графика Ольги Болговой

Литературный клуб:


Мир литературы
  − Классика, современность.
  − Статьи, рецензии...

  − О жизни и творчестве Джейн Остин
  − О жизни и творчестве Элизабет Гaскелл
  − Уголок любовного романа.
  − Литературный герой.
  − Афоризмы.
Творческие забавы
  − Романы. Повести.
  − Сборники.
  − Рассказы. Эссe.
Библиотека
  − Джейн Остин,
  − Элизабет Гaскелл.
Фандом
  − Фанфики по романам Джейн Остин.
  − Фанфики по произведениям классической литературы и кинематографа.
  − Фанарт.


Архив форума
Гостевая книга
Форум
Наши ссылки


На нашем форуме:

 Коллективное оригинальное творчество
 Литературная игра "Книги и персонажи"
 Наши переводы и публикации
 Живопись, люди, музы, художники
 Ужасающие и удручающие экранизации
 История и повседневная жизнь России


История в деталях:


Правила этикета: «Данная книга была написана в 1832 году Элизой Лесли и представляет собой учебник-руководство для молодых девушек...»
Брак в Англии начала XVIII века «...замужнюю женщину ставили в один ряд с несовершеннолетними, душевнобольными и лицами, объявлявшимися вне закона... »
Нормандские завоеватели в Англии «Хронологически XII век начинается спустя тридцать четыре года после высадки Вильгельма Завоевателя в Англии и битвы при Гастингсе... »
Старый дворянский быт в России «У вельмож появляются кареты, по цене стоящие наравне с населенными имениями; на дверцах иной раззолоченной кареты пишут пастушечьи сцены такие великие художники, как Ватто или Буше... »


Мы путешествуем:


Я опять хочу Париж! «Я любила тебя всегда, всю жизнь, с самого детства, зачитываясь Дюма и Жюлем Верном. Эта любовь со мной и сейчас, когда я сижу...»
История Белозерского края «Деревянные дома, резные наличники, купола церквей, земляной вал — украшение центра, синева озера, захватывающая дух, тихие тенистые улочки, березы, палисадники, полные цветов, немноголюдье, окающий распевный говор белозеров...»
Венгерские впечатления «оформила я все документы и через две недели уже ехала к границе совершать свое первое заграничное путешествие – в Венгрию...»
Болгария за окном «Один день вполне достаточен проехать на машине с одного конца страны до другого, и даже вернуться, если у вас машина быстрая и, если повезет с дорогами...»




Озон

"OZON" предлагает купить:

Джейн Остин
"Гордость и предубеждение"


Издательство: Мартин, 2008 г.;
Твердый переплет, 352 стр.
Издательство:
Мартин, 2008 г.;
Твердый переплет,
352 стр.


Издательство:Азбука-классика, 2007 г.Мягкая обложка, 480 стр.
Издательство:
Азбука-классика, 2007 г.
Мягкая обложка, 480 стр.

Жизнь по Джейн Остин
The Jane Austen Book Club

DVD
DVD, PAL, Keep case, Субтитры Украинский,
Русский закадровый перевод Dolby, 2007 г., 100 мин., США




Фанфики по роману "Гордость и предубеждение"

* В т е н и История Энн де Бер. Роман
* Пустоцвет История Мэри Беннет. Роман (Не закончен)
* Эпистолярные забавы Роман в письмах (Не закончен)
* Новогодняя пьеса-Буфф Содержащая в себе любовные треугольники и прочие фигуры галантной геометрии. С одной стороны - Герой, Героини (в количестве – двух). А также Автор (исключительно для симметрии)
* Пренеприятное известие Диалог между супругами Дарси при получении некоего неизбежного, хоть и не слишком приятного для обоих известия. Рассказ.
* Благая весть Жизнь в Пемберли глазами Джорджианы и ее реакция на некую весьма важную для четы Дарси новость… Рассказ.
* Девушка, у которой все есть Один день из жизни мисс Джорджианы Дарси. Цикл рассказов.
* Один день из жизни мистера Коллинза Насыщенный событиями день мистера Коллинза. Рассказ.
* Один день из жизни Шарлотты Коллинз, или В страшном сне Нелегко быть женой мистера Коллинза… Рассказ.


В библиотеке

* Своя комната
* Мэнсфилд-парк
* Гордость и предубеждение
* Нортенгерское аббатство
* Чувство и чувствительность ("Разум и чувство")
* Эмма
* Ранние произведения Джейн Остен «Ювенилии» на русском языке
и другие


«Осенний рассказ»:

Осень

«Дождь был затяжной, осенний, рассыпающийся мелкими бисеринами дождинок. Собираясь в крупные капли, они не спеша стекали по стеклу извилистыми ручейками. Через открытую форточку было слышно, как переливчато журчит льющаяся из водосточного желоба в бочку вода. Сквозь завораживающий шелест дождя издалека долетел прощальный гудок проходящего поезда...»

Дождь

«Вот уже который день идёт дождь. Небесные хляби разверзлись. Кажется, чёрные тучи уже израсходовали свой запас воды на несколько лет вперёд, но всё новые и новые потоки этой противной, холодной жидкости продолжают низвергаться на нашу грешную планету. Чем же мы так провинились?...»

Дуэль

«Выйдя на крыльцо, я огляделась и щелкнула кнопкой зонта. Его купол, чуть помедлив, словно лениво размышляя, стоит ли шевелиться, раскрылся, оживив скучную сырость двора веселенькими красно-фиолетовыми геометрическими фигурами, разбросанными по сиреневому фону...»


Цена крови

«Каин сидел над телом брата, не понимая, что произошло. И лишь спустя некоторое время он осознал, что ватная тишина, окутавшая его, разрывается пронзительным и неуемным телефонным звонком...»


Королевские дела (This king business)

«Тим Коулмен летел на своем верном аэроплане в Славонию. Дело, которым его величество король через премьер-министра просил заняться лучшего сыщика мира, касалось драгоценностей короны его четвероюродного брата, правившего этим небольшим, но - в силу географического положения - преуспевающим государством...»



По-восточному

«— В сотый раз повторяю, что никогда не видела этого ти... человека... до того как села рядом с ним в самолете, не видела, — простонала я, со злостью чувствуя, как задрожал голос, а к глазам подступила соленая, готовая выплеснуться жалостливой слабостью, волна.
А как здорово все начиналось...»


Пять мужчин

«Я лежу на теплом каменном парапете набережной, тень от платана прикрывает меня от нещадно палящего полуденного солнца, бриз шевелит листья, и тени от них скользят, ломаясь и перекрещиваясь, по лицу, отчего рябит в глазах и почему-то щекочет в носу...»


Жизнь в формате штрих-кода

«- Нет, это невозможно! Антон, ну и куда, скажи на милость, запропала опять твоя непоседа секретарша?! – с недовольным видом заглянула Маша в кабинет своего шефа...»


Подписаться на рассылку
"Литературные забавы"



Cтатьи

К публикации романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение» в клубе «Литературные забавы»

«Когда речь заходит о трех книгах, которые мы можем захватить с собой на необитаемый остров, две из них у меня меняются в зависимости от ситуации и настроения. Это могут быть «Робинзон Крузо» и «Двенадцать стульев», «Три мушкетера» и новеллы О'Генри, «Мастер и Маргарита» и Библия...
Третья книга остается неизменной при всех вариантах - роман Джейн Остин «Гордость и предубеждение»...»

Ревность или предубеждение?

«Литература как раз то ристалище, где мужчины с чувством превосходства и собственного достоинства смотрят на затесавшихся в свои до недавнего времени плотные ряды женщин, с легким оттенком презрения величая все, что выходит из-под пера женщины, «дамской" литературой»...»

Вирджиния Вулф
Русская точка зрения

«Если уж мы часто сомневаемся, могут ли французы или американцы, у которых столько с нами общего, понимать английскую литературу, мы должны еще больше сомневаться относительно того, могут ли англичане, несмотря на весь свой энтузиазм, понимать русскую литературу…»


Джейн Остен

«...мы знаем о Джейн Остен немного из каких-то пересудов, немного из писем и, конечно, из ее книг...»

Вирджиния Вулф
«Вирджиния»

«Тонкий профиль. Волосы собраны на затылке. Задумчивость отведенного в сторону взгляда… Вирджиния Вулф – признанная английская писательница. Ее личность и по сей день вызывает интерес»

Маргарет Митчелл
Ф. Фарр "Маргарет Митчелл и ее "Унесенные ветром"

«...Однажды, в конце сентября, она взяла карандаш и сделала свою героиню Скарлетт. Это имя стало одним из самых удивительных и незабываемых в художественной литературе...»

