиться красивых мягких складок на спине. Сак сохранялся в женском гардеробе вплоть до начала Первой мировой войны. «Она была некрасива и немолода, но с хорошо сохранившейся полной фигурой, просто и хорошо одетой в просторный светло-серый сак с шелковым шитьем на воротнике и рукавах» (А.И.Куприн. «Леночка»). Рукава и длина были единственным отличием женского сака от бытовавших тогда тальм и ротонд.

Мужской сак со временем превратился в пиджачную пару с панталонами из ткани такого же цвета. Появились правила, которым должны были следовать хорошо воспитанные люди, то есть цвет костюма, воротничок сорочки и галстук определяли, где можно появиться в пиджаке, не нарушая приличий.

В костюме серого цвета нельзя было приходить на обед или званый ужин: «Мне стало неловко — являюсь в чужой дом, никем не званный, да еще в сером костюме»[79].

К пиджаку не полагался белый галстук. Это считалось вульгарным.

Но и темный костюм обычного покроя не годился для визитов. Описывая события кануна Февральской революции, писатель М.Алданов в романе «Ключ» обратился к быту либерально-интеллигентской публики того времени: «На лице адвоката промелькнуло неудовольствие: гость был серовато-почетный, член редакции журнала „Русский ум", но явился он на вечер в пиджаке и мягком воротничке. „Нет, все-таки мало у нас европейцев", — подумал Кременецкий».

В конце века в мужском гардеробе появилась новинка — пиджак особого покроя с атласными отворотами, и его стали называть «смокинг». Смокинг начал вытеснять фрак. По крайней мере, смокинг допускался во всех тех случаях, которые требовали фрака: званый обед, вечер или театр. К смокингу полагался жесткий воротничок, и можно было надеть белый галстук. Смокинг, как, впрочем, и фрак, позволялось носить только взрослым мужчинам, тем, кто приобрел известную самостоятельность. Для учащегося юноши возможность появиться в смокинге, как некогда во фраке, означала вступление во взрослую жизнь. Более точных указаний на возраст не существовало — это было, скорее, вопросом самоощущений, стремления молодых казаться взрослее и, разумеется, связано с определенной социальной средой, где манере одеваться придавалось большое значение. От черного пиджака смокинг отличался не только отворотами из блестящей ткани, но и сильно скругленными полами и единственной пуговицей. При этом грудь была довольно сильно открыта, и требовалась безукоризненная рубашка.

 

Сарафан

Одна из героинь пьесы И.А.Крылова «Модная лавка», оказавшись в большом городе, спешит узнать все новости моды и спрашивает щеголеватую, смышленую продавщицу: «Правда ли, душа моя, будто здесь стали сарафаны носить?» Продавщица отвечает: «Здесь, сударыня, совершенная свобода и одевается всякий, как ему угодно».

Уже в самом начале прошлого века высокая мода обратилась к традиционному русскому костюму. Увлечение сарафаном пришло в русские столицы под влиянием Парижа. Что же представлял собой сарафан? Сарафан — основной элемент русского национального женского костюма многих областей. Сохранились европейские гравюры XVI века, изображающие москвитянок в сарафанах и душегреях. Хотя название «сарафан» по своему происхождению восходит к персидскому «serаapa» — почетная одежда, возникновение самой конструкции исследователи связывают с развитием прежде существовавших на Руси форм национальной одежды[80].

Распространение в России европейской моды способствовало вытеснению национального костюма в сельскую местность. Рост текстильной промышленности, появление новых красителей не могло не сказаться на судьбе русского традиционного костюма. В крупных городах его сохраняли лишь те крестьянки, для которых он служил своеобразным знаком их занятий в барском доме, например кормилицы. «Кормилица обыкновенно по будням носит толстую рубашку, ситцевый сарафан и ситцевую шапочку на голове, а по воскресеньям и праздникам — непременно камлотовый сарафан, обшитый галуном, кисейную рубашку и бархатный кокошник» (И.И.Панаев. «Барышня»).

Однако интерес к национальной одежде не ослабевал, и многочисленные романсы на тему сарафана были очень популярны — «Сарафанчик» на стихи А.И.Полежаева, «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан» на стихи Н.Г.Цыганова и др.

Посетившая в начале XIX столетия Россию Марта Вильмот записала в своем дневнике: «Служанки-рукодельницы могут точно скопировать любой новый фасон для своих господ; что же касается одежды простого народа, то она настолько традиционна, что в каждой деревне по покрою платья можно пришлых людей отличить от коренных обитателей. Костюм тверских крестьян, например, так же отличен от московских или петербургских, как одежда индейца от европейского платья»[81].

Во время Отечественной войны 1812 года ношение национального костюма было формой выражения патриотизма: «Дамы отказались от французского языка. Многие из них почти все оделись в сарафаны, надели кокошники и повязки; поглядевшись в зеркало, нашли, что наряд сей к ним очень пристал, и не скоро с ним расстались»[82]. Еще раньше, в 800-х годах, это было связано с интересом Запада к России вследствие исторических событий, укрепивших авторитет Российского государства в Европе.

В царствование Николая I элементы национального костюма входили в парадную женскую одежду для приемов при дворе: «В дни больших праздников и особых торжеств богослужение отправлялось в большой церкви Зимнего дворца: в таких случаях мужчины были в парадной форме, при орденах, а дамы в придворных костюмах, то есть в повойниках и сарафанах с треном, расшитым золотом, производивших очень величественное впечатление»[83].

Николай I ввел в обычай «балы с мужиками», описанные многими мемуаристами. Начиная с 1826 года придворные дамы носили особый русский костюм, а указ о женском придворном платье в национальном стиле был окончательно принят в 1834 году, и подобный наряд при дворе существовал до 1917 года. Однако уже в 30-е годы XIX века современники справедливо называли его «офранцуженным сарафаном»[84].

Ничего общего с подлинным интересом к традиционной культуре русского народа использование национальных мотивов в нарядах светских дам не имело. Только усилиями художников, литераторов, ученых в 80-х годах прошлого столетия стали систематически собирать старинные костюмы и возрождать древние ремесла, связанные с традицией национальной одежды.

В тех областях России, где основу женского наряда составлял сарафан, различия в крое, излюбленных тканях и цветах были весьма значительны. Такие названия сарафана, как «дольник» и «кумачник», возникли благодаря и особенностям кроя, и тканям, из которых их делали. Интересна московская шубка XIX века. О ней мы находим упоминание в пьесе А.Н.Островского «Не сошлись характерами»: «Матрена ходит в шубке с кисейными рукавами, в косе ленты». Здесь речь идет как раз о московском сарафане, в котором широкие полотнища ткани собирались мелкими складочками — прищепом к узкому корсажу на бретельках.

В середине XIX века в журналах часто помещались гравюры с моделями в русском стиле — детские кафтанчики «Царь Алексей Михайлович» или пальто «Петр Великий».

Однако публика в России ограничивала сферу применения стилизованного русского костюма в быту. Сначала газета «Северная пчела», которую трудно заподозрить в отсутствии официального патриотизма, а затем и журнал «Мода» поместили статью Н.Греча под названием «Ура здравому смыслу»: «Если быть у нас национальному русскому костюму, то он должен быть официальным, как мундир у служащих мужчин: при дворе, в торжественных собраниях — тогда это будет нечто исключительное, редкое, оригинальное, торжественное, а прыгать польку или кружиться в вальсе в наряде царицы Натальи Кирилловны — нелепо и оскорбительно»[85].

Величавая монументальность русского традиционного костюма определяла характер движения, особенности бытовой пластики. Образ жизни, ориентированный на общеевропейский стиль, исключал традиционные формы костюма, делал их неприемлемыми в повседневном городском быту.

В этом смысле интересны воспоминания П.А.Вяземского о князе Козловском: «Был маскарад в Аничковом дворце. В числе приглашенных и участников находился и Козловский... Главным впечатлением из него вынес он, что преобразования Петра Великого, даже в отношении к одежде, были благотворны и необходимы. И вот на чем он свое заключение основывал: двое из лиц высокопоставленных были наряжены русскими боярами. Они так плотно вошли в свою роль и в свое платье, что бессознательно и невольно клали земные поклоны. При появлении государя они для соблюдения верности в местных и современных красках повалились в ноги императору. Государю, казалось, это было неприятно, а Козловского, воспитанного в новейших западных обычаях, это поразило прискорбно и глубоко... "Платья, — говорил он, — не без влияния на нравы. Этим двум господам, — продолжал он, — получившим хорошее воспитание, образованным, никогда не могла бы прийти в голову эта азиатская выходка, если бы они были иначе одеты"»[86].

Нельзя согласиться с Козловским в оценке художественных качеств русского традиционного костюма, сложившегося в стилевом единстве с древнерусским зодчеством, средневековой русской живописью и т.д. Пластические свойства многослойной мужской и женской одежды допетровского времени исключали мелкие, суетливые движения, резкие повороты тела.

К.С.Станиславский писал о постановке трагедии А.К.Толстого «Царь Федор Иоаннович»: «Прежде всего мы принялись за изучение костюмов эпохи царя Федора, так как постановка трагедии А.Толстого стояла у нас на первой очереди. Штамп боярских костюмов был особенно избит. В музейных костюмах есть тонкости в линиях и кройке, которые не улавливают обычные портные, но которые, однако, более всего типичны для эпохи. Чтобы постичь их, нужен художник и артист. Вот этот-то секрет, это „je ne sais quoi" костюма мы и искали тогда»[87].

А.Н. Островский записал в своем дневнике за 1886 год: «Почти весь день на репетиции „Воеводы". Разбирали костюмы, неумение шить русские костюмы; их должны шить портные, которые шьют кучерам»[88].

Женский костюм не составлял исключения на русской сцене. Сарафаны и летники боярышень, праздничные народные костюмы крестьянок несли на себе тот же штамп императорской сцены, который всегда стремились преодолеть лучшие деятели русского театра — исполнители, режиссеры, художники.

В допетровскую эпоху сарафан, особенно шелковый, указывал на знатное происхождение женщины. Понёва же говорила о том, что перед нами крестьянка.

Упоминание о поневе можно найти во многих драматургических произведениях прошлого века. «Устинья Наумовна: Да и матушка-то Аграфена Кондратьевна чуть-чуть не паневница — из Преображенского взята. А нажили капитал да в купцы вылезли, так и дочка в прынцессы норовит. А все денежки» (А.Н.Островский. «Свои люди — сочтемся»).

Понева (панева) — один из древнейших элементов русского национального костюма замужних женщин, своеобразная предшественница юбки — носилась на поясе, в отличие от сарафана — наплечной одежды. В XIX веке понева (именно такое написание принято в современной этнографической литературе) была распространена не только в южнорусских губерниях: Орловской, Курской, Воронежской, Рязанской и Тамбовской, но и в центральных: Тульской, Московской и Калужской. Домотканые материи для понев украшались орнаментом в виде полос и клеток. В каждой местности понева имела свои орнаментальные, колористические и конструктивные особенности.

Поневница — носящая поневу, или, иными словами, крестьянка. В городской среде это слово указывало на бедность, необразованность, забитость, так как именно крестьянское население России сохраняло традиционные формы одежды не только из-за приверженности старинным обычаям, но и из-за отсутствия средств на фабричные изделия и ткани. Даже среди дворовых сменить сарафан на поневу считалось большим несчастьем: «В по-не-ве буду ходить... — всхлипывала в ответ Матрешка. — Что ж, что в поневе! И все бабы так ходят. Будешь баба, по-бабьему и одеваться будешь» (М.Е.Салтыков-Щедрин. «Пошехонская старина»).

Сарафаны, обязательные для придворных дам, шили из бархата, шелка или парчи в зависимости от ранга дамы. Настоящая народная одежда, разумеется, была совсем иной. Праздничная украшалась вышивкой, галунами, самодельными кружевами, обшивалась пуговицами. А вот повседневные сарафаны шили из кумача или китайки, поскони или пестряди.

 

Сюртук

Сюртук (сертук) — часть мужского костюма, появившаяся в России в первые десятилетия XIX века. Слово произошло от французского surtout — поверх всего (существовал одновременно и термин paletot). Поначалу сюртук действительно был одеждой, предназначенной для улицы. В повести Гоголя «Невский проспект» встречаем: «Один показывает щегольский сюртук с лучшим бобром, другой — греческий прекрасный нос...»

