графика Ольги Болговой
Apropos Литературные забавы История в деталях Путешествуем Гостевая книга Форум Другое

Литературный клуб:


Мир литературы
  − Классика, современность.
  − Статьи, рецензии...

  − О жизни и творчестве Джейн Остин
  − О жизни и творчестве Элизабет Гaскелл
  − Уголок любовного романа.
  −  Литературный герой.   − Афоризмы. Творческие забавы
  − Романы. Повести.
  − Сборники.
  − Рассказы. Эссe.
Библиотека
  − Джейн Остин,
  − Элизабет Гaскелл.
Фандом
  − Фанфики  по романам Джейн Остин.
  − Фанфики по произведениям классической литературы и кинематографа.
  − Фанарт.

Архив форума
Наши ссылки


детектив в антураже начала XIX века, Россия
Переплет
-
детектив в антураже начала XIX века, Россия


Авантюрно-исторический роман времен правления Генриха VIII Тюдора
Гвоздь и подкова
-
Авантюрно-исторический роман времен правления Генриха VIII Тюдора



Метель в пути, или Немецко-польский экзерсис на шпионской почве
-

«Барон Николас Вестхоф, надворный советник министерства иностранных дел ехал из Петербурга в Вильну по служебным делам. С собой у него были подорожная, рекомендательные письма к влиятельным тамошним чинам, секретные документы министерства, а также инструкции, полученные из некоего заграничного ведомства, которому он служил не менее успешно и с большей выгодой для себя, нежели на официальном месте...»


Водоворот
Водоворот
-
«1812 год. Они не знали, что встретившись, уже не смогут жить друг без друга...»


Впервые на русском
языке и только на Apropos:



Полное собрание «Ювенилии»

(ранние произведения Джейн Остин)

«"Ювенилии" Джейн Остен, как они известны нам, состоят из трех отдельных тетрадей (книжках для записей, вроде дневниковых). Названия на соответствующих тетрадях написаны почерком самой Джейн...»

Элизабет Гаскелл
Элизабет Гаскелл
«Север и Юг»

«Как и подозревала Маргарет, Эдит уснула. Она лежала, свернувшись на диване, в гостиной дома на Харли-стрит и выглядела прелестно в своем белом муслиновом платье с голубыми лентами...»

Элизабет Гаскелл
Жены и дочери

«Осборн в одиночестве пил кофе в гостиной и думал о состоянии своих дел. В своем роде он тоже был очень несчастлив. Осборн не совсем понимал, насколько сильно его отец стеснен в наличных средствах, сквайр никогда не говорил с ним на эту тему без того, чтобы не рассердиться...»


Дейзи Эшфорд
Малодые гости,
или План мистера Солтины

«Мистер Солтина был пожилой мущина 42 лет и аххотно приглашал людей в гости. У него гостила малодая барышня 17 лет Этель Монтикю. У мистера Солтины были темные короткие волосы к усам и бакинбардам очень черным и вьющимся...»



По-восточному

«— В сотый раз повторяю, что никогда не видела этого ти... человека... до того как села рядом с ним в самолете, не видела, — простонала я, со злостью чувствуя, как задрожал голос, а к глазам подступила соленая, готовая выплеснуться жалостливой слабостью, волна.
А как здорово все начиналось...»


Пять мужчин

«Я лежу на теплом каменном парапете набережной, тень от платана прикрывает меня от нещадно палящего полуденного солнца, бриз шевелит листья, и тени от них скользят, ломаясь и перекрещиваясь, по лицу, отчего рябит в глазах и почему-то щекочет в носу...»


Жизнь в формате штрих-кода

«- Нет, это невозможно! Антон, ну и куда, скажи на милость, запропала опять твоя непоседа секретарша?! – с недовольным видом заглянула Маша в кабинет своего шефа...»


Детективные истории

Хроники Тинкертона - «O пропавшем колье»

«В Лондоне шел дождь, когда у дома номер четыре, что пристроился среди подобных ему на узкой улице Милфорд Лейн, остановился кабриолет, из которого вышел высокий грузный мужчина сумрачного вида. Джентльмен поправил цилиндр, повел плечами, бросил суровый взгляд на лакея, раскрывшего над ним зонт, и...»