Кэтрин Мэнсфилд
Лилит Базян "Трагический оптимизм Кэтрин Мэнсфилд"

«Ее звали Кэтлин Бичем. Она родилась 14 октября 1888 года в Веллингтоне, в Новой Зеландии. Миру она станет известной под именем Кэтрин Мэнсфилд...»


Творческие забавы

Иветта Новикова

Редактор: bobby

Моя любовь - мой друг

     1   2  3   4    5    6    7   8   9   10   11

«Совершенно очевидно одно — то, что я ненавижу простоту во всех ее формах»

Сальвадор Дали

1

Время похоже на красочный сон после галлюциногенов. Вы видите его острые стрелки, которые, разрезая воздух, порхают над головой, выписывая замысловатые узоры, и ничего не можете поделать. Время неуловимо и неумолимо. А вы лишь наблюдатель. Созерцатель. Немой зритель. Совершенно очевидно одно - повезет лишь тому, кто сможет найти тонкую грань между сном и явью, между забвением и действительностью, сможет приручить свое буйное сердце, укротить страстную натуру фантазии, овладеть ее свободой. И совершенно очевидно одно - мне никогда не суждено этого сделать.

Меня зовут Ева, и я ненавижу простоту во всех ее формах. Мне непросто было взяться за ручку и написать то, что сейчас, очевидно, находится перед вашими глазами. Непросто потому, что это слишком лично и слишком скучно, потому, что это слишком очевидно, а значит, слишком просто. Меня зовут Ева, и мой психотерапевт настоял на том, чтобы я это написала. По всей видимости, он и будет первым, кто это прочтет. И, может быть, вынесет и на ваш суд.

Я научилась смотреть на себя бесстрастными глазами, принимая свои недостатки и прощая достоинства. Я из обычной еврейской семьи, живущей на окраине Парижа. Мне двадцать пять с большим хвостиком, непогашенная ссуда в государственном банке на двадцать пять тысяч с очень большим хвостиком, я люблю своих родителей, сладкую вату, Сальвадора Дали, ненавижу парижское метро и своего шефа, и я свободна, как Палестина. Как видите, говорю довольно сумбурно, мыслю, пожалуй, соответствующе.

Немного о моей семье. Не то чтобы это относилось к делу, просто хочется потрепаться. Последнее время приходится вести диалог только с престарелой таксой и бутылкой «Шабли гранд крью» две тысячи первого года по сто тридцать шесть евро за бутылку. К слову сказать, это десятая часть моей зарплаты. Вот такая дрянная у меня зарплата. Так вот, у меня четыре брата, три сестры и пятнадцать племянников.

Выдержке моей мамы можно только позавидовать. Ведь ей приходится терпеть троих несносных невесток и троих тупоголовых зятьев, успевая при этом отчитывать меня за сумасбродство. Папа держит мастерскую по пошиву модной одежды и отлично справляется с моими эскизами. Ах да, забыла сказать, я художник. Звучит не как профессия, а как образ жизни, правда? Отчасти это так и есть. И это великое горе моих родителей. Потому как в семье два стоматолога, один нейрохирург, два адвоката, работник банка и кардиолог. В общем, умереть или сгнить в тюрьме не дадут.

Папа очень любит болеть. Точнее, он любит собирать консилиум из собственных детей, и все норовят дать свой совет, лезут ему в рот своими страшными инструментами и выписывают кучу лекарств. Но тут приходит мама, делает ромашковый чай, и у него все проходит. Кстати, любовь к ромашковому чаю у меня от папы, собственно, как и упрямый характер. Братья мои в маму: справедливые, дисциплинированные, усидчивые, целеустремленные и абсолютно правильные, за исключением Лео - это мой младший брат. Сестры в бабушку: домашние, хозяйственные, мягкие и пушистые, но при этом успешные до неприличия. Хотя нет, Лизу пушистой не назовешь, та еще стерва. А если стерва, то в тетю Хелен. А та, в свою очередь, в двоюродного деда Моисея, а тот, в свою очередь, - ну неважно.

Одним словом, когда все нормальные дети ходили в школу, зубрили правила арифметики и грамматики, резали лягушек и красили губы маминой помадой, я сидела на крыше нашего маленького домика и скоблила на газетной бумаге пейзажи грязного города. Когда мой старший брат Авель защитил диплом нейрохирурга, папа позвал половину района на ужин и сшил Авелю костюм из индийского льна. Когда же я сказала, что пойду учиться в художественную школу, папе понадобился Зээв - он тогда как раз начал практиковать в кардиоцентре и сказал, что напишет эссе о новой причине сердечно-сосудистых заболеваний. Да, еще он сказал, чтобы я на пушечный выстрел не подходила к воротам больницы и никому не говорила, что я его сестра. Не помогли даже доводы о Дега, Мане, Ренуаре и прочих достойных сынах этого вида искусства. Мне следовало родиться педиатром - ведь мои плодовитые сестры так и стреляли детьми.

Разобидевшись, а точнее, найдя идеальную причину, чтобы смыться из дома, я уехала на другую окраину города. У Парижа много окраин, но они все омерзительно одинаковые. Белый домик с маленьким садиком я сменила на скворечник пятиэтажного, кирпичного дома, перебравшись ближе к центру. Квартира размером с нашу ванную комнату была непроходимой дырой, но зато стоила всего двести пятьдесят евро, не считая электричества. Через два квартала от дома была тату-мастерская, куда я устроилась работать. Видел бы отец, где я работаю, то понадобился бы уже не Зээв, а Авель, и ромашковым чаем бы точно дело не кончилось. Но мне нравилось. В качестве приятного воспоминания о бывших соратниках я получила две татуировки - правда, их приходится прятать, когда я еду к родителям.

Да! Мне нравится моя обшарпанная квартирка. Она похожа на голубятню с высокой винтовой лестницей, на которой с непривычки можно легко сломать шею. Зато ни одному вору не взбредет в голову лезть на этот чердак. Кстати, единственные мои соседи - парочка голубей, которые живут где-то между внешней перегородкой и моими стенами. На кухне у меня умещаются только плита и мойка. Правда, моему младшему брату удалось втиснуть между ними маленькую столешницу. Хороший плотник получился бы из этого дантиста. Странно, складывается впечатление, что парижане - самые богатые люди в мире, для которых кухня - это лишь место для электрического чайника. Ни в одном доме я еще не видела приличной, здоровенной кухни. Где все питаются? Неужели у «Максима» или в «Бристоле»? В общем, у меня кухня с пломбами и малюсенькая ванная. Ванная! Это я громко сказала. Даже сама испугалась, ха! Ванная!!! Так вот, моя ванная - это пять квадратных метров счастья в виде рукомойника, унитаза и душевой кабинки, у которой даже нет стен, поэтому пришлось сшить клеенчатые шторки. Зато теперь можно чистить зубы, сидя на унитазе и греть ноги в душевой ванночке. Пожалуй, это вам знать уже не обязательно. В целях экономии электричества я отключаю горячую воду. Поэтому приходится вставать в пять утра и включать бак для разогрева, а потом в семь ползти в ванную, чтобы померзнуть под теплыми струйками. Зато после такого душа горячий ромашковый чай может показаться самым восхитительным напитком на планете. К тому же это переросло в добрую традицию и не дает мне проспать работу.

Как видите, я оптимистка. Хотя моя сестра Эжен считает, что это называется идиотизмом и хронической неприспособленностью к жизни. Могу поспорить, что она уже щелкает своими длинными ногтями диссертацию на эту тему. Зато я знаю, что, если попаду в участок, Эжен единственная, кто меня оттуда способен вытащить. Как это было уже не раз.

Скоро будет три года, как я работаю в рекламной компании «Шульц и Перинг» помощником рекламного стилиста и выполняю всю его работу, пока тот греет свой зад на Мальдивах или в элитном пригороде Парижа. Я ненавижу свою работу, но мне уже давно обещают поднять зарплату. Пожалуй, это одна из главных причин того, что меня там держит. Да и находится работа недалеко от дома - не нужно лезть в ужасное метро. А лучшим средством передвижения для меня является велосипед. Удобная штука - и на фитнес не надо тратиться. Как видите, я к тому же и экономная. Еще бы, если бы я не экономила на транспорте, то не смогла бы купить на прошлый корпоративный вечер то рыжее платьице от Ив Сен-Лорана. Мама же говорит, что у меня совершенно неграмотная экономия, и что, наверное, меня подкинули какие-нибудь португальские цыгане - ведь я никак не соответствую фамилии Мелиц.