В отличие от фрака, сюртук имел полы и довольно высокую застежку. Длина сюртука и место талии — выше или ниже естественной линии — определялись модой. От модного силуэта зависела форма рукава — плечо с буфами или без, рукав обужен книзу или имеет раструб и т.д.

В начале XIX века, когда фрак считался только официальной одеждой, в гости можно было приходить лишь в сюртуке. Д.Н.Свербеев сообщает: «Выходя в часу третьем из канцелярии, я заехал домой, чтобы надеть сюртук (на службе бывали мы всегда во фраках)»[89].

Несколько позднее ситуация изменилась и сюртук означал неофициальную одежду, принятую среди близких людей, поэтому в гости, на званый обед следовало надевать фрак. А.О.Смирнова-Россет вспоминает о В.А.Жуковском: «Шутки Жуковского были детские и всегда повторялись: он ими очень сам тешился. Одну зиму он назначил обедать у меня по средам и приезжал в сюртуке; но один раз случилось, что другие (например, дипломаты) были во фраках; и ему и нам становилось неловко. На следующую среду он пришел в сюртуке, за ним человек нес развернутый фрак. "Вот я приехал во фраке, а теперь, братец Григорий, — сказал он человеку, — уложи его хорошенько"»[90].

К концу 30-х — началу 40-х годов, когда постепенно стало распространяться пальто, и как вид мужской одежды, и как термин, сюртук часто называли «пальто». Именно в таком смысле упоминает пальто А.И.Герцен в «Былом и думах», когда говорит о «берлинском пальто» Т.Н.Грановского, то есть о сюртуке: «Он носил тогда длинные волосы и какого-то особенного покроя синий берлинский пальто с бархатными отворотами и суконными застежками».

Постепенно укорачиваясь, сюртук превратился в прообраз современного пиджака. Этот процесс активизировался уже в середине XIX века. По мере того как фрак становился только бальной одеждой, сюртук сделался форменным костюмом. Ряд указов начиная с 1834 года определяли тип ткани и использование отделки для мундирных сюртуков различных чинов и ведомств. «На старичке был опрятный серый сюртук с большими перламутровыми пуговицами; розовый галстук, до половины скрытый отложным воротничком белой рубашки, свободно обхватывал его шею; на ногах у него красовались штиблеты, приятно пестрели клетки его шотландских панталон, и вообще он весь производил впечатление приятное» (И.С.Тургенев. «Затишье»). Форменные сюртуки носили вплоть до конца столетия, но в повседневной жизни от них отказывались по мере распространения пиджака. Пожилые, степенные люди и в ХIХ веке оставались верны моде своей молодости. Поэтому в сюртуках ходили пожилые люди.

Долгое время было принято застегивать сюртук на все пуговицы. В середине века эта манера выглядела старомодной. Но именно в таком сюртуке играл Н.И.Музиль Нарокова в «Талантах и поклонниках» Островского: «Одет он был в опрятный, но уже поношенный сюртук, застегнутый по старинному обычаю на все пуговицы. Держался с достоинством, независимо»[91].

Сюртуки шили из самых разнообразных тканей, например талона. Из талона был сюртук Манилова: «Подъезжая ко двору, Чичиков заметил на крыльце самого хозяина, который стоял в зеленом шалоновом сюртуке, приставив руку ко лбу в виде зонтика над глазами, чтобы " рассмотреть получше подъезжавший экипаж».

Шалон — легкая шерстяная ткань, выработанная как двухсторонняя саржа, то есть на обеих сторонах материи образован тканый орнамент в виде диагональных полос — разницы между изнаночной и лицевой стороной нет. Название связано с первоначальным местом производства — Chalon-sur-Marne (Франция).

Если во второй половине XIX века шалон вышел из моды, то ткань под названием «камлот», появившаяся с талоном практически одновременно, пользовалась популярностью очень долго. Вероятно, это связано с разнообразием сортов камлота, пригодных и для женской, и для мужской одежды. Пыляев, например, упоминает ткань зуф: «Для мужских одежд людей среднего достатка употребляется материя зуф — род камлота»[92].

А вот в повести А.Ф.Вельтмана «Сердце и думка» речь идет о женской одежде из камлота: «Она была в камлотовом старом капоте, купавинское изношенное покрывало слетело с ее головы, распущенные волоса раскинулись по плечам».

Камлот — шерстяная, а в XIX веке и хлопчатобумажная ткань. Дорогие сорта камлота ткали из верблюжьей или ангорской шерсти с примесью шелка, сочетание которых давало рыхлое, мягкое полотно.

«Московский телеграф» сообщал своим читателям, что «в деревне дозволяется мущине ехать в гости к соседям в мериносовом или камлотовом сертуке. Кажется, это происходит от сильных жаров»[93].

Более дешевые сорта камлота изготавливались из хлопчатобумажного волокна. Причем основа натягивалась в две нити обязательно черного цвета, а уток был контрастного тона, так что название «камлот» предполагает только пестро-темную окраску материи.

Сведения о происхождении названия ткани камлот противоречивы. Одни источники связывают его с арабским названием сорта верблюжьей шерсти[94], другие — с рекой Камлот в Шотландии, где был знаменитый центр по производству шерстяных тканей[95].

В произведениях первой половины ХIX столетия камлот так широко упоминается многими русскими писателями, что можно судить о степени его распространения. У Гоголя камлот встречается особенно часто. Например: «Афанасий Иванович был высокого роста, ходил всегда в бараньем тулупчике, покрытом камлотом, сидел согнувшись и почти всегда улыбался, хотя бы рассказывал или просто слушал» («Старосветские помещики»).

Большей частью камлот был тканью бедных людей. В повести Вельтмана он соседствует с купавинским покрывалом. Другой тканью — спутником строжайшей экономии — был казинет.

«— Что ж, буду в Воронеже, — в Воронеже и куплю. Надо бы тово... списочек эдакий составить.

— Да вот на панталончики ребятам...

— И на панталончики куплю.

— Мне, маменька, плисовые, — вдруг сказал Алешка, — а то у кучерова Миколки плисовые, а у меня казинетовые. Меня Миколка дражнит все»

(А.И. Эртель. «Гарденины, их дворня, приверженцы и враги»).

Казинет — хлопчатобумажная или шерстяная одноцветная ткань саржевого переплетения. Казинет из шерстяной пряжи был тканью для форменной одежды низших гражданских чинов, поэтому с ним всегда связывалось представление о невысоком общественном положении. Как средство социальной характеристики, знак принадлежности к малоимущим людям казинет встречается у М.Е. Салтыкова-Щедрина, Л.Н. Толстого.

Нужно отметить, что после 1850 года зеленый шалоновый, вишневый суконный сюртуки были уже невозможны. Мужская одежда перестала быть цветной. Вот что об этом писали на исходе ХIX века: «Вместе с карнавалом 1850 года исчезли последние цветные мужские костюмы; с этого времени воцарилось монотонное однообразие, и некрасивые черные фраки и сюртуки царствуют до сих пор»[96].

Для мужской одежды второй половины ХIX столетия характерны черные, серые, золотисто-бежевые и серебристо-серые оттенки, как правило одноцветные, а чуть позднее появились ткани с мелким темным цветным рубчиком или полоской.

Костюмы, предназначенные для лета, шили чаще всего из коломянки. В середине века это были сюртуки, позднее пиджаки или пиджачные пары, то есть костюм в современном понимании этого слова.

Коломянка — в литературе встречаются названия: «каламянка», «коломенка», «коломенок» (Ф.М.Достоевский, И.С.Тургенев, А.П.Чехов).

В.И.Даль толкует «коломянку или коломенок» как «полосатую, пеструю шерстяную домотканину на паневы, запасли»[97].

Однако в художественной литературе у писателей второй половины XIX века речь идет о другой ткани, одноцветной, из чисто льняной пряжи либо с добавлением пеньки для более дешевых сортов коломянки. Это ткань полотняного переплетения, которую производили как фабричным способом, так и в домашних условиях, на ручных станках. Выработанная из чисто льняной пряжи коломянка ценилась дорого. Достоевский писал: «Особенно сбивает с толку наружность: одет широко, и портной у него был очевидно хороший; если летом, то непременно по-летнему, в коломянке, в гетрах и летней шляпе» («Маленькие картинки»).

Чехов имел в виду ткань другого качества, попроще: «...Павел Матвеевич Зайкин, член окружного суда, высокий сутуловатый человек, в дешевой коломенке и с кокардой на полинялой фуражке» («Лишние люди»).

Коломянка использовалась и для изготовления формы морских офицеров, так как обычно была светлых тонов.

Пальто из коломянки, упомянутое в романе Тургенева «Рудин», вероятнее всего, сюртучного покроя — на это указывает время написания романа — 1856 год: «...как вдруг из-за угла избушки выехал на низеньких беговых дрожках человек лет тридцати, в старом пальто из серой коломянки и такой же фуражке».

 

Тaльма

Тальма — накидка без рукавов, которую в первой половине ХIХ века носили мужчины, а начиная с 70-х годов — только женщины. Мужские тальмы шили из сукон и шерстяных тканей, женские были и тканые, и кружевные, и меховые. Название связано с именем знаменитого французского актера Франсуа-Жозефа Тальма (1763 — 1826), хорошо известного в России. Сохранились сведения о том, что дядя Пушкина — Василий Львович — брал у Тальма уроки декламации. Русские газеты и журналы того времени откликнулись пространными статьями на смерть знаменитого артиста, популярного среди публики не только игрой, но и реформой театрального костюма, оказавшего заметное влияние на моду того времени. Тальма по праву считается подлинным реформатором сцены, но он не был первым французским актером, пытавшимся разрушить каноны театральной эстетики своего времени в области сценического костюма.

Традиционно все пьесы, независимо от античной или восточной тематики, обозначенной, как правило, именами сценических героев, игрались в принятых при французском дворе модных костюмах и париках. Это означает, что роль античного героя могла исполняться в узорчатом камзоле с плеча правящего монарха (подарки такого рода считались знаками высочайшего благоволения). Первым актером «Комеди Франсез», решившимся преодолеть стереотипы театральной эстетики, был Лекен (1729 — 1778). Он дебютировал на профессиональной сцене в 1750 году, а начал приобщаться к театру в домашних спектаклях Вольтера, которого считал своим учителем. Был замечен публикой и получил место в придворном театре. В 1755 году в спектакле по пьесе Вольтера «Китайский сирота» он исполнял роль Чингисхана. К большому изумлению зрителей, Лекен появился на сцене не в придворном платье и парике, а в довольно приблизительном восточном одеянии, имевшем мало общего с исторически достоверным костюмом времени Чингисхана, но все-таки дававшем указание на время и место действия пьесы, — в отличие от принятого условного зрелища. Союзницей Лекена стала актриса Клерон (1723 — 1803).

И все же это был индивидуальный опыт двух актеров, не получивший признания у других членов труппы. Тальма достиг гораздо большего. Он не только всерьез изучал по музейным собраниям Парижа костюм античного времени, запечатленный в скульптуре, не только пользовался советами и помощью своего друга художника Луи Давида, но сумел убедить в необходимости этих новшеств и других актеров. По-настоящему это удалось Тальма не в «Комеди Франсез», а в Новом театре на улице Ришелье, куда перешла группа актеров, выделившаяся из старой труппы. Костюм, помогавший индивидуализировать облик героя, сделавший его более жизненным, помогал актеру и влиял на формирование нового отношения к сценическому движению и речи.

Свой первый эксперимент Тальма осуществил в 1789 году: «Когда Тальма поручили сыграть в „Бруте" Вольтера незначительную роль трибуна Прокула, молодой актер решил показать римлянина возможно естественнее и проще... Тальма надел полотняную тогу, сшитую по античному образцу: обнаженные руки и ноги, римская обувь, отсутствие пудреного парика — все это выглядело необычно... Луиза Конти, всплеснув руками, воскликнула: как он смешон! Ведь он выглядит как античная статуя.