Рассказы о мистере Киббле: Как мистер Киббл боролся с фауной

«Особенности моего недуга тягостны и мучительны, ведь заключаются они в слабости и беспомощности, в растерянности, кои свойственны людям, пренебрегающим делами своими и не спешащим к отправлению обязанностей...».


Рассказы

Рождественский переполох в Эссексе

«− Зачем нам омела, если все равно не с кем поцеловаться? − пробормотала Эми, вдруг вспомнив молодого джентльмена, который сегодня первым заехал в их коттедж. У него были очень красивые голубые глаза, весьма приятные черты лица и явно светские манеры. И еще он был на редкость обаятельным... Она вздохнула и быстро прошла мимо дуба, стараясь выкинуть из головы все мысли о молодых людях, с которыми было бы так приятно оказаться под омелой на Рождество...»


По картине Константина Коровина «У окна»

«- Он не придет! – бормотала бабка, узловатыми скрюченными пальцами держа спицы и подслеповато вглядываясь в свое вязание. – Кажется, я опять пропустила петлю…
- Придет! – упрямо возражала Лили, стоя у окна и за высокими, потемневшими от времени и пыли стенами домов, возвышающихся за окном, пытаясь увидеть прозрачные дали, шелковистую зелень лесов и лугов, снежные причудливые вершины гор, жемчужную пену волн на зыбком голубом море...»

Если мы когда-нибудь встретимся вновь - рассказ с продолжением

«Даша вздрогнула, внезапно ощутив мурашки, пробежавшие по позвоночнику, и то вязкое напряжение, которое испытала тогда, рядом с ним, когда, казалось, сам воздух стал плотным и наэлектризованным... И что-то запорхало в сердце, забередило в душе, до того спящих... «Может быть, еще не поздно что-то изменить...»

Дуэль

«Выйдя на крыльцо, я огляделась и щелкнула кнопкой зонта. Его купол, чуть помедлив, словно лениво размышляя, стоит ли шевелиться, раскрылся, оживив скучную сырость двора веселенькими красно-фиолетовыми геометрическими фигурами...»

Рискованная прогулка

«Врубив модем, я лениво шлепнула по энтеру и зашла в сеть, зацепившись каблуком за невесть откуда возникший глюк. Зарегавшись свежим логином и тщательно запаролившись, я увернулась от выскочившего из какой-то безымянной папки файла...»

Один день из жизни...

«- Тын-дын. Тын-дын! Тын-дын!!! Телефон, исполняющий сегодняшним утром, - а, впрочем, и не только сегодняшним, а и всегда, - арию будильника, затыкается под твоим неверным пальцем, не сразу попадающим в нужную кнопку...»

Home, sweet home

«Первая строка написалась сама собой, быстро и, не тревожа разум и сознание автора. Была она следующей: "Дожив до возраста Христа, у меня все еще не было своей квартиры". Антон Палыч резво подпрыгнул в гробу и совершил изящный пируэт...»


Подписаться на рассылку
"Литературные забавы"



Творческие забавы

Иветта Новикова

Редактор: bobby

Моя любовь - мой друг


Начало   Пред. глава

«Совершенно очевидно одно — то, что я ненавижу простоту во всех ее формах»

Сальвадор Дали

1

Меня выписали через три дня. День был солнечный, Париж копошился, гулял, сплетал руки на мощеных улочках, пах свежими цветами из магазинов, раздавал блины с вишневыми начинками, улыбался из прозрачных стен кофеен, и ему не было никакого дела до разбитой жизни одной еврейской девушки. Жизнь текла своим чередом, надменно вздернув свой курносый нос.

- Матильду забрал к себе какой-то парень – сказал Авель, отвозя меня домой.

- Да, это Джил, - коротко ответила я. - Спасибо.

- Ева, ты точно в порядке?

Брат недоверчиво покосился на мое бледное лицо и криво улыбнулся.