Каждые вторые выходные месяца я езжу к родителям, дабы опровергнуть эти злые слухи. И постоянно у меня такое ощущение, будто я еду в налоговую инспекцию, лихорадочно собирая отчетность за прошедший период. И каждый раз попадаю на штрафные санкции. Приходится спускаться в зловонное метро и делать три пересадки, после чего запрыгивать на пригородный поезд и пилить еще добрых двадцать минут.

В тот февральский день я ехала поздравить своих родных с днем Святого Валентина и еще раз расписаться в своей несостоятельности. Мне нравится наблюдать за прохожими в этот день. Весь Париж как-то преображается. Воистину, этот день можно считать днем города - города любви. Повсюду снуют парочки с большими, надувными сердечками, в ресторанах забронированы все места, цветочники собирают урожай условных единиц, какого не получишь за весь год. Очереди в ресторан составляют сплетенные руки с расплывшимися, глупыми физиономиями. Витрины украшены сахарными херувимчиками и карамельными сердцами.

Правда, погода была не настолько праздничной. Мокрый снег неуклюже ложился на асфальт и быстро перевоплощался в маленькие лужицы, которые хлюпали под ногами прохожих тысячей невидимых капелек. Впору бы пойти настоящему снегу, с пушистыми белыми хлопьями, похожими на рождественские гирлянды. Но погода отказывалась потакать влюбленным. Только не сегодня, как бы говорила она. Впрочем, мне было все равно. Пока все равно.

На трехчасовой поезд я, как всегда, не успела, поэтому у меня оставалось целых полчаса до следующего. Рядом с вокзалом находился небольшой скверик: высокие тополя, рассаженные аккуратной аллеей, маленькие голубые ели вокруг затянутого инеем прудика. Зимой там очень красиво, и я регулярно опаздываю к назначенному времени, чтобы по нему прогуляться. Специально для прогулки мои карманы всегда полны пшена и хлебных крошек. Как там еще не завелись тараканы, я не знаю. Наверное, местные принимают меня за сумасшедшую, которая каждые выходные приходит в парк кормить голубей у непонятной, вонючей лужи, сидя на шершавой, когда-то зеленой лавочке.

На этот раз я, как обычно, вышла к парку и побрела по запорошенной снегом аллее, как вдруг кто-то схватил меня сзади и начал крутить, подбрасывая в воздух. Я настолько онемела от ужаса, что не могла даже молитвы вспомнить. Когда голова перестала кружиться, я взглянула на обидчика, который стоял, потупившись, и пробормотал только «здравствуй». Я не нашла ничего более логичного, чем со всего размаху шлепнуть его по голове сумкой. От удара он, кажется, очнулся, а я, потеряв равновесие, упала.

- Вы всегда падаете при виде мужчин? – спросил он, загадочно улыбаясь.

- Не надейтесь, вы не до такой степени сногсшибательны, – соврала я, отряхиваясь, поскольку он был восхитительно сногсшибателен.

Он снова улыбнулся и подал мне руку. Было видно, что он смущен не меньше моего.

- Простите, я просто обознался, вы так похожи на человека, которого я жду…

- О, мне все это говорят, – ухмыльнулась я, небрежно жестикулируя. – Вот вам совет, устройте ему такой же прием и берегите голову. Удачи!

Он хотел было еще что-то сказать, но я резко развернулась и побежала в сторону вокзала. Сердце бешено колотилось. Мне хотелось как можно быстрее оказаться подальше от того места, где он стоял - будто бы мой незнакомец источал смертельную опасность. Ребра мои так сдавили легкие, что дышать было невозможно. Было ощущение, что у меня приступ астмы и клаустрофобии одновременно.

На платформе уже толпились люди, пытаясь пробраться поближе к дверям вагона. Раздался гулкий сигнал поезда, и я невольно взглянула на шпалы, ровным узором развалившиеся на земле. Дыхание все никак не хотело прийти в нормальное состояние. Жадно глотая ртом воздух, я оглядывалась, будто ожидала погони. Но за мной никто не гнался. Я почувствовала недовольные толчки в спину: толпа пыталась пропихнуть меня внутрь. Поддавшись этой силе - все равно противостоять ей не было бы возможности, - я вошла в вагон, не пытаясь укрыться от усиливающегося дождя.

Руки все еще дрожали, выстукивая непонятный ритм. Успокоилась я, только когда села в угол вагона и закрыла глаза. Тут предательски всплыло его улыбающееся лицо. Я позволила себе увлечься фантазиями и вспомнить своего незнакомца до самых шнурков, пытаясь понять, что же меня так напугало.

Итак, высокий, смуглый красавец с теплыми, карими глазами, выглядывающими из-под густых бровей. Совсем не заносчивый, скорее даже нежный и немного стеснительный, с мягкой, но редкой щетиной и сильным подбородком, широкими, я бы даже сказала, исполинскими плечами и стальными руками с мягкими ладонями. Но самым потрясающим в его образе были, конечно, глаза. Они были большими, но не широко распахнутыми, как у многих, а приспущенными, грустными. Это, скорее всего, оттого, что у них были опущенные уголки. Даже когда он улыбался, они оставались печальными, будто жили своей непонятной жизнью. А если смотреть глубоко-глубоко, то казалось, что они кудрявые. Как могут быть кудрявыми глаза? Не знаю, но моя бабушка Фрида всегда мне говорила именно так. В них было много света, но он был какой-то неяркий, приглушенный, - как от свечи. И голос. Голос - успокаивающий и в то же время будоражащий. Как приятно было слышать звучание его слов, слетающих с полных, наверняка вкусных, губ. Мне захотелось потянуться и поцеловать их.

Я удивилась сама себе: так легко запомнить все тонкости его лица. Казалось, мы не проговорили и минуты, а его образ уже намертво впечатался в мою голову. Интересно, кого он ждал? И как этот кто-то может быть похож на меня? Я ведь единственная и неповторимая - во всяком случае, так утверждает мой психотерапевт. Странно, но я впервые за всю свою жизнь ощутила зависть и злобу. Раньше мне не приходилось завидовать кому-то. Не то чтобы я действительно была убеждена в своей исключительности, но относилась к себе довольно сносно. В любом случае, мне никогда не хотелось обменять свою судьбу на чью-либо другую. Ведь никогда не знаешь, что за кот в мешке тебя ожидает. Но теперь я всем сердцем хотела, чтобы та, которую он ждет, не пришла - или сломала ногу, или отпилила ногти в парикмахерской, - а ведь я его даже не знала толком. Может, он какой-нибудь маньяк-убийца или звезда американского телесериала? Что, впрочем, одно и то же. Наверное, у меня была слишком выразительная мимика в этот момент, потому что женщина, сидевшая напротив, встряхнула меня за плечи и обеспокоенно заводила глазами.

- Мадмуазель? С вами все в порядке? Мадмуазель?

- Нет, не всё, вызовите скорую или полицию, или и скорую, и полицию, и пожарников, – пролепетала я, словно во сне.

- Кто вас обидел? – женщина была напугана.

- Мне один «греческий» и бокал вишневого сока. И не стригите коротко, мне не идет.

- Похоже, она не в себе. Ох уж мне эти португальцы, – раздался скрипучий голос какого-то старика.

- Наверное, она наркоманка. Бедняжка.

- А может быть, она сбежала из психушки?

- Господи Иисусе, вдруг она опасна? Давайте свяжем ее, – выдал кто-то свое конструктивное предложение.

- Да вы что, сдурели? Она же просто пьяна.

До моего сознания дошло, что надо срочно открыть глаза, в противном случае на выходе из поезда меня будет ждать карета скорой помощи и отвезет прямиком к воротам «Святой Анны», где из меня сделают овощ, как у Кена Кизи в книге «Пролетая над гнездом кукушки». Я стану похожа на Джека Николсона, напичканного антидепрессантами. Эта мысль заставила меня вскочить на ноги. Женщина все еще озабоченно стояла рядом. Я заверила ее, что все со мной в порядке и, укутавшись в шарф, пошла к выходу. При этом, не удержавшись, я сказала мужчине в черном пуховике, что я не португалка, а еврейка, дыхнула на парня, который сказал, что я пьяна, показала всем вены и, обольстительно улыбнувшись, вышла из вагона. Зачем я это сделала? Не знаю. Просто иначе это была бы не я. Люди часто совершают нелепые поступки, а я их совершаю регулярно.