Лучшей похвалы Тальма не мог ожидать. Вместо ответа он показал товарищам набросок костюма, сделанный для него Луи Давидом»[98].

В 1791 году Тальма вновь выступил в спектакле «Брут», но уже в роли Тита. Театральный парикмахер Дюплен причесал Тальма, взяв за образец римский скульптурный портрет. Прическа имела успех у публики и вошла в моду под названием á lа Титус; позднее появилась стрижка á lа Каракалла и др., причем от длинных волос прежде всего отказались женщины.

Так как всеобщее увлечение античностью нагляднее всего выразилось в театре той поры, неудивительно, что сценические костюмы Тальма и его труппы вошли в моду. Наиболее страстной поклонницей античной моды была госпожа Тальен, урожденная Терезия Кабрюс (1773 — 1835), получившая прозвище Богоматерь Термидора, которое вошло во французские энциклопедические словари. Не только современники, но и современницы находили ее более красивой, нежели Капитолийская Венера. В истории костюма госпожа Тальен известна не только тем, что ее облик явился своеобразным символом эпохи, но и тем, что она довела увлечение античностью до так называемой «нагой» моды, известной в Европе под названием «соваж». Возможно, что и здесь не обошлось без театрального влияния, поскольку пьеса по повести Вольтера «Простодушный» была хорошо известна и «соваж» — дикий — применительно к человеку означало представителя нецивилизованного народа, не придерживающегося европейских представлений о костюме и связанных с ним приличий, иными словами — раздетого, голого.

Живопись того времени дает представление о степени обнаженности посетительниц салона госпожи Тальен. Парижане не одобряли причуд светских дам времен Директории, и они подвергались оскорблениям со стороны простых граждан как нарушители нравственных устоев.

В истории костюма память о Тальма осталась не только в названии накидки из ткани, кружев или меха, но и в различных отделках, деталях мужского и женского костюма. В 1826 году (год смерти великого трагика) «Московский телеграф» сообщал своим читателям: «Дамы носят манжеты á la Talma — сии манжеты из двух рядов складочек — одного белого, другого черного и не спускаются на пальцы, но подняты в другую сторону»[99].

Возможно, что тальма-накидка стала принадлежностью женского гардероба к 1870-м годам. Именно к этому времени относятся упоминания о женской тальме в журналах. Например, в 1863 году журнал «Модный магазин» поместил объявление поставщицы мехов ко двору великой княгини Александры Иосифовны — Ольги Ивановны Белкиной — о том, что «из лучшего натурального сибирского соболя полная и большая тальма стоит от 700 до 1700 рублей серебром»[100].

Первые женские тальмы, по-видимому, были довольно длинными, достигали колен, как и мужские. Позднее, с 70-х годов ХIХ века, они укорачиваются, опускаются чуть ниже талии. К такому выводу можно прийти, сопоставляя рисунки в журналах 60-х и 70-х годов.

Говоря о тальме как о сценическом костюме, интересно вспомнить исполнение роли Нины Заречной В.Ф. Комиссаржевской. В четвертом действии «Чайки» после слов Треплева: «Нина! Нина! То вы... вы.. Я точно предчувствовал, весь день душа моя томилась ужасно» — идет ремарка: «Снимает с нее шляпу и тальму». А.Я.Бруштейн в «Страницах прошлого» пишет, что Комиссаржевская совсем иначе играла эту сцену: «Она приходила, закутавшись в темный платок (кстати, нарушая этим — и правильно нарушая — ремарку Чехова о том, что Нина в тальме и шляпке: разве можно бродить с самого утра до глубокой ночи по пустым осенним полям и лугам, плакать на берегу „колдовского озера" — в шляпке?)»[101].

Мы знаем о творческом методе А.П.Чехова гораздо больше, чем об этом знали актриса и мемуаристка, поскольку публикации записных книжек, черновых набросков и воспоминаний о писателе были осуществлены позднее. Чехов избегал многословности, тщательно отбирал важные для него детали, прежде всего с точки зрения психологической достоверности.

Вот что рассказывает Станиславский, исполнявший роль Тригорина в «Чайке»:

«На показном спектакле Антон Павлович, по-видимому, избегал меня. Я ждал его в уборной, но он не пришел. Дурной знак! Нечего делать, я сам пошел к нему.

„Поругайте меня, Антон Павлович", — просил я его.

„Чудесно же, послушайте, чудесно! Только надо дырявые башмаки и брюки в клетку".

Больше я не мог ничего от него добиться. Что это? Нежелание высказать свое мнение, шутка, чтобы отвязаться, насмешка?.. Как же так: Тригорин, модный писатель, любимец женщин, — и вдруг брюки в клетку и рваные башмаки. Я же, как раз наоборот, надевал для роли самый элегантный костюм: белые брюки, туфли, белый жилет, белую шляпу и делал красивый грим.

Прошел год или больше. Я снова играл роль Тригорина в „Чайке" — и вдруг, во время одного из спектаклей меня осенило:

„Конечно, именно дырявые башмаки и клетчатые брюки, и вовсе не красавчик! В этом-то и драма, что для молоденьких девушек важно, чтоб человек был писателем, печатал трогательные повести, — тогда Нины Заречные, одна за другой, будут бросаться ему на шею, не замечая того, что он и не значителен как человек, и некрасив, и в клетчатых брюках, и в дырявых башмаках"»[102].

Тальма была для Чехова определенным психологическим знаком, отражавшим внутреннее состояние героини, ее изменившийся характер. Чехову принадлежит высказывание: «Для того чтобы подчеркнуть бедность просительницы, не нужно тратить много слов, не нужно говорить о ее жалком несчастном виде, а следует только вскользь сказать, что она была в рыжей тальме»[103].

В словосочетании «рыжая тальма» содержится особый смысл. В иерархии моды того времени тальма считалась более престижной, значительной, нежели близкая ей по крою ротонда. Ставшая рыжей, то есть изменившая свой цвет от времени, тальма превращается в деталь, обозначающую сложный спектр переживаний — ничем не прикрытая бедность, но и стремление сохранить достоинство, демонстрация того, что «бедная просительница» сохраняет внутренние связи с внешним миром, той средой, к которой принадлежала раньше.

Есть все основания считать, что шляпка и тальма Нины Заречной не были случайно обозначены Чеховым, — в этих деталях скрывался намек на новые черты характера, появившиеся у Нины после всего пережитого, отчасти и на ее будущее — готовность выстоять на выбранном пути.

Однако отказ Комиссаржевскои следовать ремарке драматурга возник также не случайно. Можно предположить, что это следствие жизненного опыта актрисы в восприятии современного ей костюма. Такой опыт накапливается бессознательно. Платок не скрывает лица, а шляпка с густой и низко опущенной вуалью не позволяет разглядеть ни одной черты. И все же в платке действительно можно остаться неузнанной теми, от кого хотела бы спрятаться Нина Заречная. Платок и тальма со шляпкой — два разных социальных знака. В женщину, покрытую платком, никто не стал бы вглядываться, так как платок носили только простолюдинки, женщины другого круга, а шляпа и тальма обратили бы на себя внимание тех людей, встречи с которыми избегает Комиссаржевская — Нина.

 

Туника

Само название этого покроя платья вызывает в памяти античную трагедию, и действительно туника вошла в моду в связи с теми реформами в театральном костюме, которые осуществил Ф.-Ж.Тальма. В самом конце XVIII века античная мода проникла и в Россию. Ее распространению способствовала французская художница Л.-Е.Виже-Лебрен, работавшая в России с 1795 по 1801 год. Вот что она записала в своих дневниках о времени пребывания в России: «Почти все молодые женщины были замечательной красоты. Они большей частью были одеты в тот античный костюм, мысль о котором я подала великой княгине Елизавете Алексеевне для придворного бала: все они были в туниках из кашемира, обшитых золотою бахромой; чудесные бриллианты схватывали короткие приподнятые рукава, а прическа на всех была греческая, украшенная по большей части повязками, усыпанными бриллиантами»[104].

Покрой туники начала XIX века максимально приближался к античным образцам, воспроизводя театральный костюм того времени: «На балах появляются уже много в коротких платьях; и даже иногда (чтоб как можно более подделаться под театральный костюм) легкое сие одеяние разрезывается на боку»[105].

Подражание музейным античным образцам было так велико, что современники отмечали: «Если бы не мундиры и фраки, то на балы можно было бы тогда глядеть как на древние барельефы и на этрусские вазы. И право, было не дурно: на молодых женщинах и девицах все было так чисто, просто и свежо... не страшась ужасов зимы, они были в полупрозрачных платьях, кои плотно охватывали гибкий стан и верно обрисовывали прелестные формы; поистине казалось, что легкокрылые Психеи порхают на паркете. Но каково было дородным женщинам? Им не так выгодно было выказывать формы; ну что ж, и они из русских Матрен перешли в римские матроны»[106].

Белые полупрозрачные легкие ткани совсем не скрывали фигуры. Этот период в истории костюма получил даже название «нагая мода». Идеально сложенные женщины подхватили эту моду первыми — г-жа Тальен в Париже и леди Шарлотта Кэмбэл в Лондоне. Но и менее красивые дамы не отказались от возможности показать себя. Э.Фукс пишет: «Искусственная, возможно точно воспроизведенная грудь была, естественно, для многих женщин необходимым реквизитом при такой моде. Она и была изобретена в эту эпоху и всюду скоро вошла в употребление. Сначала она делалась из воску, потом из кожи телесного цвета с нарисованными жилками. Особая пружина позволяла ей ритмически вздыматься и опускаться. Подобные шедевры, воспроизводившие иллюзию настоящего бюста, были в большом спросе и оплачивались очень дорого»[107].

Прически и украшения соответствовали античному стилю. Обувью служили матерчатые туфли без каблука с лентами-ремешками, уподобленные греческим сандалиям. На придворных балах в присутствии членов императорской фамилии нужно было носить бриллианты, а во всех других случаях предпочитали резные камни, получившие название «антик». «Настька, сбегай к помощнице да попроси серег с антиком надеть только на вечер», — читаем в «Сердце и думке» Вельтмана.

Уже упоминавшийся Вигель сообщал: «Бриллианты, коими наши дамы были так богаты, все попрятаны и предоставлены для ношения царской фамилии и купчихам. За неимоверную цену стали доставать резные камни, оправлять золотом и вставлять в браслеты и ожерелья. Это было гораздо античнее»[108].

Как только этот процесс замены драгоценных камней и металлов на «античные» изделия начался в России, он вызвал бурю негодования и нашел свое отражение на страницах сатирических памфлетов. В одном из них «корреспондентами» были предметы дамского туалета. Вот что писали «золотые цепочки с эмалью к Моде»: «...заставили верить будто сталь лучше золота и будто сия же сталь и дороже золота. Можно сказать, что философический камень ныне сыскан, ибо сталь учинилась золотом щегольского света, а при том выдумщики сего железного золота могут переманивать в свой карман подлинное и настоящее золото»[109].

Негодование по поводу «античных» украшений было высказано задолго до торжества идей Тальма. Это не случайно: «Ведь и в Париже революционный костюм, костюм, подражавший греческому, появился не сразу готовым, как Минерва из головы Юпитера, а существовал задолго до революции, в продолжение всего того времени, когда буржуазные идеи революции подтачивали старый общественный строй. Даже настоящий революционный костюм, греческая одежда, встречается уже задолго до революции, правда не как всеобщая мода, а только у некоторых лиц, предвосхитивших ее», — писал Э.Фукс. Далее он приводит рассказ графа Тилли о даме, подробно описавшей свой костюм по просьбе графа еще в 1785 году: «Вместо платья она носила длинную белую тунику, подвязанную под грудью розовой лентой. Весь головной убор состоял из цветка в волосах»[110]. В России конца XVIII века тоже появились женщины, предпочитавшие спокойную светлую одежду без излишеств, отказавшиеся от сложных париков на голове, о чем свидетельствуют портреты того времени.