- Да-да. Все нормально. Я просто хочу побыть одна, - успокоила я его.

- Намек понял.

Авель проводил меня до квартиры, поцеловал и бегло спустился по лестнице, чуть не сбив с ног мадам Перье. Та оскалилась.

Я вспомнила, как мы с Филиппом поймали ее кошку и остригли наголо. Надин тогда сказала, что кошка могла получить инфаркт. Это нас рассмешило, а Филипп стал изображать, как кошки умирают от инфаркта миокарда. И мы предположили, что если такое случится, то Зээв ее реанимирует, а мы будем ассистировать маленькими кошачьими инструментами. Правда, были разочарованы, узнав, что кошачьих инструментов не бывает. Надин произнесла это тем же тоном, каким старшие братья произносят: «Санта-Клауса не существует». А потом мы с Филиппом поехали в Версаль и долго блуждали по старому поместью.

Мы вообще с ним часто путешествовали или просто гуляли по Парижу: гоняли на велосипедах, читали в парке, кормили голубей у пруда перед вокзалом.

Я стала разбирать его портреты. Их было так много, разных: тушью, карандашом, красками, мелками, углем, шариковой ручкой. На салфетках, картонных коробках, холстах, в блокноте - они были разбросаны по всему дому. Отовсюду на меня смотрело его лицо. Я легла на диван и попыталась уснуть. Рой мыслей в голове превратился в большое осиное гнездо, которое больно жалило меня. Где он теперь? Как жаль, что я не успела ему обо всем сказать. Как много мне нужно было ему сказать... Как много мы могли еще сделать... Как долго мне нужно было его любить, и как мало я его любила. Он мог бы быть счастлив с Лизой, а я была бы счастлива им. Я смогла бы... уверена, смогла бы. Только бы он был рядом. Я притянула к себе сумку и вытащила знакомый пузырек.

Несколько раз перечитала надпись и улыбнулась. Как хорошо, что Клэр о нем забыла.

Знаете, мысль о том, что завтра ты уже не откроешь глаза, поднимает тонус. Флакон с таблетками нежно обжигал руки. Все это чушь собачья, что человек перед смертью хочет увидеться с родными, простить врагов, попросить прощения у друзей. Это дешевая отговорка цепляющихся за жизнь слабаков, крик о помощи, надежда на спасение. Человек, который по-настоящему хочет умереть, уходит тихо, спокойно, уходит один.

Это было, когда я узнала об Андре и Лизе. Авель нашел меня дома на полу – ему пришлось ломать двери. Маме Клэр тогда сказала, что у меня сильное отравление и мне нужно полежать в больнице. Как это было? Страшно? Я попыталась вспомнить. Нет, знаете, самое забавное, что было совсем не страшно. Я не стала писать записок, потому как мне нечего было сказать, нечего оставить и не перед кем каяться. Приняла ванну и надела самое красивое белье. Даже забавно, я готовилась к этому, будто к встрече с любовником. Странна была сама мысль, посетившая меня, но мне хотелось понравиться парням из морга, может быть, в последний раз вызвать жалость: «Ах, такая молодая и такая красивая! Как жаль!»

Я выпила целый флакон снотворного и приготовилась к боли, сводящей желудок. Но ее не было ни через час, ни через два. Сознание все еще не оставляло меня, но я ощущала легкость, покой и небольшой озноб, словно превратилась в один большой слуховой аппарат, направленный вовнутрь. Вы знаете, как шевелится мозг, когда вы напряженно думаете? Он щекочет голову изнутри, будто там завелись мурашки, отчего хочется вскрыть ее и почесать. Я слышала, как бьется мое сердце, как вибрируют легкие и сжимается желудок. Чувствовала, как потоки крови пульсируют в венах, достигая самых узких прожилок. Я будто превратилась в тонкий слой земли, нагреваемый невидимым солнцем, и ощущала, как энергия вытекает и втекает в меня, обжигая ладони. Потом конечности постепенно стали неметь. Это напоминало восхитительное воздушное состояние, которое ощущаешь после физической нагрузки или косяка марихуаны.