К счастью, была моя станция, и мне не пришлось долго стоять под испепеляющими взглядами. Я уверенно шагнула на мокрую платформу и побрела в давно знакомом направлении. Перед самым домом я тряхнула головой, будто попыталась в последний раз избавиться от мучающих меня образов.

 

Дом моих родителей похож на большой швейцарский пряник с красной черепицей и веселыми, маленькими окошками. Небольшая веранда летом обвивается плющом и пахнет маминым печеньем. Соломенное кресло-качалка неизменно стоит под каштановым деревом. Каштан – запах моего детства. Мама всегда готовила нам из каштанов сладости. Низкий, аккуратный заборчик отделяет маленький клочок земли, принадлежащий дому и усеянный цветами, за которыми ухаживает отец. В его саду преобладают ирисы самых разнообразных оттенков, небольшие кусты диких роз и нежные, беззащитные тюльпаны. Вот уже пять лет мы пытаемся уговорить родителей переехать ближе к городу, но это оказывается совершенно бесполезно. Со временем мы и сами стали понимать, что здесь, на свежем воздухе, им уютнее, чем в тесном Париже.

- Эй, Ричи, открой дверь. Это, наверное, Ева пришла, – раздался голос папы за большой, белой дверью.

- Кто там? – услышала я голос моего любимого племянника.

- Крокодил Данди, – ответила я.

- Пароль.

- В Лувре мерзкая лазанья.

- Неправильно, Ева. Пароль «корова на дереве», - обиженно прогундосил Ричард, открывая дверь.

- А теперь «в Лувре мерзкая лазанья».

- Ты опять отравилась? – улыбнулся малыш.

- Да, – я пожала плечами.

Ричард вскарабкался мне на руки и поцеловал в нос. Он самый младший из тех, кто научился уже ходить на горшок, но самый сообразительный и ласковый.

- Эжен, твой сын заболел? – обратилась я к сестре.

- Да, как видишь! В школе простудился! – прокричала Эжен из кухни.

- Ты уже подала на нее в суд? – серьезным тоном спросила я.

- Очень смешно, – обиделась Эжен, проходя мимо с большим блюдом. – Хотя, это мысль.

Эжен тридцать пять, и она отличный адвокат. Хотя ей бы в прокурорах цены не было. Она виртуоз своего дела, правда, со скверным характером. Не дай вам Бог перейти ей дорогу - засудит до смерти. Ее уже знают все владельцы дорогих ресторанов и автосалонов. Последнее ее достижение - огромный иск парковщику, который поставил машину не с того фасада. Будь ее воля, она бы могла подать иск на плохую погоду и, разумеется, выиграла бы. Высокая, стройная брюнетка с вечно сосредоточенным лицом и очками в дорогой оправе. На работе она похожа на учительницу старших классов, строгую, серьезную и непоколебимую, готовую раскрутить любого на шпильках своих лаковых туфель. А когда она дома надевает спортивный костюм и теплые, пуховые тапочки, то от стервозного лица не остается и следа. Она сразу перевоплощается в заботливую жену и любящую мать. Это меня в ней и восхищает. Эжен точно знает, с кем какой ей надо быть, и делает это абсолютно искренне.

Я сняла мокрое пальто и ботинки, пытаясь не наследить на мамин безупречный, молочный ковер. Похоже, я успела промокнуть, потому как дрожь внезапно пробежала по телу, заставив поежиться и потереть руки.

- Похоже, моя младшая сестренка в хорошем настроении, – Авель набросился на меня сзади и начал растрепывать волосы. – Фу, и как всегда без зонта.

Спутанные, мокрые волосы словно отделились от головы вместе с кожей от его прикосновения.

- Дурак, – взвизгнула я. – Больно же.

Авель подтолкнул меня в большую гостиную, в которой с моего детства мало что изменилось. Большие, белые окна со светлыми, кремовыми шторами. Белый диван в углу. Посреди комнаты большой деревянный стол, уже накрытый белоснежной скатертью. В углу, у самого окна, фортепиано. На стенах картины - скромные, но подобраны со вкусом. Некоторые даже мои: те, которые понравились папе. Вдоль стены старинный буфет - хранилище фамильного хрусталя и фарфора. Кроме того, именно там мама прятала от нас конфеты: вторая полка снизу между обеденным сервизом и серебряными ложками в большом футляре из красного бархата. Я вспомнила запах буфета и невольно улыбнулась.

- Ева, как тебе не стыдно! Какой пример ты подаешь детям! – укоризненно воскликнула мама, выходя из кухни, а за ней гуськом семенила орава моих племянников.

- Но, мама, мне же больно. Авель, ты забыл, сколько тебе лет?

- Сорок, – улыбнулся тот и снова начал трепать меня за волосы.

Я начала чертыхаться и пыталась дотянуться до его здоровенной головы.

- Дети! Никогда не делайте то… – начала мама.

- Что делает тётя Ева, – хором закончили племянники и получили по конфетке от мамы.

- Отлично. Я антипример для подражания. Спасибо, мам.

Мама поцеловала меня.

- Интересно, если бы меня не было, как бы вы своих детей воспитывали?

- На примере Лео, – рассмеялся Авель.

Лео - мой младший брат, дантист, я о нем уже упоминала. Он составляет мне компанию с самого детства. С того момента, как он научился ходить, я гордо передала ему эстафетную палочку самого маленького в семье и самого непутевого. Единственное, что его спасло, так это то, что он все же поступил на медицинский факультет и стал врачом, в отличие от меня, хоть и зубным. Лео всегда казался мне самым красивым парнем на свете. Его ярко-зеленые глаза научились сводить с ума раньше, чем он научился ходить, а природное обаяние и способность уболтать любого, даже самого молчаливого человека, довершили образ вечно влюбленного повесы.

- Кто-нибудь объяснит мне, почему в день Святого Валентина мы собираемся семьей? – услышала я знакомый голос Лео. – Это ведь не Ханука.

- Леви! – укоризненно сказала мама.

Только родители называют его так. Иногда и я, чтобы позлить.

- А с кем же еще проводить день влюбленных, если не со своей семьей? – спросил Зээв, облокотившийся о подоконник.

- Я лишь предполагаю, – задумался Лео. – Может быть, с длинноногой блондинкой из моей клиники, с четвертым размером бюстгалтера?

- Леви! – на этот раз не выдержал отец.

Он сидел в своем большом кресле, подперев голову правой рукой. Я подошла поцеловать его в лоб. Он сжал мою руку и поцеловал ладони, потерев их. Видимо, они действительно были уже ледышками.

- А что? Это же день влюбленных, а не день родителей. Ах, я забыл, тут же все женаты, – не унимался Лео.

- Нет, идиот! Тут дети! – разозлился папа, хотя малышне не было никакого дела до нижнего белья ассистентки из соседнего отделения, поскольку они были увлечены уничтожением собранного когда-то нами домика для Барби.

- Я разберусь с ним, – сказал Зээв и отвел Лео в сторону, к роялю.

Они стали что-то оживленно обсуждать и смеяться. Причем, судя по жестам Лео, он точно не описывал, какого размера глаза у его пациентов, когда он включает свою машинку-убийцу.

- Мама! Мама! Дядя Лео рассказывает папе про титьки! – радостно закричал Анри.

Десять лет парню, весит больше меня и Лео вместе взятых, а мозгов меньше, чем какашек у Ричи в горшочке. Моя невестка Мазаль - жена Зээва, стерва редкостная, и уж точно не упустит момент устроить моему брату показательную истерику. С того самого момента, как она прибрала к рукам молодого и неопытного студента медицинского факультета, она не выпускает своих цепких когтей из его несчастной спины. А он, в силу своей природной скромности и интеллигентности, ничего не может с этим поделать. Странно, что она носит имя, означающее не что иное как «счастье».

- В следующий раз я вырву тебе зуб без анестезии, – пригрозил ему Лео.

От этого ребенок расплакался. Мазаль, бросив на всех презрительный взгляд, увела мальчика в комнату, и угомонить его удалось только лошадиной дозой шоколадного масла и пятью круассанами.

- Так, ладно, все к столу! – раздался голос моей старшей сестры Клэр.

Она похлопала в ладоши, словно тренер, собирающий плохо играющую команду, чтобы устроить взбучку.