Однако период увлечения музейной античностью был недолгим. Античная тема звучала в рекомендациях обзоров моды на страницах газет и журналов. Обратившись к названию модного туалета или прически, можно уловить ход мыслей тогдашних портных. Вот, например, платье по-гречески, или «ниоба»: «...у них корсаж спереди образовывал род висячего кошелька подле шеи. Ныне дают такое название платьям со складками вокруг всей нижней части талии. Складки круглые или плоские, все равно, так же как и форма корсажа»[111]. «Кошелек» в подлинно греческом платье означал строгое следование античному крою, при котором ткань туники на груди свободно падает горизонтальными складками, закрепленная лишь на плечах. В отличие от туники начала века, платья 20-х годов минувшего столетия имели много подкройных деталей, плотно охватывали верхнюю часть фигуры, поэтому-то так трудно увидеть отголоски древности в фасонах «Московского телеграфа». Название платья «ниоба» вызывает в памяти не самые радостные страницы древних мифов — ведь несчастная дочь Тантала Ниоба, или Ниобея, окаменела от горя, лишившись своих детей.

Таким же своеобразным пониманием древности отличалось платье «диана»: «Корсаж сих платьев делается так, что правое плечо закрыто, а левое почти открыто»[112].

Пояса платьев (в то время они чаще всего были ткаными) не избежали воздействия античных мифов. «Пояс á la Psyche есть лента с бабочками, вокруг талии, без висячих концов»[113].

Период борьбы Греции за независимость от турков занимал русское общество, найдя отражение и в модном лексиконе — в цветах (см. «Наваринский»), в деталях одежды, прическах и т.д. «Греческими лентами называют ленты из атласистого газа, розовые, белые, зеленые или желтые, на которых вытеснены кресты и ветки миртовые и оливковые»[114]. Эти ленты довольно долго сохранялись в моде — их изображение было помещено в «Московском телеграфе» через год после подробного описания. Для моды того времени, когда изменения объявлялись чуть ли не еженедельно, год очень большой срок.

Гораздо важнее для современной сцены, что одновременно были заимствованы у древности и некоторые подробности быта. Знаменитые греческие прически, тяжелые узлы волос, знакомые многим по воспроизведениям античной скульптуры, делались из накладных волос. Фенакея — накладка древних гречанок — не осталась незамеченной служителями моды. Даже в тех случаях, когда речь шла о прическе не греческой формы, а изобретения французского или английского парикмахера, накладные волосы применялись практически всеми. Вот что можно прочесть в газетах: «Все почти накладные волосы... Дамы снимают их вместе с шляпами»[115]. Это означает, что роскошные локоны, спускающиеся к плечам из-под изящных чепцов и шляпок, запечатленные на многих портретах, исчезали, едва их владелица оказывалась дома, вдали от посторонних глаз. Этот прием позволяет актрисам подчеркнуть некоторые стороны характера персонажа в комедии, водевиле и других подобных жанрах.

Как можно было сделать греческую прическу, если при этом полагалось быть без шляпы? «Многие дамы убирают волосы на греческий манер, когда едут в духовные концерты. Греческая уборка головы состоит в том, что кроме буклей на висках, волосы гладко собираются в пук на теме, обвивают пук их сряду несколько раз косами, из середины которых развеваются вверху концы волосов, завитых в множество буклей. На переди головы и над висками бывает при этом гирлянда цветов»[116].

В 30-е годы, после триумфа живописного полотна К.П.Брюллова «Последний день Помпеи», в России началось новое увлечение античными древностями. Стали носить мозаичные пряжки на поясах и украшать каминные доски и столики археологической керамикой и бронзой. Как писали в газетах: «Развалины Италии доставляют замечательные украшения для наших гостиных»[117].

В 60-е годы античность вернулась лишь в прически, под влиянием альбома молодого архитектора Анри Монто, обратившегося к греческой скульптуре. Их названия говорят сами за себя: «сафо», «дорическая», «ионическая», «афинская» и т.д. Их всегда делали из длинных волос с разнообразными пучками — стриженые волосы начала ХIX века не возвращались очень долго.

Об античной моде начала века с ее достоверностью вспомнили только много лет спустя. В 800-х годах античные туники отделывались «каймами греческого узора, лотосами или с меховой опушкой. Последние назывались tunige á la Russe, т.е. в русском стиле»[118]. Близкая по крою, материалу и отделке туника в русском стиле появилась вновь в работах французского модельера П.Пуаре (1879 — 1944) и русской художницы Н.П.Ламановой (1861 — 1941).

Хотя умение носить античный костюм на сцене высоко ценилось и во второй половине ХIХ века (о Саре Бернар, например, писали, что «в движениях ее тела пеплум словно мрамор под резцом скульптора: с каждой складки можно писать картину»), от строгого следования музейным образцам любой эпохи все-таки отказались. Критика неблагосклонно отзывалась об иллюзорно точных исторических костюмах: «Скорее всего, они составлялись по отдельным изданиям Археологической комиссии, собранию Ровинского и пр.»[119].

Через период увлечения «ученым» костюмом прошел К.С.Станиславский, но после постановки пьесы «Царь Федор Иоаннович» верность стилю начал ценить выше точности в отдельных деталях: «На сцене нет нужды делать роскошную обстановку от первой вещи до последней. Нужны пятна — и вот эти-то пятна будущей постановки я и приобрел в ту счастливую поездку.

Тем временем наши импровизированные костюмерши очень навострились в передаче блеклого старинного тона костюмов и вышивок. На сцене не все то золото, что блестит, и точно так же далеко не все то, что блестит, кажется золотом. Мы научились приспособляться к сценическим условиям и выдавать за золото, за камни и другие богатства простые пуговицы, раковины, камни, особым образом отшлифованные и приготовленные, сургуч, простую веревку, которая по нашему способу закручивалась и подкрашивалась, чтоб передать мелкую вышивку жемчугом и перламутром. Мои покупки дали новые мысли, и в скором времени мы уже стали рядом с музейной вещью пришивать на костюм подделку. Работа закипела»[120].

 

Турнюр

В первой половине XIX века в произведениях русских писателей часто встречается слово «торнюра», производное от французского tournure, означавшего манеру держаться. В таком значении это слово употребляется в повести Гоголя «Невский проспект»: «На этом Пирогов очень много основывал свою надежду: во-первых, это уже доставляло ей удовольствие, во-вторых, это могло показать его торнюру, ловкость...»

Но уже в 1856 году, в самый напряженный момент борьбы с кринолинами, в печати появилось следующее сообщение: «Из Парижа пишут, что вследствие падения кринолина там явились новые юбки под названием jupon-tournure-imperiale, но, не зная обстоятельств дела, я ограничусь на этот раз простым извещением»[121].

Кринолин продержался еще несколько лет, но слово «турнюр» в ином, не гоголевском, значении уже было произнесено. Чтобы понять смысл сказанного обозревателем модных новинок журнала «Мода», придется обратиться вновь к «Иллюстрированной истории нравов» и прочитать о том, как мог соединяться в едином наряде турнюр с кринолином: «Для этой цели сначала изобрели украшение из лент, материи, пестрых бантов, розеток и т.д., прикрепляемое на соответствующем месте, а потом так называемый Cul de Paris и так называемый турнюр»[122].

Происхождение слова «турнюр» мы уже знаем, и оно не может оскорбить ничей слух, а вот Cul de Paris звучит довольно грубо, и придется отступить от буквального перевода и назвать это сооружение «задок Парижа».

Только в 1870 году турнюр — специальное приспособление в виде ватной подушечки или конструкции из жесткой простеганной либо туго накрахмаленной ткани, размещавшееся на спине ниже талии, — абсолютно изменив женский силуэт, вошел в моду. Турнюры достигали иногда огромных размеров. «Мода вообще капризна и причудлива. Мы не удивимся, если дамы начнут носить лошадиные хвосты на шляпах и буферные фонари вместо брошек. Нас не удивят даже турнюры, в которые „для безопасности" мужья и любовники будут сажать цепных собак (а такие турнюры будут. Их на днях предложил в каком-то дамском обществе часовщик Ч.)», — писал А.П.Чехов в «Осколках московской жизни».

Платье с турнюром требует особой походки — ведь колени туго стянуты передним полотнищем юбки, а для того чтобы сесть в кресло, нужно точно рассчитать движение, иначе невозможно сохранить отделку турнюра не измятой. Для этого дама садилась лишь на краешек стула или боком, особенно прямо держала спину, но не выглядела бедной родственницей, так как турнюр заполнял собой пространство от края сиденья до спинки стула или кресла.

Время появления турнюра в модном женском гардеробе — 1870 год — не вызывает разночтений в научной литературе, так как это нововведение связано с именем конкретного художника — Чарльза Ф.Ворта. И первое название jupon-tournure-imperiale прямо указывает на то, что источником идеи турнюра явился костюм XVIII века — придворный стиль Марии-Антуанетты. А вот время исчезновения турнюра обозначается довольно расплывчато — конец 80-х — начало 90-х годов ХIX века.

Для России, вероятнее всего, это был 1889 год. Именно тогда появилась в печати заметка следующего содержания: «В настоящее время наши модницы разделились на два лагеря и ведут между собой жестокую борьбу относительно турнюров.

Одни совсем перестали носить турнюр, а другие все еще не могут решиться бросить его. Самые элегантнейшие женщины, следующие в точности за модой, и те, которые любят все оригинальное, а также многие женщины небольшого роста носят совершенно прямые юбки безо всяких турнюров.

Но другие, которые не любят слишком резких переходов, остаются пока еще верны маленьким турнюрам и некоторым драпировкам»[123].

В быту, в разговорной речи у турнюра было много названий. Одно из них — фру-фру — мы можем найти у Достоевского в «Подростке»: «Они сзади себе открыто фру-фру подкладывают, чтоб показать, что бельфам: открыто!» Речь идет, конечно же, о турнюре, который ко времени публикации «Подростка» был еще новинкой.

Фру-фру — звукосочетание, передающее шуршание шелка, дорогих тканей. Это выражение широко распространилось в середине XIX века и служило также для обозначения роскоши, особого стиля поведения. Вот что писали еще в начале нашего века о фру-фру: «И трудно устоять перед выставленным в окнах магазинов, при виде этих воздушных юбочек, с зубчатыми плиссированными воланами, всевозможных цветов, как то: светло-розовых, зеленых, голубых, белых, лиловых, черных и всевозможных составных цветов; с ними соединен всегда „фру-фру" шумящего шелка, звучащий для элегантной дамы как музыка»[124]. Название «фру-фру» стало популярным благодаря театру.

В октябре 1869 года в Париже в театре «Жимназ» с большим успехом прошла пьеса Людовика Галеви и Анри Мельяка «Фру-фру», главную роль в которой исполняла Сара Бернар. Эта пьеса пользовалась большим успехом и в России. А.Н.Островский упоминает ее в «Талантах и поклонниках»: в ней намеревается выступить главная героиня — Негина. В середине XIX века была популярна песенка: «Frou-frou, Frou-frou par son jupon la femme. Frou-frou, Frou-frou de l'homme trouble l’ame»[125], содержание которой сводится к тому, что шелест женской юбки способен потрясти мужскую душу.

В семье Л.Н.Толстого, как вспоминает И.Л.Толстой[126], была лошадь по кличке Фру-фру. Этим именем Л.Н.Толстой назвал лошадь Вронского в «Анне Карениной», подчеркивая ее особую стать, породистость, а вместе с тем и предрекая ее гибель — судьбу всех Фру-фру. Л.Н.Толстой так описывает лошадь: «Но в ней было качество, заставляющее забывать все недостатки; это качество была кровь, та кровь, которая сказывается, по английскому выражению»?

Известно, что Достоевский внимательно читал роман «Анна Каренина», который начал печататься в 1875 году. В дневнике за 1876 год, полемизируя с критиком Авсеенко, автором романа «Млечный путь», Достоевский записал: «Короче, он пал ниц и обожает перчатки, кареты, духи, помаду, шелковые платья (особенно тот момент, когда дама садится в кресло, а платье зашумит около ее ног и стана)... Я слышал, что этот роман («Млечный путь». — Р.К.) предпринят с тем, чтоб поправить Льва Толстого, который слишком объективно отнесся к высшему свету в своей "Анне Карениной"»[127].

Фру-фру у Достоевского — одновременно и символ фривольности, и, сравнимый с крупом лошади, турнюр. В словарях турнюр толковался следующим образом: «...подушечка еще недавно, согласно моде, служившая для рельефности женской фигуре, но принявшая уродливую форму, часто придавая женскому седалищу неестественно преувеличенные размеры»[128].