Когда начал неметь язык, я действительно обеспокоилась. Меньше всего мне хотелось проглотить его и очнуться мало того что живой, так еще и немой. Сменив позу на не самую эффектную, но, определенно, самую безопасную, я словно превратилась в эмбрион в утробе.

В этот момент возникает ощущение, будто получаешь свою порцию космического пространства, и теперь, свернувшись червячком, можешь смело его пережевывать. А потом проваливаешься в никуда. В никуда - это значит, что нет никаких длинных тоннелей со светом в конце, нет поездов, перевозчиков, чистилища, белой бороды и кудрявых ди каприо с крылышками. Я оказалась в той же комнате, в которой была, только вверх ногами, как если бы Землю взяли и перевернули... как дерево, про которое говорила бабушка Фрида.

Вы видели Бога? Говорили с ним? Вы знаете, что у него ваше лицо? Да, Бог - это вы сами. Он в вашем обличьи, только добрее, лучше вас. Это вы настоящий, вы, реализовавший свои мечты, вы, постигший истинную любовь, вы просветлевший. И Создатель предстал передо мной совсем юной девушкой в вишневой пижаме с бледным лицом. Он положил свою ладонь на мои глаза, и их стало жечь, как от тысячи прожекторов. Боль была невыносима, и я с усилием разлепила веки, обнаружив себя в больничной палате с привязанными к койке руками. Я дышу, я шевелюсь, я жива!

Словно в дымке я увидела родное лицо: Авель беспокойно смотрел на меня. А когда я совсем открыла глаза, он сначала улыбнулся, а потом злобно сжал губы и бросил на меня сердитый взгляд. Он мне тогда сказал, что всем депрессивным психам следует прописывать клизмы. Промывание желудка очищает тело от всех дурных мыслей, а голову от накопившегося дерьма. И это правда. После такого очищения вы превращаетесь в пустой полый сосуд, готовый принять в себя всё новое и неизведанное, что вам еще предстоит познать.

Именно тогда я поняла, что готова отпустить Андре, поблагодарить и пожелать ему счастья. И это было искренне. То ли оттого, что я испугалась, то ли это действительно клизма так подействовала.

 

Cейчас все было иначе. Я снова посмотрела на пузырек, и мне захотелось испытать те - прежние, забытые уже ощущения. Только на этот раз я никому не позволю себя вернуть. Не теперь. Если бы Филипп был жив, был рядом... Пусть не со мной, пусть с Лизой, но БЫЛ. Если бы его карие глаза улыбались своей грустной улыбкой. А так… так мне некого отпускать, некого видеть счастливым.

Я поднялась и прошла на кухню. Открыла кран - вода была совсем холодной. Я высыпала таблетки на столешницу и отпила глоток. Пересохшее горло обожгло, словно это была не вода, а раскаленная ртуть. Оглядев комнату, я зашторила занавеси.

Вдруг за дверью послышался знакомый писк. Я не сразу его расслышала, уйдя в свои мысли. Это была Матильда, которая, скорее всего, скоблила когтем по дверному косяку, уткнувшись мордочкой в угол, и звонко лаяла. Сначала я решила, что не буду открывать, но писк сопровождался таким настойчивым стуком в дверь, словно Джил решил выбить ее. Я наспех закидала рассыпанные таблетки обратно и сунула пузырек под подушку.

Немного поворчав, я наконец поплелась открывать двери. Матильда набросилась на меня, облизывая лицо, руки, шею, и радостно виляя хвостом.

- Я кормил ее три раза в день, выгуливал, даже искупал один раз. Просто она залезла в какое-то дерьмо. Ты знала, что она любит копаться в какашках? Между прочим, это не смешно. Плохо выглядишь, подруга.

Я молча уставилась на гостя.

- Ты долго будешь держать меня на пороге? Ева?! Онемела? Что они с тобой сделали в этой чертовой больнице?! Кстати, твой брат засранец. Он не впустил меня к тебе, - гость прошел в комнату, мягко отстранив меня от прохода. - Надо же, и это всё я? - удивленно воскликнул он, увидев множество своих портретов. - Почему ты их никогда не показывала?