Клэр самая старшая из нас. Ей уже сорок два. Мне всегда казалось, что когда я достигну ее возраста, то стану дряхлой бабуленцией, но каждый раз, становясь старше, я понимала, что все еще молода, впрочем, как и она. Клэр - гениальный стоматолог всех времен и народов. Ее рука коснулась десен практически всех звезд Франции, Германии и частично Англии. Помню, когда к ней приезжал мой любимый актер, я уговорила ее спрятать меня в подсобке и целых два часа наслаждалась разинутым ртом своего кумира. Правда, она не согласилась выгравировать мое имя на его пломбе, но мне было достаточно и увиденного. В какой-то момент я даже пожалела, что не стала врачом. Ведь тогда у меня была бы возможность дотрагиваться до тел своих любимчиков. Первым делом я бы вылечила Джорджа Клуни и Венсана Касселя, потом взялась бы за Бреда Питта и Хью Гранта. Ну и, разумеется, заключительный удар моей врачебной практики пришелся бы на Джуда Лоу. Но мы говорим о Клэр. А ей точно наплевать, в чьем теле копаться, лишь бы копаться. Как ей удалось построить головокружительную карьеру и родить четверых детей, для меня остается тайной философского камня. При этом совсем недавно перед ней встала реальная угроза стать молодой бабушкой благодаря старшей дочери Малке, которая унаследовала характер своей тетушки Лизы и стоит в моем хит-параде стерв на третьем месте. Я всегда относилась к Клэр с каким-то благоговением.

Вот и сейчас я послушно направилась на свое место по правую руку от отца. Рядом неизменно сидел Лео. Он уже успел примоститься на свое место и ухватить какую-то булку.

Для меня, так же как для Лео, удивительно, почему родители собирают нас обязательно в день Святого Валентина. Накрывается большой стол, мама готовит еды на целую армию, и мы погружаемся в семейные дрязги. С другой стороны, это отличный способ посидеть вместе. В этот день братья знакомили родителей со своими избранницами, сестры приводили парней на смотрины, а я и Лео приносили в дом свои проблемы.

Вся семья расселась по местам с папой во главе стола и мамой, которая всегда садилась напротив него. Она неслышно прошептала молитву. Я заметила это по ее губам. Так она делала всегда, когда мы собирались вместе. Восторженно наблюдая за тем, как ее дети поглощают еду, сама она даже не притрагивалась к ней, чтобы не пропустить ничего из этого прекрасного зрелища. Разговоры бродили где-то между больницей Авеля и судом Эжен, то и дело прерываясь нелепыми репликами Лео.

- Ева, когда ты познакомишь нас со своим парнем? – съязвила Лиза, прекрасно зная, что нет у меня никакого парня.

Я едва не подавилась куском курицы, который даже прожевать не успела. Лиза будто вывела меня из оцепенения. Ну вот, началось. Я нервно сглотнула и выпила стакан белого вина залпом, даже не обратив на это внимания. Что-то больно придавило мою ногу под столом. Я поняла, что это был Лео, предостерегающий меня о близости родителей, а значит, с вином надо было нажать на тормоза.

- Когда ты выйдешь замуж в пятый раз, дорогая, – отплатила я ей через несколько секунд, которые показались мне почти вечностью.

Лиза уже третий раз в браке, что является не самой большой радостью в нашей доброй семье, но, как говорит мама, «она хотя бы пытается». Правда, третий брак сейчас благополучно находится на слушании у судьи и, скорее всего, сулит моей сестренке очередную пару-тройку миллионов.

- В отличие от тебя, она, по крайней мере, была, – изрекла жена Авеля Джина.

В четвертый раз беременная и похожая на бегемота, проглотившего бразильскую сборную по футболу, она находится в моем списке на втором месте. Вот и сейчас, пропихивая сыну ложку с какой-то невкусной кашей, она не удержалась от скользкого замечания в мой адрес.

- Ну, всему свое время, выйдет понемногу, – заключила Клэр, поглядывая на меня из-под очков. – Сколько тебе исполнится?

- Двадцать девять, – ответила за меня Лиза. - А как там Малка? Почему ее сегодня нет?

- Она отмечает этот день со своим мальчиком, – улыбнулась Клэр.

Ох уж мне эта Малка. Доставит она еще проблем моей сестре. Хоть и красивая, зараза.

- Вот так-так… – Лиза скорчила физиономию, повернувшись в мою сторону.

Лео хотел возмутиться, почему Малке можно пропускать этот день, а нам нет, но получил подзатыльник от Авеля. Да так звонко, что мама испуганно вскинула глаза. Лео скорчил искаженное болью лицо, при этом шкодно улыбаясь мне. Авель невозмутимо принялся за еду, боясь взглянуть в мамины глаза, пылающие негодованием.

Иногда, глядя на свою семью, я не верю, что сидят взрослые, успешные люди, с профессиями, детьми, семьями, кредитными картами, визитницами, в конце концов: Клэр со своей клиникой, Авель - гений нейрохирургии, тридцативосьмилетний Зээв, лучше которого никто не разбирается в человеческом сердце, Эжен, которой предложили работу в аппарате президента, Дорон, директор двух филиалов самых крупных парижских банков, даже Лиза - этот бездарный адвокат, похоронивший двух мужей-миллионеров, - все они превращаются в этот день в детей с заплатками на локтях и растрепанными бантиками, на которых я всегда смотрела с восхищением - то ли оттого, что мы собираемся в отчем доме, то ли оттого, что родители рядом.

Вот и теперь, глядя на Авеля и Лео, я вспоминала праздники, которые мы проводили дома, когда приезжали двоюродные братья и сестры, и мы переворачивали все с ног на голову.

- Как же здорово находиться в кругу семьи, – счастливо вздохнула я. – А Дор приедет? Нет? А то, я смотрю, кого-то не хватает для полного счастья.

Дорон старше меня на два года, но моложе Лизы на те же два. Иногда мне кажется, что родители использовали какую-то сложную математическую последовательность, когда рожали нас. Дорон с самого детства составлял Лизе компанию по издевательству надо мной. Однажды они сказали, что я не родная дочь мамы и папы и что меня подобрали на городском вокзале. Помню, как я собрала свой маленький, походный чемоданчик и собралась уходить на поиски родных родителей. Мне было тогда столько же, сколько сейчас Ричарду. Клэр как старшая здорово всыпала им тогда. Если бы Дорон был женщиной, то я бы его точно включила в свой список. Единственное его достоинство - молодая жена Софи, с которой мы отлично поладили, несмотря на то, что она тоже врач.

- Они уехали на Бали, – гордо сказала мама.

- Здорово. Я бы тоже сейчас куда-нибудь уехала. Может, во Флоренцию или Швецию.

- Зависть - плохое чувство, Ева. Тебе надо сменить парикмахера, – предложила Лиза. – И, пожалуй, стилиста.

- А тебе мужа и, пожалуй, мозги. Авель, – обратилась я к брату. – У тебя есть подходящий донор?

Он сочувственно пожал плечами. Зээв незаметно хихикнул, но поспешил сделать серьезное лицо.

- Дура, – любовно прошипела Лиза.

- Стерва, – улыбнулась я.

- Девочки, вы можете хотя бы полчаса посидеть рядом и не ссориться? – поинтересовался Зээв.

- Она первая начала, – хором ответили мы.

- Дети, – начала мама свое обращение к внукам.

- Они знают, мама!!! – перебила ее я.

Лео рассмеялся, за что получил от Авеля ложкой по голове. На этот раз мама взглянула на него так, что Авель поперхнулся и закашлялся. Лео победоносно выпрямился.

Воспользовавшись тем, что надо поменять тарелки, я вышла на кухню.

- У вас нет сердца, – услышала я за спиной голос Зээва. – Каждый раз одно и то же.

Он сел за фортепиано, на котором еще мы с Лео учились, и заиграл любимую композицию папы. Каждый раз, когда папа приходил домой уставший после работы, Зээва тащили за инструмент, не обращая внимания, спит он или бодрствует. Папа не шел спать, пока тот не сыграет ему девятый ноктюрн Шопена. У него были какие-то свои воспоминания, связанные с этим произведением, но он о них никогда не рассказывал.

Я захлопнула за собой дверь и снова вернулась мысленно в сквер к своему незнакомцу. Уж он точно не позволил бы им посмеиваться надо мной. Лучше бы я опоздала на поезд и отметила праздник в кафе «Соль» в гордом одиночестве. Напилась бы и приставала к бармену. Может, еще одну татуировку бы сделала или проколола язык. В любом случае обошлось бы меньшим позором.

В такие моменты мне кажется, что Лиза и Дорон не обманывали меня тогда. Я стояла над раковиной, остервенело натирая посуду. Кажется, я уже стала перемывать ее во второй раз.

Мои мысли прервал детский визг.