Достоевский сознательно искажает значение фру-фру (прекрасно известное читателям того времени, так как в 1871 году пьеса Л.Галеви и А.Мельяка была переведена на русский язык), чтобы выразить отношение к современному костюму не только юного героя романа — Долгорукого, но и свое, авторское.

Много раньше, еще в 1863 году, в «Зимних заметках о летних впечатлениях» Достоевский писал: «...но когда, например, придется заказывать модистке платье, с каким тактом, с каким тонким расчетом и знанием дела они умеют подложить вату в известные места своей очаровательной европейской одежды! Для чего вату? Разумеется для изящества, для эстетики, pour paraitre».

Размышления героя романа «Подросток» о женском костюме сразу заставляют вспомнить не только «Анну Каренину», но и разговор просто приятной дамы и дамы приятной во всех отношениях из «Мертвых душ»: «...юбка вся собирается вокруг, как бывало в старину фижмы, даже сзади немного подкладывают ваты, чтобы была совершенная бельфам». Из воспоминаний М.Г.Савиной мы знаем, что постановка «Фру-фру» на русской сцене требовала от актрисы немалых средств, ведь по ходу спектакля требовалось семь роскошных нарядов, некоторые из которых упоминались в тексте пьесы. Публика была чрезвычайно требовательна к исполнительнице, ожидая от нее строгого следования предписаниям высшего света в выборе туалетов. Мария Гавриловна пишет и о том, что петербургская публика все время сравнивала русских актрис с исполнительницами французской труппы, попрекая соотечественниц отсутствием особого стиля, шика и т.д.[129].

У современного художника по костюмам может появиться желание уравновесить турнюр длинным шлейфом. Это действительно красиво и не противоречит историческим реалиям, но только если действие происходит на балу. Во всех других случаях, особенно в саду или на улице, шлейф приобретает совсем другой смысл: «Платье, волочащееся по тротуару, дает понятие о непорядочности носящей его женщины. Оно должно быть поднято шнурками или аграфами, которым теперь дают предпочтение, так как ими грациозно драпируется материя вокруг юбки»[130].

В начале 60-х годов кринолины еще не исчезли окончательно, поэтому высказывание обозревателя относилось в большей степени к нему, но это правило строго соблюдалось вплоть до конца ХIX века.

 

Тюрлюрлю

Название этого дамского наряда известно каждому, кто знаком с комедией «Горе от ума»: «Наталья Дмитриевна. Нет, если б видели мой тюрлюрлю атласный».

Однако сведения о тюрлюрлю, приводимые в комментариях к изданиям комедии Грибоедова, довольно противоречивы — читателям предлагается толкование этого слова как «женская одежда с рукавами или разновидность манто, салопа» и т.д. Прежде чем мы попытаемся определить, как же выглядел этот тюрлюрлю (на сцене он не должен появляться, но жест, которым Наталья Дмитриевна могла бы показать покрой, может стать штрихом к характеру этой дамы), постараемся определить, какие типы верхней одежды были известны ко времени создания грибоедовскои комедии. Из литературных произведений, написанных в самом начале XIX века, таких, например, как «Модная лавка» И.А.Крылова, или периодических изданий вроде «Московского Меркурия», «Северного Меркурия» и др., мы узнаем, что носили салопы, манто, плащи, рединготы, позднее клоки, ротонды, тальмы.

Посмотрим, как описывали плащи и накидки первой половины ХIХ века различные издания, содержавшие разделы моды.

«Плащами турецкими называются плащи с рукавами. Заметили такой плащ из кашмирской ткани», — сообщал «Московский телеграф»[131].

«Заметить» новый фасон корреспонденту газеты или журнала удавалось обычно в театре. И тогда писали: «Плащ Али-баба, который приложен на картинке к последнему номеру „Молвы", есть, так сказать, тип высочайшего щегольства, коего примеры являются только в первых ложах оперы, на блистательных вечерах, в собраниях самых пышных, где обнаруживается роскошь самая изысканная, утонченная, не виданная в обыкновенных светских собраниях»[132].

Но обозреватели модных новинок не ограничивались восторгами. Описание покроя часто бывало достаточно подробным: «Дамский плащ (манто) из шерстяной материи, с лица похожей на репс, а с изнанки на сукно (такая материя делается в Савоннери и бывает цвета красного, голубого и зеленого), называется плащ-герцогиня (manteaux-duchesse). Воротник, обрезанный полуквадратно, с правой стороны спускается ниже локтя»[133].

Из этого сообщения ясно, что названия трактовались достаточно широко (плащ—манто), и если в тексте или авторских ремарках нет более подробного указания, при оформлении спектакля можно исходить из самого широкого круга прототипов.

И все же определенные устойчивые отличия в течение столетия выработались, поэтому обратимся к некоторым типам верхней женской одежды XIX века, и прежде всего к тюрлюрлю.

Тюрлюрлю — длинная женская накидка без рукавов из шелковой шуршащей ткани. Собственно, «тюрлюрлю» — это звукоподражание, передающее шелест шелка (хлопок и шерсть не имеют таких акустических эффектов). Шумящие платья были в моде еще в конце XVIII века: «...употреблялось проклеенное полотно, называемое „la criarde". Эта ткань шумела страшнейшим образом при малейшем движении»[134].

У Достоевского в романе «Подросток» читаем: «...он только всех слушал, беспрерывно ухмылялся с слюнявым хихиканьем и от времени до времени, но всегда неожиданно производил какой-то звук, вроде: „тюр-люр-лю", а далее Достоевский повторяет еще раз: «Студент ответил мне своим "тюр-люр-лю"».

В комедии Грибоедова упоминаний о костюме и тканях очень немного, а ремарок, посвященных одежде действующих лиц, вообще нет. Однако отношение к костюму прослеживается очень четко. Это проявляется в монологе Чацкого:

 «И нравы, и язык, и старину святую,

И величавую одежду на другую

По шутовскому образцу:

Хвост сзади, спереди какой-то чудный выем,

Рассудку вопреки, наперекор стихиям».

 

Ирония автора сквозит в репликах дам на вечере Фамусова, говорящих о тюрлюрлю и барежевом эшарпе, складках и фасонах.

Обращение к лексикону моды в спорах о важных проблемах духовной жизни 20-х годов ХIХ века не было случайностью, так как в бытовой культуре того времени костюм имел большое значение, был формой проявления оппозиционных настроений, выражения политических симпатий и антипатий. Свойственное эпохе убеждение, что люди «одеваются, как думают», сделало костюм знаком определенной идеологической позиции. У Ф.Ф.Вигеля, к которому восходит это выражение, сказано: «Итак, французы одеваются, как думают; но зачем же другим нациям, особливо же нашей отдаленной России, не понимая значения их нарядов, бессмысленно подражать им, носить на себе их бредни и, так сказать, ливрею»[135].

Эта тенденция ярко проявилась во время привлечения Грибоедова для дачи показаний по делу декабристов. В его следственном деле есть следующий параграф: «В каком смысле и с какой целью вы, между прочим, в беседах с Бестужевым, неравнодушно желали русского платья и свободы книгопечатания?» Для властей отношение к одежде и свободе книгопечатания представлялось одинаково важным. Грибоедов отвечал: «Русского платья желал я потому, что оно красивее и покойнее фраков и мундиров, а вместе с тем полагал, что оно бы снова сблизило нас с простотою отечественных нравов, сердцу моему чрезвычайно любезных»[136].

Мнение Грибоедова совпадает с высказыванием Пестеля, которое хорошо было известно Тайному комитету: «Что касается до красоты одежды, то русское платье может служить тому примером»[137].

Авторское отношение к костюмам его времени и капризам моды четко проявилось в комедии «Горе от ума». Название накидки — тюрлюрлю — избрано как символ легкомыслия и фривольности.

А теперь обратимся к другим видам женской верхней одежды, которые были популярны в минувшем столетии и существовали, за редким исключением, одновременно с тюрлюрлю.

Наибольшую известность получили клок, манто, салоп, ротонда. Обладательницей клока была одна из дам в городе N, описанная Гоголем в «Мертвых душах». Покрой клока близок тюрлюрлю грибоедовской героини — тоже без рукавов и колоколообразной формы. Известен был еще в XVIII веке, прежде всего в Англии, так как самое раннее упоминание о клоке в XIX столетии относится к 1803 году: «Кроме шалей в моде стеганые шелковые клоки, до самых пят, их накидывают на плечи», — писала М.Вильмот своей матери»[138].

«Дамский журнал» сообщал своим читателям, что «плащ, надеваемый для визитов, не должен походить на тот, который предназначен для прогулки, а сей последний весьма различен от щегольского плаща, накидываемого при выходе из итальянской оперы. Многие дамы в театре не снимают плащей, которые для оного делаются с рукавами»[139].

При всей изящности клоков их носили только на улице, и это была безрукавная одежда. Популярность клоков на протяжении первой половины ХIX века была так велика, что одна из петербургских газет поместила в качестве первоапрельской шутки следующую заметку: «На последнем бале в Большой Парижской опере украли более 200 дамских клоков»[140].

Гоголевская просто приятная дама ориентирована на английскую моду не только покроем своей накидки, но и орнаментом — как мы уже знаем, клетчатые ткани вошли в моду в связи с популярностью романов Вальтера Скотта. Разница в крое многочисленных дамских накидок часто бывала столь незначительна, что современник Гоголя — Вельтман — иронизировал над прихотью моды: «...вместо манто клок» («Сердце и думка»).

Также с начала ХIX века был широко распространен салоп, упомянутый еще в комедии И.А.Крылова «Модная лавка»: «Антроп подает салоп. Сумбурова надевает его и завязывает очень медленно». Из ремарки пьесы ясно, что canon того времени не имел сквозной застежки на пуговицах и завязывался лентами, шнурками и т.д.

Салоп — верхняя, как правило, утепленная ватой или мехом женская одежда с длинной пелериной, с широкими рукавами и без рукавов, в виде накидки.

Уже в конце 20-х — начале 30-х годов появилось выражение «салопница» для определения социального положения человека. Именно так назывался очерк нравов, помещенный в 1832 году в одной из столичных газет: «Женский пол сей аристократии разгуливает обыкновенно в старых, некогда черного цвета, а от времени превратившегося в бурый цвет салопах... Эти попрошайки называются салопницы. Они получили прозвище свое от одежды. Этот бурый салоп, ливрея нищеты, есть изображение характера и жизни несчастной»[141].

Как знак бедности, признак обнищавшего человека встречается салоп во многих литературных произведениях. Например: «В углу подле двери сидела старушонка в медных очках, одетая в ветхий драдедамовый салоп, она тяжко вздыхала» (Н.А.Некрасов. «Повесть о бедном Климе»).

Быстро меняющаяся мода объявляла то один, то другой тип верхней одежды самым привлекательным. Так, капоты и рединготы становились домашней одеждой, а клоки и манто, мало отличавшиеся друг от друга конструктивно, вдруг привлекали всеобщее внимание.

С 30-х годов XIX столетия салопы считались немодными и сохранились лишь у бедных чиновниц и их дочерей. Купечество же сознательно сохраняло в своем костюме даже вышедшие из моды, но монументальные формы одежды, что позволяло им внешне отделить себя от разночинной интеллигенции, ориентировавшейся на европейское представление о модной и красивой одежде. Поэтому в купеческой среде салоп сохранялся довольно долго. Так, у Островского в пьесе «Свои люди — сочтемся» читаем: «...нет, не все, ты мне еще салоп на соболях должен».

Уже с начала ХIХ века особый купеческий стиль в манере одеваться был поводом для иронических высказываний: «Пускай тяжелую цветную одежду, кружева, блонды, петинет, розовые гирлянды, розовые и лиловые шелковые материи носят молодые купчихи, а богатые жемчужные убрусы, глазет, штоф, тафту и платки — старые»[142].

Менее известный вид женской одежды — ротонда; обычно упоминания о ней мы находим в литературных произведениях второй половины ХIХ века. Еще в 1863 году о ротонде сообщали как об очень модной одежде, не видя, правда, различия между ней и тальмой. Например, о костюме, рисунок которого был помещен в одном из номеров журнала, говорилось: «Черная суконная тальма, или ротонда»[143].

Вот какое описание ротонды можно встретить в конце XIX века: «Маруся с видом зябкой кошечки куталась в бархатную ротонду с огромным белым пуховым воротником, из-под которого выглядывал маленький, чуть-чуть покрасневший носик и пара темных плутоватых глаз» (С.В.Ковалевская. «Нигилист»).

Речь идет о женской длинной накидке без рукавов, без застежки и с прорезями для рук. Летние ротонды часто имели небольшой стоячий воротничок, а зимние, как в цитированном отрывке, отделывались мехом.

Ротонда стала популярной с 70-х годов XIX века, хотя круглые накидки различной длины были известны с самого начала века (клок). Название этого типа одежды связано с особым типом архитектурного сооружения — ротондой, круглой беседкой, получившей широкое распространение в садово-парковой культуре России.

Вот как вспоминает А.Г.Достоевская события 1877 года: «Когда зашел разговор о фасоне (ротонды только начинали входить в употребление), Федор Михайлович попросил показать новинку и тотчас запротестовал против „нелепой" моды. Когда же приказчик, шутя, сообщил, что ротонду выдумал портной, желавший избавиться от жены, то мой муж объявил: — А я вовсе не хочу избавляться от своей жены, а потому сшейте-ка ей вещь по-старинному, салоп с рукавами![144]»

В современной моде на протяжении всего XX века часто упоминается покрой редингот, а впервые он появился почти триста лет тому назад. Мы можем найти упоминание о рединготе у многих писателей, например у Гоголя: «Все, что вы встретите на Невском проспекте, все исполнено приличия: мужчины в длинных сюртуках, с заложенными в карманы руками, дамы в розовых, белых и бледно-голубых рединготах и шляпках» («Невский проспект»).

Редингот — верхняя полуприлегающая одежда, застегивающаяся на пуговицы, с довольно высокой застежкой. Впервые появилась в Англии около 1725 года как мужской костюм, предназначенный для верховой езды и путешествий. К концу XVIII столетия редингот вошел в обиход у женщин. Некоторые исследователи называют 1785-й, а другие — 1790 год[145].

Мужские рединготы шили из сукон различных цветов, а женщины предпочитали шелк, бархат, атлас. Размеры отворотов, воротника, пуговиц, отделка карманов — целиком зависели от прихотей моды.

«Щеголихи, у которых есть кареты, надевают большие рединготы из дра-зефира и серо-белого каотина с двойными отворотами и карманами. Сии рединготы делаются на вате и с беличьим или шиншиловым воротником», — сообщалось в 1825 году следящим за модными новинками «Московским телеграфом». Там же советовали родителям иметь в виду, что «употребительные цвета для детских рединготов — синий и зеленый. Рединготы застегиваются до самой шеи»[146].

Рединготы сохранялись в гардеробе модников вплоть до конца 30-х — начала 40-х годов ХIX века. Еще в 1833 году мужчинам советовали следующее: «Мужчины, имеющие репутацию знатоков щегольства, носят рединготы из неразрезного бархата, подбитые плюшем или Астраханской объяриной матерью (astrakan moire)»[147].

Покрой редингота использовался и для домашнего платья.

В современном модном лексиконе сохранилось от прошлого еще одно название — «манто». Манто в XIX веке — разновидность широкой накидки без рукавов. Позднее слово «манто» употреблялось по отношению к просторной женской одежде из меха с широкими рукавами. В 20—30-е годы пальто еще не было распространено, и манто этого времени можно сопоставить по крою с салопом или клоком.

Во второй половине ХIX века манто называли как одежду без рукавов, например манто «сара» (в честь Сары Бернар), так и одежду другого покроя — манто «Скобелев» с довольно узкими рукавами и отделкой мехом по бортам в стиле русского народного костюма (в честь генерала М.Д.Скобелева, с которым связывали победы в русско-турецкой войне 1877 — 1878 годов. Такое манто появилось сразу же после сражений под Плевной, а затем у Шипки-Шейново).

Строго говоря, тип верхней одежды — то есть манто или не манто — определяется не наличием или отсутствием рукавов, а характером застежки — сквозных застежек в манто не бывает, по крайней мере не было в ХIX веке. Манто, как и салоп, чаще всего завязывали. Вот что пишет «Мода» при описании нового покроя манто: «Манто „Южная звезда" из драпа или байки с отделкою из бахромы, аграмантовых кистей и пуговиц»[148]. Рисунок же в журнале дает возможность увидеть, что полы манто не накладываются друг на друга, а скрепляются длинными декоративными петлями по образцу старорусских кафтанов (костыльки, разговоры и т.д.).

В том же номере журнала приводится описание еще нескольких манто: «"Страделла" — манто из бархата с гладкой грудью и плечами. Отделано шелковой сеткой и кистями».

А вот манто 1832 года предназначалось для первой половины дня: «Манто „бюридан" с широким воротником, такими же рукавами и поясом — прекрасны для утренних прогулок. Самые лучшие манто сего рода бывают темно-красных цветов. Сия материя, по своей гладкости и богатым атласистым узорам, весьма красива»[149].

Названиями для манто чаще всего служили названия тканей, которые для них рекомендовались. Покрой манто «кукарача» не описан, но о ткани для него говорится, что она «с живописными узорами»[150].

Одним из отличительных свойств манто, плащей, клоков и т.д., словом, любой достаточно просторной одежды, было то, что для их шитья применялись двусторонние ткани. Вот как об этом писали в те годы: «Их можно носить на две стороны, кои совершенно сходны одна с другою. Плащи сии двух различных цветов и двух различных оттенков, и поэтому называются хамелеонами»[150]. В театре эта особенность может использоваться и для костюмов более позднего времени, с тем что исполнительница или исполнитель (так можно поступать и с мужскими костюмами подходящего кроя) будут иметь два наряда.

 

Фрак

К умению носить фрак на сцене русская театральная публика относилась особенно придирчиво. Причем речь шла не только о покрое и следовании моде в отдельных деталях, а прежде всего об умении садиться во фраке, сохранять осанку, сочетать с подходящими случаю перчатками и галстуками. Наиболее важны стали эти требования во второй половине ХIX века, когда фраки не только распространились в дворянской среде, но и превратились в своеобразную униформу в некоторых ресторанах. Быть во фраке и при этом не походить на официанта — вот что требовала публика от актера в салонных пьесах.

Рестораны с «обслугой» во фраках назывались «чистыми»: «Из ресторанов чистого типа, где служители были во фраках и имелась исключительно французская кухня, доживал свой век „Шеврие", помещавшийся в Газетном переулке, действовали „Дюссо", „Англия" на Петровке, а несколько позднее возник „Славянский базар", состоявший при гостинице того же наименования, выстроенной по проекту известного Пороховщикова»[152].

Одно из самых главных правил, которое следовало соблюдать мужчине во фраке, было связано с манерой садиться. Вот что писали об этом в сборнике «Хороший тон» в разделе «Неэстетические привычки дурного тона»: «Часто противоречит законам эстетики слишком большой вырез платья у дам, а также мода мужчин, когда они садятся, заботливо раздвигая фалды фрака или сюртука»[153].

Во второй половине ХIX века только с фраком, а позднее со смокингом носили белый галстук и белые перчатки (причем нитяные перчатки отличали официантов). В первой же половине столетия такой устойчивости в манере носить одежду не было — все изменения моды проявлялись резче, контрастнее, и легко можно было определить место человека в обществе. В журналах этого времени часто появлялись сообщения обо всех этих мелких, но столь важных для светского человека деталях: «По примеру английских щеголей, французские щеголи носят черные шелковые пуговицы на рукавах синих фраков, хотя все другие пуговицы на фраке бывают металлические»[154]. А вот годом позже изменения коснулись перчаток: «Носят перчатки под цвет фрака, и потому бывают перчатки синего и каштанового цвета»[155].

Не менее перчаток были важны цепочки и булавки, часы и брелки, сразу выдававшие несветского, плохо осведомленного человека. Даже иностранным труппам, ставившим русские пьесы, не прощались нарушения принятых в России правил.

Теперь обратимся к тому, что, собственно, представлял собой фрак и какова его история в России.

Фрак — мужской костюм, появившийся в первой половине XVIII века в Англии, а позднее распространившийся по всей Европе. Изначально фрак предназначался для верховой езды. С этой целью полы верхней приталенной одежды отгибали назад, и наконец сложилась форма фрака, не имеющего пол спереди, а только фалды сзади.

Во времена правления императора Павла I фраки были запрещены как символ идей, заимствованных у революционной Франции. Свидетель событий тех лет, Ф.Ф.Вигель сообщает: «Казня в безумстве не камень, как говорит Жуковский о Наполеоне, а платье, Павел вооружился против круглых шляп, фраков, жилетов, панталон, ботинок и сапогов с отворотами, строго запретил носить их и велел заменить однобортными кафтанами со стоячим воротником, треугольными шляпами, камзолами, коротким нижним платьем и ботфортами»[156].

После смерти Павла I фраки мгновенно появились в Москве и Петербурге, а потом и во всей России.

Модный покрой фрака в первой половине XIX века постоянно изменялся, и эти различия хорошо прослеживаются по десятилетиям.

Описание фрака 10-х годов встречается в мемуарах Вигеля: «Василий Львович мало заботился о политике, но после стихов мода была важнейшим для него делом. От ее поклонения близ четырех лет мы были удерживаемы полицейскими мерами; прихотливое божество вновь показалось в Петербурге, и он устремился туда, дабы принять ее новые законы, первому привезти в Москву. Он оставался там столько времени, сколько нужно было, чтобы с ног до головы перерядиться. Едва успел он воротиться, как явился в Марфине и всех изумил толстым и длинным жабо, коротким фрачком и головою в мелких курчавых завитках, как баранья шерсть, что называлось тогда á lа Дюрок»[157]. Вигель так язвительно описал В.Л.Пушкина не столько за его приверженность модным новинкам, сколько за участие в спорах по поводу «старого и нового слога». В этой борьбе сторонников, с одной стороны, Шишкова, а с другой — Карамзина В.Л. Пушкин был на стороне карамзинистов, использовал в своих стихах лексику моды, так как это было приемом в споре с литературными противниками. Вместе с тем манера одеваться была формой выражения идеологической позиции.

Фрак 20-х годов был совсем иным. «Учитель лет 27-ми, во фраке с высоким воротником, на рукавах пуфы, талия на затылке, фалды ниже колен» — так описал фрак этого времени И.И.Панаев в повести «Барыня».

В первые десятилетия XIX века сложились правила ношения фрака: «Хорошо, что я не остался обедать: как можно остаться обедать в сюртуке. В сюртуке только выезжают по утрам, а к обеду надевают фраки...»

«Как истинный онагр, молодой человек превосходно знал все обычаи, переходящие из большого в маленький свет», — находим у Панаева в другой повести, «Онагр».

Фрак 30-х годов туго обхватывал талию и имел пышный к плечу рукав. Такой покрой исключал использование верхней одежды с рукавами — носили многочисленные накидки, плащи. Тонкая талия, широкие плечи, маленькие руки и ноги при высоком росте — таков был идеал красивого мужчины.

Фрак 40-х годов требовал чуть заниженной талии, рукав стал небольшим и узким, что позволило носить верхнюю одежду с рукавами — появились многочисленные пальто.

Фраки первой половины века шили из тонких сукон, а иногда из бархата. Излюбленными цветами были синий, зеленый, коричневый, различные оттенки красного. Зеленый, традиционный для русской армии в XVIII веке цвет, был для фраков, предназначенных для не служивших людей — оливкового, бутылочного и других оттенков. Фраки украшались большими узорчатыми пуговицами. Черный цвет как цвет фрачной пары появился не сразу, так как он связывался с трауром. Только к концу 30-х годов черные фраки стали обычным явлением, но до 1856 года считались определенным вызовом обществу. До конца 20-х годов фрак носили с панталонами другого цвета и из другой ткани. Фрачная пара появилась позднее.