- Марк, лови его!

- Я все маме расскажу!

- Лили, веревку давай и помаду!

- Не могу, он меня царапает!

- Тими, что ты рот раскрыл? Ноги держи!

- Мне рука Поля мешает!

- Вы еще пожалеете об этом, сволочи!

- Ха-ха, как забавно получилось!

- Ненавижу вас!

На кухню влетел комок племянников, которые возились с чем-то тяжелым. Я заметила, что этим чем-то был Дави - после Ричарда мой второй любимый племянник. Я разозлилась. Схватив Марка и Тима, этих маленьких бандитов, за шеи, я сильно их встряхнула.

- Вы что тут делаете, а?

- Мы просто играем. Я шериф, а Тими и Поль рейнджеры, а он не хочет быть индейцем.

- Дави, ты правда не хочешь? – спросила я малыша.

Он стоял с лицом, измазанным помадой и соплями, и плакал от бессилия.

- Плакса, – съехидничала Лили.

- Отлично, – я обняла Дави и прошептала ему кое-что на ушко, отчего он улыбнулся и кивнул. Я продолжила: – Дави согласен быть индейцем, если вы двое будете баранами, ты, Маркус, будешь муравьедом, а ты, Лили, игуаной.

- Но так нечестно, – обиделись дети.

- Не хотите играть? – злорадно прошипела я, грозя им помадой. – Тогда убирайтесь!

Ребята с шумом выскочили из кухни, сбив с ног входящего Лео.

- Дави, – обратилась я к ребенку. – Если ты не хочешь чего-то, но не можешь или боишься отказать, согласись, но предложи такую альтернативу, чтобы им пришлось отказаться от своих намерений настаивать.

- Слишком сложный совет для шестилетнего ребенка, – рассмеялся Лео. - Лиза сегодня в ударе, – сказал он, обняв меня. – Как ты?

- Отлично.

- Все хорошо? – спросил он, внимательно глядя мне в глаза.

- Да, хорошо. Блестяще!

Он кивнул, и мы немного помолчали. Лео взял полотенце и стал протирать тарелки, которые я ему машинально подавала. Он не сводил с меня глаз.

- Так как ты?

- Паршиво! – взвыла я.

- Я так и думал.

Он едва заметно улыбнулся и потрепал меня по плечу. Мы полезли в холодильник за папиным пивом, почти как в детстве.

В детстве - это когда нам было по четырнадцать. Точнее, мне было четырнадцать, а Лео десять. Мы спускались на кухню и, прихватив пару бутылок пива, прятались на крыше. Папа всегда думал, что это Зээв - ему тогда было уже двадцать три. А мы сидели у каминной трубы и мечтали о будущем. Лео хотел стать астронавтом, летать по орбите и фотографировать Землю. Он был уверен, что инопланетяне только его и ждут. Даже писал им письма на инопланетном языке. Это были всего лишь каракули, но я верила, что он знает что-то особенное. Мы рисовали различные мировые катастрофы, а Лео придумывал, как будет спасать планету. Я всегда мечтала стать художником, посетить дом Сальвадора Дали и жить на каком-нибудь острове, рисуя шедевры. Увы, все мои гениальные произведения оказались всего лишь рекламными проспектами. Но мы с Лео не теряли надежды и были уверены, что поймаем свою комету удачи за хвост рано или поздно. Лучше, конечно, рано.

Вот и теперь мы оказались на крыше нашего маленького дома под падающими мокрыми снежинками. Свежий воздух приободрил меня и отпустил хандру, а Лео сумел отвлечь своими дурацкими историями. Пожалуй, они были даже глупее моих. Вдоволь насмеявшись, мы спустились к родным. Гостиную окутал теплый свет от маленьких торшеров, стоящих по углам. Из-за приспущенных штор просвечивал лунный свет, стол был заставлен сладостями, Зээв все еще сидел у фортепиано, показывая своему младшему сыну аккорды, а дети носились по дому неугомонные и совсем не уставшие. Лео заметил, что, по всей видимости, они работают на аккумуляторах, а не на батарейках.

Все, как обычно, закончилось мамиными пирогами и горячим, крепким чаем, от которого у папы началась тахикардия. Что тоже было по плану, поскольку в этом году он еще не созывал консилиум. В родительской комнате собрались все семейные врачи и общим собранием было принято решение дать ему сорок капель коньяка и заставить уснуть.

Когда все разъехались, мама постелила мне постель в моей старой комнате вместе с трехлетней Мари, дочерью Дорона, которую предательски отказались брать на Бали, мотивировав это тем, что там могут быть различные эпидемии. Не слишком реалистичная отговорка для педиатра и банкира.

Я почти падала с ног и совсем забыла о своем незнакомце, но, когда улеглась спать, укутав Мари большей частью своего одеяла, поняла, что не могу уснуть, потому что он был в моей комнате. Да уж, хотелось бы, чтобы это было так. Но, к счастью для Мари, это было просто ничто - нечто неодушевленное и загадочно улыбающееся, может быть, луна…

Застыв в неудобной позе, я боялась ворочаться на постели, чтобы не спугнуть ребенка. Наконец удалось сомкнуть глаза. Я провалилась в сон, даже не успев подремать, как это обычно бывает. Мне приснились огромные часы с большим, скользким, лазурным циферблатом и длинными, тяжелыми стрелками. Будто я сижу на маленькой стрелке, а мой незнакомец из сквера на большой, и мы никак не можем сойтись. Стрелки такие скользкие и острые, что кажутся лезвиями бритвы. Мне больно на них стоять и я переминаюсь с ноги на ногу в надежде, что эта мука скоро закончится. Я смотрю на его обеспокоенное лицо и грустные карие глаза. Я вижу, что он, как и я, пытается приложить усилия, на его смуглом лбу слегка вздулась вена. Большие, сильные руки сжаты в кулаки. Мы пытаемся дотянуться друг до друга, перепрыгнуть через время, через лазурную пропасть, но это оказывается совершенно бесполезным. Потом я вдруг понимаю, что стрелки в определенный момент сойдутся, и тогда мы сможем, наконец, снова встретиться. Его лицо озаряет улыбка, будто он догадался о том же самом. И вот я сижу на своей стрелке, а он на своей, и мы ждем, не отрывая друг от друга глаз. Он улыбается мне, а мое сердце стучит в такт стрелкам. Я уже не чувствую их бритвенной остроты. Они кажутся мне мягким диваном, устланным восточными коврами. А часы тикают медленно-медленно, ползут как дождевые червячки. И в тот самый момент, когда стрелки вот-вот приблизят нас друг к другу, мы вскакиваем, протягивая руки. Я почти касаюсь его теплых пальцев, как вдруг циферблат начинает болтаться как морские волны и утекать из-под наших ног, ослепляя неприятным, пронизывающим светом. Я закрываю глаза от боли. Но больно мне не оттого, что свет пронзает их как иголка, а оттого, что я его не вижу, не вижу его лица…

Проснулась я от ярких солнечных лучей, бьющих в окно, и обнаружила себя без одеяла с парой розовых пяточек, свисающих с головы. Мари сладко сопела под боком, запрокинув ноги на мою голову и свесив свои маленькие ручки с кровати. Ее задорная мордашка с крохотным, курносым носиком улыбалась какому-то дивному сну. Может быть, гигантскому мороженому или морским каруселям? Я пожалела о том, что не могу видеть таких же беспечных, улыбчивых снов, как она. Попыталась аккуратно вылезти из кровати, чтобы не разбудить ее, но случайно наступила на оставленный кем-то из детей паровозик и со всего размаху растянулась плашмя на ковре. Чтобы не издать душераздирающий крик, пришлось закусить губу. Это вызвало еще большее желание крикнуть. Пока я сидела на полу и материлась языком глухонемых, Мари перевернулась на другой бочок, подобрала под себя одеяло и тихонечко засопела, не обращая никакого внимания на чертыхающуюся тетку. Я поспешила влезть в джинсы и свитер, который по привычке надела наоборот, и, припрыгивая на одной ноге, искала разбросанные носки. Наконец мучение с одеванием закончилось. Я зашторила занавески, чтобы солнце не мешало Мари видеть ее волшебные сказки, и вышла в холл. В доме царила тишина.

Я огляделась. Оставалось самое сложное – ускользнуть из дома, не встретившись с родителями, но это было слишком самонадеянно. Я спустилась по лестнице, держа в зубах сумку, а в руках сапоги и старый хлам, который успела похватать из комнаты. За спиной послышались тихие шаги. Мама застукала меня как раз в тот момент, когда я пыталась открыть двери, задрав ногу, как собака перед деревом, и тщетно пытаясь схватить ручку.

- Ева, ты совсем одичала без родительской ласки, – заметила мама.

Она стояла в своем неизменном, оранжевом фартуке и опрятном, ситцевом халатике, - с волосами, аккуратно убранными в пучок на затылке. Теплая, добрая, родная. А из кухни потягивало запахом горячих блинов. Я развернулась на одной ноге и от неожиданности разжала зубы. Сумка с грохотом свалилась на пол. Это было похоже на то, как мы подростками сбегали на дискотеку. Обычно все успевали выбежать до меня, а я вот так застревала в дверях и отдувалась за всех, помалкивая как партизан.

- Мам-м-м, – промычала я.

- Пойдем, позавтракаешь хотя бы, тебя скоро видно не будет, – рассердилась мама, стягивая с меня пальто.

Надо отметить, что такое "позавтракаешь" в понимании моей мамы. Это значит, что надо съесть овсяную кашу – для здоровой печени, блюдце свежего, нежирного творога с изюмом – для желудка, блины или оладьи с вареньем – для души, и выпить огромную кружку чая. После этого она непременно даст вам апельсин или гранат и сладости из каштанов. Если бы она видела, чем я завтракаю, то, наверное, не позволила бы уехать из дома.

У нас большая и очень светлая кухня. Не в пример моей квартире. Небольшой, круглый стол лихо превращается в огромный овал. Светлые шторы пропускают солнце прямо на подоконник, заставленный цветами. Веселые блюдца разложены аккуратно по полочкам. В углу стоит телевизор: мама любит смотреть новости. Она говорит, что это интересней любого мексиканского телесериала.

- Мам, – взмолилась я, когда увидела накрытый стол. – Я столько не съем.

- А ты начни, – сказала мама.

- Мам! – взвыла я.

- Не делай такие щенячьи глаза. Ты посмотри на себя, Ева. На кого ты стала похожа?

- На фотомодель?

- Ты стала похожа на бабушку Сару.

- Она была фотомоделью?

- Нет, она была в концентрационном лагере, – заметила мама.

Затем сунула мне печенье и села напротив, с любопытством наблюдая за тем, как я ем. Ее руки разглаживали складки скатерти.

- Ты чего? – спросила я, прожевывая бутерброд с сыром.

- Мне нравится смотреть, как ты ешь.

- Мам, тебе нравится смотреть, как ест кто угодно, только чтобы ел. Почему Лео не живет с вами? Вот ты бы нарадовалась - его легче убить, чем прокормить. Может, у него ящур?

- С ума сошла! Вы не знаете, что такое голод, – начала мама, стукнув меня по руке, когда я потянулась за колбасой.

- Я голодала четыре дня, когда у меня сломался холодильник, – заметила я, потирая руку. – Убери колбасу, она меня дразнит.

- Глупая…– задумчиво сказала мама.

Я поцеловала ее руки. Как в детстве. Мамины руки обладают исцеляющей силой. Когда у нас ранка на ноге или расцарапан локоть, когда мальчик в школе не обращает на нас внимания, когда мы стесняемся признаться, что не выучили уроки, мамины руки становятся спасательным кругом. Их тепло и нежность лечат любые раны. Я посмотрела на ее лицо. Оно все еще безумно красивое, с правильными чертами, яркими черными глазами и полными губами. Только совсем слегка тронуто возрастом, словно природа решила пощадить ее красоту, восхищаясь ею. Разве что глаза уже выдают усталость и покой. Покой, который мы обретаем лишь с возрастом. Когда мы маленькие, нам хочется, чтобы нас воспринимали как взрослых, когда мы становимся старше, нам кажется, что мы никогда не постареем. Но по-настоящему мы понимаем, что взрослеем, только тогда, когда начинаем замечать морщинки на лицах наших родителей.

- Когда ты повзрослеешь, Ева? – спросила мама.

- Никогда, – улыбнулась я.

- Это был риторический вопрос, – услышала я голос папы.

Он стоял в дверях кухни, благоухая свежим одеколоном, которым неизменно пользуется уже сорок лет. Папе уже шестьдесят пять, но жизнь из него бьет ключом. Невысокий, стройный мужчина, в прошлом атлет, что и сейчас видно по его фигуре. Седая, почти лысая голова. Правда, он никогда не отличался густой шевелюрой. В детстве мы называли папу дождевым индикатором. Его лысина самой первой ощущала первые капельки дождя, и даже когда мы спорили, что дождя нет, он настаивал на своем. Не помогали предположения, что это кто-то какнул или плюнул. И действительно, через несколько минут начинался настоящий дождь. «Что я вам говорил?» - ухмылялся папа.

Меня всегда восхищала любовь моих родителей. Это невероятно, когда люди знают друг друга шестьдесят лет, сорок пять из которых живут вместе. Они представляются мне одним целым, единым механизмом, и не могут прожить друг без друга даже дня. Если мама уезжает к сестре в Марсель, папа превращается в беспомощного ребенка. Он доводит ее до того, что ей приходится бросить все и возвращаться. Наверное, настоящая любовь должна быть такой, как в песне, -«вечной». А может, просто эти две стрелочки принадлежат одним часам и им суждено тикать вместе.

Папа подошел ко мне и поцеловал в затылок.

- Ева, когда тебе надоест быть бродягой? – спросил он, усаживаясь рядом с мамой.

Она быстро вскочила, чтобы накрыть ему столовые приборы и заварить крепкий кофе.

- Но я не бродяга, у меня есть квартира, друзья, работа.

- Но нет мужа.

- Зато есть вы, – расплылась я.

- Не подлизывайся. Куда делся тот парень? – он вопросительно посмотрел на маму.

- Рене, – подсказала она ему.

- Он муд… - я запнулась, поняв, что собираюсь выругаться. – Мудро сбежал от меня.

- А тот, что с тобой работает? Симпатичный такой, высокий.

- Он гей.

Папа покраснел, а мама прикрыла лицо фартуком, чтобы не засмеяться. Затем папа взял приготовленную мамой тарелку, на которой уже бережно было приготовлено все то, что он любил на завтрак.

- А Андре? – спросил он, наслаждаясь вкусом блинов, слегка прикрыв глаза. Потом одобрительно кивнул маме, будто она нуждалась в подтверждении исключительности ее кулинарных способностей.

- Сбежал, – хихикнула я, поперхнувшись.

- Вот объясни мне, как такое происходит? Сколько мужчин на планете! И что, все сбегают от тебя, что ли?

- Да, - я пожала плечами.

- Интересно куда? – поинтересовался папа.

- К Лизе, – съехидничала я.

Мне нужно было отомстить за вчерашнее унижение во время ужина.

- Я хотел сказать… - он закашлялся и отложил вилку. Затем сделал большой глоток кофе и закрыл глаза.

Для папы это была больная тема. Лиза почти такая же, как я - только в обратную сторону. Если меня никак не могли выдать замуж, то Лизу никак не могли остановить. А Андре был моей последней школьной любовью и первым мужем Лизы. Папа не мог ей этого простить. Мне было всего семнадцать, когда мы познакомились, а он был ровесником Лизы. Мы познакомились в песочнице, как это ни глупо может звучать. Апрель был в самом разгаре, как и близость школьных экзаменов. Я гуляла с Рено, сыном Клэр. Ему тогда было четыре годика, и мы строили крепость на детской площадке. Видимо, выглядели мы слишком увлеченно, потому что Андре, который сидел на лавочке напротив нас, совсем позабыл про свои конспекты. Было жарко, и я стояла босиком, закатав и без того короткие шорты, измазанные песком. Рено визжал от радости и постоянно карабкался мне на голову. Наконец мы решили водрузить большие часы на самую высокую башню замка, и он, не выдержав натиска, рассыпался на тысячи песчинок. Я вспыхнула от ярости и запустила детской лопаточкой куда-то в пустоту, но в ней оказался Андре. Удар пришелся как раз в бровь, из которой тоненькой струйкой побежала кровь. Рено начал смеяться, а я не знала куда себя деть от стыда. Передо мной стоял молодой, красивый парень с пшеничными волосами и нежными, голубыми глазами и беспечно улыбался. Похоже, я тогда чуть не покалечила мужчину своей мечты. С возрастом это стало моим отличительным признаком.

С тех пор мы стали видеться каждый вечер на этой площадке: он встречал меня со школы и провожал домой, рассказывая необычные истории. Это была красивая любовь. С цветами, которые появлялись каждое утро под моим окном, и первым поцелуем под каштановым деревом, первым робким признанием.