А.Ф.Вельтман в повести «Сердце и думка» с иронией писал: «Но члены, которые платят 50 рублей в год, как будто пренебрегая летом жар, зимой холод, носят неизменное сукно, подбитое шелком, покроя фракийского, с искусственным хвостом сзади, с жалостью смотреть спереди».

Фрак как одежда для верховой езды сохранился до конца ХIX века.

«— Откуда вы так рано? — спросил Обломов.

— От портного. Посмотрите, хорош фрак? — говорил он, ворочаясь перед Обломовым.

— Отличный! С большим вкусом сшит,— сказал Илья Ильич, — только отчего он такой широкий сзади?

— Это рейт-фрак: для верховой езды.

— А! Вот что» (И. А.Гончаров. «Обломов»).

Среди знаменитых портных, известных в обеих столицах как поставщики самых модных фраков первой половины ХIХ века, встречаются имена Флорио, Оливье, Сарра. Наибольшую славу приобрел петербургский портной Руч, упоминаемый во многих литературных произведениях и мемуарах.

Фрак очень много значил в жизни мужчины. Вот что писали об этом в конце века: «Можно сказать, что для него вступление в свет начинается с того дня, как он надевает фрак или офицерские эполеты»[158].

Наличие фрака предъявляло особенно жесткие требования к воротничкам, рубашкам, манжетам, галстукам и т.д., поэтому с широким распространением фрака появились различные приспособления, которые могли скрыть отсутствие дорогого белья, искусной прачки у мужчины, желающего выглядеть если не элегантно, то по крайней мере соответствующе общепринятым правилам. Одним из таких приспособлений второй половины ХIX века были съемные манишки и манжеты. В Европе они получили название «дешевая роскошь»[159]. Появилось и русское определение подобных изделий — «гаврилка».

Манишка — вставка в мужском или женском костюме в виде небольшого нагрудника, видного в вырезе фрака, жилета или дамского платья. Люди со средствами могли позволить себе манишки из дорогого батиста с многочисленными отделками. Люди попроще прибегали к коленкору. Мармеладов в «Преступлении и наказании» говорит: «И откуда они сколотились мне на обмундировку приличную, одиннадцать рублей пятьдесят копеек, не понимаю? Сапоги, манишки коленкоровые — великолепнейшие, вицмундир, все за одиннадцать с полтиной состряпали в превосходнейшем виде-с».

«Приличная обмундировка» за одиннадцать с полтиной сразу вызывает в памяти «костюм на любую мерку» за одиннадцать рублей восемнадцать копеек из лодзинского сукна. Пока не удалось установить, существовало ли лодзинское производство в 60-х годах прошлого века, когда начали публиковать роман Достоевского. Но вот «манишки коленкоровые — великолепнейшие» помогают представить степень бедности той среды, к которой принадлежали Мармеладовы, безуспешно пытающиеся показать себя людьми из общества.

Покрой фрака не позволял скрыть плохо скроенных брюк. Уже в конце XVIII века это вызвало к жизни подтяжки из эластичной ткани, конструкция которых почти не изменилась до сих пор, разве что со временем они стали пристегиваться к брюкам не пуговицами, а металлическими замочками. Необходимо заметить, однако, что подтяжки не носили военные — это считалось уделом штатских. Довольно долго, до середины 20-х годов XIX века, фрачные панталоны застегивались сбоку, так как застежка спереди требовала особого искусства, особенно если фигура заказчика была излишне грузной.

Чтобы соответствовать требованиям, предъявляемым к фраку модой, многие, даже молодые мужчины, прибегали к корсету, а истинные денди носили один и тот же фрак не более трех недель, не давая сукну залосниться.

 

Шлейф

Шлейф — волочащееся по полу заднее полотнище женского платья. Шлейф был известен уже в средневековье и неоднократно появлялся и исчезал в модной одежде вплоть до Первой мировой войны, после которой женское платье для повседневного ношения никогда не опускалось ниже щиколоток. Шлейф мог быть съемным.

В первые годы ХIX века шлейф был моден до 1807 года, хотя с 1805-го стал уменьшаться. С 1808 года дамские платья начали заметно укорачиваться. Сначала были видны только башмаки, а в 1810-м наряды достигали лишь щиколоток. С такими платьями шлейфы уже не носили.

Со временем, к 40-м годам, платья вновь удлиняются, и особенно заднее полотнище юбки. С появлением в 1870 году турнюра шлейф приобретает особое значение и часто достигает очень большого размера даже в повседневной одежде, помогая формировать новый, изогнутый силуэт.

«Идет по бульвару, а сзади пустит шлейф в полтора аршина и пыль метет; каково идти сзади: или беги обгоняй, или отскакивай в сторону, не то и в нос и в рот она вам пять фунтов песку напихает. К тому же это шелк, она его треплет по камню три версты из одной только моды, а муж пятьсот рублей в сенате в год получает: вот где взятки-то сидят» (Ф.М. Достоевский. «Подросток»).

Когда шлейф вернулся в повседневную модную одежду, сформировались вполне определенные правила приличия, которые не позволяли ходить в платье со шлейфами по улице. Это дурно характеризовало женщину. Вот что писали журналисты: «Платья остаются по-прежнему длинны и полны; все те, которые назначены для больших вечеров и для торжественных случаев, образуют заметный трен. Эта мода также хороша и прилична в салонах, как смешна и неуместна в прочих случаях — все в своем месте»[160].

Тем более неприличным считался шлейф к уличному костюму после 1870 года — времени появления турнюра.

Умение пользоваться шлейфом требовало особых навыков. Изяществу при обращении со шлейфом уделялось особое внимание. Марта Вильмот, подробно описавшая нравы общества в начале царствования Александра I, сообщала в письме: «Китти облачила меня в белую атласную юбку, поверх нее надела креповое платье с великолепной турецкой отделкой, о которой она уже имела честь однажды упомянуть. Шлейф платья был закреплен наверху совершенно в ее манере, но вместо ленты через плечо шла такая же, как на платье, отделка с блестящей золотой кистью, которая свисала с плеч до того изящно, что даже князь Барятинский, которому 65 лет, явился на другой день к княгине с комплиментами по этому поводу, причем с самым серьезным видом. Все описываю столь подробно, ибо кисть эта произвела необыкновенную сенсацию, а моя манера поддерживать шлейф обсуждалась по всей Москве и на 5 верст в округе»[161].

Как обязательный элемент парадного придворного платья шлейф существовал постоянно, вплоть до 1917 года. Упомянутый в «Модном магазине» трен — то же, что и шлейф. Термины «шлейф» и «трен» использовались в модном лексиконе равнозначно — ни одному не отдавалось предпочтения. Так, в 1876 году при описании зимнего костюма было сказано: «Юбка из бледного, водянисто-зеленого крепа на шелковом чехле того же цвета, гарнирована на шлейфе густым широким воланом». А в описании модного летнего туалета в том же журнале сообщалось: «Юбка с треном, сзади без всякой отделки, кроме трех больших бантов из черной бархатной ленты, положенных вдоль очень глубокой средней складки»[162].

В мемуарной литературе встречаются описания тренов, предназначенных для особо торжественных случаев. Фрейлина императрицы А.Ф.Тютчева записала в своем дневнике от 25 октября 1853 года: «Сегодня состоялось крещение великой княжны Марии Александровны. Все было обставлено с величайшей помпой и торжественностью. На императрице был трен, обсыпанный бриллиантами и драгоценными камнями»[163].

В конце XIX — начале XX столетия предпочтение отдавалось термину «трен», часто встречающемуся в художественной литературе и поэтических произведениях того времени. Например, в уже упоминавшемся стихотворении А.Белого «Маскарад» (см. «Серый»).

Так же как и шлейф, трен мог быть съемным и приспосабливался к различным нарядам.

В художественной литературе ХIX века при описании женского костюма нередко упоминается «хвост» как деталь платья. Так, Достоевский пишет о «платье с длиннейшим и смешным хвостом» на Соне Мармеладовой.

Хотя название «хвост» носит явно иронический характер, оно появляется и в мемуарной литературе.

А.О. Смирнова-Россет сообщает в своих записях: «9-го числа я еще жила в Аничкове, меня разбудила девушка со словами: "Скорее, скорее, я приготовила уже голубой хвост с серебром. Императрица благополучно родила сына, и все едут в Зимний на молебен и крестины"»[164].

Смирнова-Россет пользуется тем же определением «хвост», когда описывает подарки, присланные императрицей: «Государыня на Страстной неделе прислала мне желтый, разубранный букетами хвост, вышитый серебром, и юбку, всю вышитую серебром, а Эйлер — голубой дымковый, весь вышитый серебряными цветами, и такую же юбку»[165].

В 70-х годах ХIХ века дамы стали прибегать к «пажу» — резиновому или тканому жгуту с застежкой, который позволял подтягивать шлейф и не давал ему волочиться по тротуару. «Паж» крепился на талии и спускался вниз поверх юбки. На бальных платьях к шлейфу подшивались петли из ткани платья, благодаря которым женщины могли танцевать, подхватив шлейф, ведь съемных шлейфов первого десятилетия ХIХ века уже не носили.

Шлейф стал своеобразным символом моды минувшего столетия, закончившегося в истории костюма лишь перед Первой мировой войной. XX век создал иной облик женщины, для которой длинное платье со шлейфом может быть лишь эпизодом, а не повседневностью.

В конце ХIX века жители Петербурга первыми познакомились с исследованиями безымянного французского автора о дамских модах уходящего столетия. Что же влияло на вкусы публики в Париже? Конечно же театр.

«Во всех салонах все разговоры велись главным образом о новых пьесах, о необычайных талантах актеров и актрис, певиц и танцовщиц... Казалось, театр пробудил во всех тщеславие, всем захотелось использовать свои силы на подмостках. „Каждый салон превратился в сцену — пишет Огюст Вильмо, модный хроникер той эпохи. — Каждая ширма служит кулисой, а каждый тесть заменяет суфлера"»[166].

С некоторыми поправками на российскую действительность XIX века, это утверждение справедливо и для России.


[1] Yarwood D. The encyclopedia of world costume. New York, 1978, p. 315.
[2] Станиславский К. С. Моя жизнь в искусстве. М., 1983, с. 168, 271.
[3] "Московский телеграф", 1828, № 20, с. 515 - 516
[4] Сочинения Козьмы Пруткова. М, 1976, с. 291.
[5] Соллогуб В. А. Воспоминания. М. - Л., 1931, с. 594.
[6] Панаева А. Я. Воспоминания. М., 1972, с. 36.
[7] Пыляев М. И. Старое житье. М., 1887, с. 104.
[8] Кропоткин П. А. Записки революционера. М., 1988, с. 67.
[9] Белоусов И. А. Ушедшая Москва. - В сб.: Московская старина, с. 326.
[10] Никитенко А. В. Записки и дневник. Т. 1, 1893, с. 429.
[11] Давыдов Н. В. Из прошлого. - В сб.: Московская старина, с. 53.
[12] Вишняков Н. П. Сведения о купеческом роде Вишняковых. 1903 - 1911. - В сб.: Московская старина, с. 284.
[13] "Московский Меркурий", ч. 1, 1803, с. 144.
[14] "Вестник Европы", ч. 1, 1802, № 1, с. 64.
[15] Лотман Ю. М. Роман А С. Пушкина "Евгений Онегин". Комментарий. М., 1983, с. 155 - 157
[16]Письма сестер М. и К. Вильмот из России. М., 1987, с. 277.
[17] Касьян Касьянов. Наши чудодеи. Летопись чудачеств и эксцентричностей великого рода. СПб., 1875, с. 207.
[18] Свербеев Д. Н. Записки. Т. 1. СПб., 1899, с. 265.
[19] Пыляев М. И. Старое житье. М., 1887, с. 104.
[20] Панаев И. И. Литературные воспоминания. СПб., 1888, с. 36.
[21] Одоевцева И. На берегах Невы. М., 1988, с. 57.
[22] "Молва", 1831, № 31, с. 80.
[23] "Молва", 1831, № 50, с. 384.
[24] "Молва", 1833, № 138, с. 550.
[25] "Модный магазин", 1863, № 4, с. 54.
[26] "Модный магазин", 1863, № 2, с. 24.
[27 «"Современник", 1851, № 11, отд. 6, с. 92.
[28] "Модный магазин", 1963, № 19, с. 230.
[29] "Мода", 1856, № 23, с. 184.
[30] Фет А. А. Воспоминания. М., 1983, с. 324.
[31] Никитенко А. В. Записки и дневник. Т. 1, 1893, с. 237.
[32] Boucher F. A history of costume in the West. London, 1987, p. 306.
[33] Гоголь Н. В. Поли. собр. соч. в 14 т. Т. 9. 1950, с. 523.
[34] Строев В. П. Выходы государей царей и великих князей Михаила Федоровича, Алексея Михайловича и Федора Алексеевича. 1632 - 1682. М., 1844.
[35] Свербеев Д. Н. Записки. Т. 2. СПб., 1899, с. 358.
[36]Гнедич П. П. Книга жизни. М., 1929, с. 167.
[37] Станиславский. К. С. Моя жизнь в искусстве. М., 1983, с. 196 - 197.
[38] Шверубович В. В. О старом Художественном театре. М., 1990, с. 77.
[39] Забелин И. Е. Домашний быт русских цариц в XVI - XVII ст. М., 1901, с. 524.
[40] Пыляев М. И. Старое житье. М., 1887, с. 60.
[41] Савваитов П. Описание старинных русских утварей, одежд, оружия, ратных доспехов и конского прибора, в азбучном порядке расположенное. СПб., 1896, с. 52 - 54; Рабинович М. Г. Одежда русских XIII - XVII вв. - В сб.: Древняя одежда народов Восточной Европы. М., 1986, с. 72.
[42] Свербеев Д. Н. Записки. Т. 2. СПб., 1899, с. 403
[43] Записки о России французского путешественника маркиза де Кюстина. М., 1910, с. 52-53.
[44] Boucher F. A history of costume in the West. London, 1987, p. 405.
[45] Пыляев М. И. Замечательные чудаки и оригиналы, М., 1990, с. 397.
[46] Garland Madye. Fachion. A picture guide to its creators and creations. London, 1962, p. 137.
[47] Пыляев М. И. Старое житье. М., 1887, с. 72.
[48] Фонвизин Д. И. Избранное. М., 1983, с. 250 - 251.
[49] Рассказы бабушки, собранные и записанные ее внуком Д. Благово. М., 1989, с. 350.
[50] Киш Л. Происхождение слов "бекеша", "кучма", "шалаш" и "шишак". - В сб.: Этимологические исследования по русскому языку. М., 1963, с. 48.
[51] Колмаков Н. М. Очерки и воспоминания. Русская старина. Т. 70. 1891, с. 665
[52] Turner Wilcox R. The dictionary of costume. London, 1978, p. 64.
[53] Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 2. М., 1980,с. 73.
[541] Панаева А. Я. Воспоминания. М., 1972, с. 62.
[55] "Мода", 1856, № 22, с. 182.
[56] "Молва", 1832, № 59, с. 236.
[57] "Молва", 1832, №71, с. 283.
[58] "Молва", 1833, № 138, с. 552.
[59] "Мода", 1856, №23, с. 184.
[60] "Модный магазин", 1863, № 28, с. 221 - 222.
[611] "Модный магазин", 1863, № 20, с. 242.
[62] Маслова Г. С. Народная одежда русских, украинцев и белорусов в ХIХ - начале XX в. - В сб.: Восточнославянский этнограф. М., 1956, с 466.
[63] Фукс Э. Иллюстрированная история нравов. Т. 2. СПб., 1912 - 1913, с. 160.
[64] "Северная пчела", 1861, 21 янв.
[65] "Молва", 1833, № 67, с. 267.
[66] "Северная пчела", 1832, № 70.
[67] "Мода", 1856, № 22.
[68] "Модный магазин", 1863, №!23, с. 278.
[69] "Московский телеграф", 1827, № 16, с. 134.
[70] Мерцалова М. Н. История костюма. М., 1972, с. 137.
[71] Turner Wilcox R. The dictionary of costume. London, 1978, p. 330.
[72] "Молва", 1833, №111, с. 441.
[73] "Модный магазин", 1863, № 3, с. 37.
[74] "Молва", 1833, № 121, с. 484.
[75] Касьян Касьянов. Наши чудодеи. Летопись чудачеств и эксцентричностей великого рода. СПб., 1875, с. 183
[76] "Модный магазин", 1863, № 8, с. 102.
[77] "Модный магазин", 1863, № 13, с. 161.
[78] Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания. М., 1989, с. 69.
[79] Георгий Иванов, М., 1989, с. 304.
[80] Куфтин Б. А. Материальная культура русской Мещеры. М., 1926, с. 113 - 117
[81] Письма сестер М. и К. Вильмот из России. М., 1987, с. 229.
[82] Вигель Ф. Ф. Записки. Т. 2. М., 1928, с. 21.
[83] Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров. Воспоминания. Дневник. Ч. 1, М. - Л., 1928, с. 99.
[84] Дневник П. Г.Дивова. - "Русская старина", 1900, № 4, с. 136; "Московский телеграф", 1833, № 18, с. 269 -270.
[85] "Мода", 1856, № 10, с. 78.
[86] Вяземский П. А. Полн. собр. соч. Т. 7. СПб., 1882, с. 255.
[87] Станиславский К. С. Моя жизнь в искусстве. М., 1983, с. 197.
[88] Островский А. Н. Полн. собр. соч. Т. 10. М., 1983, с. 432.
[89] Свербеев Д.Н. Записки. Т. 1. СПб., 1899, с. 231.
[90] Смирнова-Россет А.0. Записки, дневник, воспоминания, письма. М., 1929, с. 299.
[91] Юрьев Ю.М. Записки в 2 т. Т. 1. М., 1963, с. 170.
[92] Пыляев М.И. Старое житье. М., 1887, с. 60.
[93] "Московский телеграф", ч. 2, 1825, с. 337.
[94] Yarwood D. The encyclopedia of world costume. New York, 1978, p. 84.
[95] Turner Wilcox R. The dictionary of costume. London, 1978, p. 55.
[96] Дамские моды ХIХ века. СПб., 1899, с. 159.
[97] Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 2. М., 1980,с. 140.
[98] Дейч А. Красные и черные. Актеры в эпоху Французской революции. М. - Л., 1930, с. 29.
[99] "Московский телеграф", 1826, № 20, с. 198.
[100] "Модный магазин", 1863, № 21, с. 257.
[101] Бруштейн А. Я. Страницы прошлого. М., 1956, с. 100.
[102] Станиславский К. С. Моя жизнь в искусстве. М., 1983, с. 234.
[103] См.: А П. Чехов в воспоминаниях современников. М., 1955, с. 122.
[104] Виже-Лебрен Л. -Е. Воспоминания. Древняя и Новая Россия. Т. 3. Кн. 10-12. СПб., 1876, с. 400.
[105] "Северный Меркурий", 1805, № 1, с, 77.
[106] Вигелъ Ф. Ф. Записки. Т. 1. М., 1928, с. 178.
[107] Фукс Э. Иллюстрированная история нравов. Т. 3. СПб., 1912 - 1913, с. 136.
[108] Вигель Ф. Ф. Записки. Т. 1. М., 1928, с. 178.
[109] Страхов Н. И. Переписка Моды, содержащая письма безруких мод. М., 1791, с. 37-38.
[110] Фукс Э. Иллюстрированная история нравов. Т. 3. СПб., 1912 - 1913, с. 131-132.
[111] "Московский телеграф", 1827, № 15, с. 97.
[112] "Московский телеграф", 1829, № 1, с. 139.
[113] "Московский телеграф", 1827, № 15, с. 97.
[114] "Московский телеграф", 1826, № 16, с. 162.
[115] "Молва", 1833, № 105, с. 419,
[116] "Московский телеграф", 1828, № 7, с. 407.
[117] Молва", 1833, №118, с. 472.
[118] Верещагин В. А. Женские моды александровского времени. - В сб.: Памяти прошлого, СПб., 1914, с. 48.
[119] Дризен Н. В. Сорок лет театра. Воспоминания. 1875 - 1915. М., б. г, с. 87.
[120] Станиславский К. С. Моя жизнь в искусстве. М., 1983, с. 230 - 231.
[121] "Мода", 1856, № 12, с. 102.
[122] Фукс Э. Иллюстрированная история нравов. Т. 3. СПб., 1912 - 1913, с. 143.
[123] "Вестник моды", 1889, № 23, с. 216.
[123] Хороший тон. Сборник наставлений и советов..., с. 115.
[123] Цит. по: Реизов Б. Г. Фру-фру у Л. Толстого и А. Островского. - "Русская литература" (Л.), 1974, №3, с. 216-217.
[123] Толстой И. Л. Мои воспоминания. М., 1987, с. 41.
[127] Достоевский Ф. М. Дневник писателя за 1876 год, апрель. - Полн. собр. соч. Т. 22, с. 107.
[129] Ефремов Е. Новый полный словарь иностранных слов, вошедших в русский язык. М., 1911, с. 501.
[129] Савина М.Г. Горести и скитания. Л., 1983, с. 113 - 114, 177.
[130] "Модный магазин", 1863, № 13, с. 159.
[131] "Московский телеграф", 1828, № 2, с. 301.
[132] "Молва", 1833, № 138, с. 550.
[133] "Московский телеграф", 1828, № 24, с. 519.
[134] Пыляев М.И. Старое житье. М., 1887, с. 102.
[135] Вигель Ф. Ф. Записки. Т. 1. М., 1928, с. 177.
[136] А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников. М., 1980, с. 281, 284.
[137] Восстание декабристов. Документы. Т. 7. М., 1958, с. 255.
[138]Письма сестер М. и К. Вильмот из России. М., 1987, с. 217.
[139] "Дамский журнал", 1833, № 2, с.32.
[140] "Северная пчела" (СПб.), 1832, № 76.
[141] "Северная пчела", 1832, № 16 - 17, с. 3.
[142] "Кабинет Аспазии", кн. 5, 1815.
[143] "Модный магазин", 1863, № 9, с. 114.
[144] Достоевская А.Г. Воспоминания. М., 1987, с. 328
[145] Yarwood D. The encyclopedia of world costume. New York, 1978, p. 307; Yarwood D. The encyclopedia of world costume. New York, 1978, p. 283.
[146] "Московский телеграф", 1825, № 2, с. 35.
[147] "Дамский журнал", 1833, № 17, с. 220.
[148] "Мода", 1856, № 1, с. 13.
[149] "Молва", 1832, № 95, с. 379.
[150] "Молва", 1832, № 95, с. 379.
[151] "Молва", 1831, № 47, с. 336.
[152] Давыдов Н. Б. Из прошлого. - в сб.: Московская старина, с. 57.
[153] Хороший тон. Сборник наставлений и советов..., с. 11.
[154] "Московский телеграф", 1828, № 2, с.301.
[155] "Московский телеграф", 1829, № 4, с. 558.
[156] Вигель Ф. Ф. Записки. Т. 1. М., 1928, с. 93.
[157] Вигель Ф. Ф. Записки. Т. 1. М., 1928, с. 178.
[158] Хороший тон в общественной и семейной жизни, с. 232.
[159] Мерцалова М.Н. История костюма. М., 1972, с. 150.
[160] "Модный магазин", 1863, №7, с. 88.
[161] Письма сестер М. и К. Вильмот из России, с. 332.
[162] "Парижские моды" (приложение к журналу "Нива"), 1875, NQ 27, модель 2; № 45, модель 9.
[163]Тютчева А.Ф. При дворе двух императоров. Воспоминания, дневник. Ч. 1, М. - Л., 1928, с. 126.
[164]Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. М., 1989, с. 217.
[165]Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. М., 1989, с. 160.
[166]Дамские моды XIX века. Историко-художественная монография о женских нравах и вкусах. СПб., 1899, с. 148 - 149.



OCR - Muelle, apropospage.ru.

декабрь-январь, 2009-2010 г.г


Обсудить на форуме

В начало страницы

Запрещена полная или частичная перепечатка материалов клуба  www.apropospage.ru  без письменного согласия автора проекта. Допускается создание ссылки на материалы сайта в виде гипертекста.


Copyright © 2004  apropospage.ru

 


Rambler's Top100