Но на мое несчастье, Андре был слишком богат, а Лиза слишком красива. Когда я уехала летом в Варшаву, к родственникам, то вернулась уже на их помолвку. Я тогда сильно заболела, почти ничего не ела и не пила. Родителям пришлось уложить меня в больницу, где я провалялась почти месяц, пожелтев и исхудав, как после чумы. Андре чувствовал свою вину, приходил ко мне в больницу, но Клэр и Зээв не пускали его близко к моим дверям. Мы объяснились с ним перед их свадьбой. Любовь оказалась сильнее обиды, и я искренне пожелала ему счастья. Единственное, что Андре смог сказать, - то, что он «обожает меня как друга, но ничего не может поделать», что я «совсем еще ребенок, у которого все впереди», и что «Лиза - женщина всей его жизни». Увы, последнее оказалось правдой. Андре трагически погиб пять лет назад в какой-то драке. Как оказалось, Лиза неудачно состроила глазки одному из местных мафиози, и когда тот вознамерился познакомиться поближе, Андре вступился за нее, получив пулю в живот. Единственным человеком, который его по-настоящему оплакивал, была я. Иногда мне кажется, что я до сих пор его люблю. Хотя, возможно, я просто люблю то первое чувство, которое совершенно случайно оказалось связано с ним - свое первое воспоминание. Лиза же вышла замуж сразу, как только стало возможно снять траур.

- Господи! Я пешком дойду до Иерусалима, если ты подаришь моей дочери немного здравого смысла. В кого она такая упрямая? – папа возвел глаза к небу, точнее, к потолку.

- В тебя, - равнодушно сказала мама.

- Тогда уж лучше бы родилась мальчиком, - сказал папа и вышел, приложив мокрый платок к голове. Еда осталась почти нетронутой.

Когда его шаги на лестнице стихли, мама строго посмотрела на меня.

- Зачем ты вспомнила Андре?

- Это не я, это он, – удивленно ответила я.

Но мамины глаза были гораздо убедительней. Я опустила голову под ее взглядом. Мама стала собирать со стола.

Я поднялась в папину комнату. Он неподвижно лежал на кровати, прикрыв глаза рукой. Я подошла поближе и укрыла его пледом. Он взял мою руку и поцеловал. Мне было так стыдно, что я огорчила его, так жаль, что я не могу доставить ему радость, не могу сделать ничего такого, чем он мог бы гордиться, а не стыдиться, как сейчас. У меня покатились слезы, и я выбежала из комнаты, чтобы папа не заметил их.

Пока я одевалась, вытирая нос платочком Мари, мама подготовила большую сумку еды. Мне стало не по себе - ведь это придется есть целую неделю, но отказать я не могла. Я и так доставляю слишком много хлопот. Я пообещала маме, что в следующий раз не буду походить на бабушку Сару, а про себя подумала, что надо позвать Лео на ужин. Он справится с моим недельным запасом в считанные минуты.

День был ясный. Солнце скользило по крышам, ослепляя прохожих. Я направилась к вокзалу. До поезда на Париж оставалось около часа, поэтому мне удалось прогуляться по родному району и даже сделать несколько набросков в блокноте. Я веду его как дневник. Только не записываю туда свои впечатления, а зарисовываю. Это оказывается очень полезным, когда нужно срочно придумать что-то креативное для месье Мориса - моего шефа. На этот раз моя коллекция пополнилась хромой собакой с крокодильей мордой и старушкой с клюкой из железнодорожных шпал. Сама того не осознавая, я добрела до той самой детской площадки, где мы познакомились с Андре. Села на ту самую лавочку, где впервые увидела его, и на меня нахлынули воспоминания...

- Видишь этот каштан?

- Да.

- Ему почти триста лет.

- Откуда ты знаешь?

- Он сам мне сказал.

- Ева, деревья не могут говорить.

- Бабушка Фрида говорит, что могут. Просто не все их умеют слушать.

- Лично я даже тебя не слышу. Ты нарочно говоришь так тихо?

- Нет. Я, конечно, могу говорить громко, но тогда папа сошьет из твоей кожи отличный пиджак.

Андре сидел, облокотившись о дерево, а я забралась на наше кресло-качалку и, закинув руки за голову, любовалась небом, просвечивающим из-за кроны старого дерева. Где-то в розовых кустах пели сверчки. Их трели разрезали ночную тишину и отдавались эхом далеко-далеко по аллее.

- Иди сюда, – прошептал он.

- Зачем?

- Хочу что-то сказать.

Я слезла с качалки и уселась рядом с ним, уставившись на свои руки. Озноб проходил по всему телу, как тысяча марширующих мурашек. Андре взял меня за руку, и это был первый раз в моей жизни, когда я ощутила тот самый предательский приступ удушья, который впоследствии стал моим неизменным спутником. Я смутилась и не знала, куда деть лицо, поэтому зарылась им в его плечо. Он крепко обнял меня и прижал к груди. Я чувствовала, как он дрожит, и как пылают его руки, которые обжигали через кофту. Он пытался заглянуть мне в лицо, но я крепко спряталась в его плече, каждый раз отворачиваясь. Тогда он просто взял меня за подбородок и притянул к себе. Все, что происходило после, я помню только очень смутно. Он прикоснулся к моим губам, и я потеряла сознание. Он нежно целовал меня, впиваясь в волосы, в шею. Руки скользили по талии, поднимаясь к спине, и зарывались где-то в волосах. От его запаха, смешавшегося с запахом каштана, закружилась голова.

- У меня не получается, – смущенно прошептала я.

Мне казалось, что теперь он засмеет глупую школьницу, но он только улыбнулся, как пушинку подняв меня на руки и усадив к себе на колени, не переставая покрывать поцелуями.

Знаете, первый поцелуй имеет вкус каштанов. Сладких каштанов, которые скрывают свою нежность под крепким панцирем. Они кажутся тебе мрачными и безвкусными, пока ты не прикоснешься к ним, не раскроешь их осторожно, чтобы ненароком не сломать. А потом их вкус захватывает тебя настолько, что уже нет сил остановиться. Тебе хочется все больше и больше, и ты уже припадаешь к земле, чтобы только отыскать их. А запах листвы дурманит, обволакивая со всех сторон…

 

А потом телефонный звонок и совсем чужой голос Клэр: «Ева, Андре убили». И мрак. В моей жизни наступил непроходимый мрак. С тех самых пор наши и без того отвратительные отношения с Лизой испортились навсегда.

В какой-то полудреме я дошла до вокзала. Наконец приехал мой поезд, хотя я уже успела продрогнуть до костей. Вот что мне не нравится в нашей зиме, так это то, что она такая промозглая. Особенно февраль. Ветер пробирается к тебе под одежду, бессовестно заглядывая даже в трусы. На севере всё не так. Там мороз сухой, трескучий, кусачий, но если ты тепло одет, то он тебе нипочем. А французский ветер как французский поцелуй. Он хитро расслабляет миражной невинностью первого прикосновения, и ты не успеваешь сосчитать до одного, как он уже вовсю гуляет внутри тебя.

Я уселась поудобней в грязном, сером вагоне. В окне мелькали проселочные дороги, маленькие аккуратные дома с садиками. Потом пейзаж сменился на парижские трущобы. Грязные высотки, похожие на общежития, с разрисованными стенами, улицы, усыпанные гаражами и разбитыми стеклами. На мгновение мне показалось, что на одном из домов нарисованы часы с бирюзовым как небо циферблатом. Я стала следить за ними, а они медленно плыли за моим вагоном. Я снова упала в сон. Мама говорит, что в детстве я спала везде, где можно было присесть и положить голову. Похоже, эта привычка сохранилась у меня и по сей день.

Париж стряхнул с себя любовное оцепенение. От вчерашней любви остались только несколько воздушных шаров, так безрассудно отпущенных хозяевами и летающих над городом, да пара стоптанных тюльпанов на мостовой. Вот и вся любовь. Вся, но не моя…


(Продолжение)

июнь, 2010 г.

Copyright © 2010 Иветта Новикова

Обсудить на форуме

Исключительные права на публикацию принадлежат apropospage.ru. Любое использование материала полностью или частично запрещено

В начало страницы

Запрещена полная или частичная перепечатка материалов клуба  www.apropospage.ru   без письменного согласия автора проекта. Допускается создание ссылки на материалы сайта в виде гипертекста.


Copyright © 2004  apropospage.ru


          Rambler's Top100