Я машинально села на диван и наблюдала за тараторившим... Филиппом. Он настежь открыл окно, отвязал Матильде поводок, заглянул на кухню и вернулся ко мне. Стал недовольно разглядывать, ругаясь за то, что запустила себя так - как обычно, будто и не умер совсем.

- Ты галлюцинация, - прошептала я. - Я знаю. Это от таблеток. Это сейчас пройдет.

- Ева, тебе что, промывание мозгов сделали? Да, мне очень жаль Лизу. Лео рассказал. Слава Богу, все обошлось. Какая еще галлюцинация? Вот тебе, - он больно ущипнул меня и сердито наблюдал за реакцией.

- Так ты жив?! – воскликнула я.

- А каким я должен быть по-твоему? Постой! Погоди…

Казалось, до него стал доходить смысл моих слов. Лицо наполнилось ужасом. Он удивленно посмотрел на меня, губы сжались в тонкую линию.

- Тебе сказали, что я мертв? Ева?

- Я... - я стала запинаться. – Сказали, что Лиза была с парнем. Удар пришелся на его сторону. Его не довезли до больницы.

Я удивилась тому, что наизусть запомнила эти слова.

- Господи! Я звонил тебе всю неделю! Почему ты не брала трубку?

Я пожала плечами. Он затряс меня и крепко обнял. Я тихо заплакала.

- Я не был с Лизой. Я никогда с ней не был. Господи! Какая же ты дурочка.

- Прости меня.

- Только не сморкайся, ладно? - отстранив меня, лукаво сощурился Филипп. - Это новая майка.

Я рассмеялась сквозь слезы. Он приподнял мое лицо за подбородок и вытер глаза своими ладонями. Я покрепче прижалась к ним, вдыхая их запах. Все еще не верилось, что он сидит напротив меня, что это его руки, его глаза.

Мы просидели так полвечера, не обращая внимания на Матильду, которая от голода выделывала уже такие выкрутасы, которым позавидовала бы любая гимнастка. Если бы он немного опоздал… Всего на несколько минут… Какая же я все-таки дура!

 

К Лизе стали пускать только через месяц. Я приехала к ней с огромным букетом белых орхидей - ее любимых цветов. Трубки с нее уже сняли. Теперь оставалось лишь снять гипс с ноги и дать ребрам срастись. Лиза полулежала в белом шелковом халате, аккуратно причесанная и подкрашенная. Даже на больничной койке эта женщина делала всё, чтобы выглядеть желанной.

- Выглядишь неплохо, – поприветствовала ее я.

- А ты вот не очень, - съязвила она. - Напомни мне, чтобы мы сходили к моему стилисту.

- Хорошо.

- Спасибо тебе.

- Не за что.

- Прости меня, – криво улыбнулась Лиза.

- Я чуть не взяла грех на душу.

Лиза прикрыла глаза и пролежала так несколько секунд. Мне показалось, что ей стало хуже, и я попятилась к двери, чтобы вызвать врача, но тут она их снова открыла и посмотрела на меня так пронзительно, словно пыталась проколоть насквозь.

- Ну, я ведь взяла. Не очень это приятно, скажу я тебе, – продолжила она, немного помолчав. - Я любила его... Андре... Я любила его, Ева. Я не хотела, чтобы он умер.

- Я знаю.

Я попыталась придать голосу спокойный тон, но он предательски задрожал.

- И тебя я люблю. Ты ходячее напоминание мне о нем, о моей вине. Ты моя личная совесть... Моя кара...

- Лиза…

- Черт, я тут совсем располнела, - она сокрушенно всплеснула руками.

- Я принесла тебе диетическое печенье.

- Спасибо. Лео, тварь, носит калорийные пироги с маком. А я не могу от них отказаться.

- Сказать, чтобы не носил?

- Лучше пристрели его, - хихикнула она. - Как там Филипп?

- Хорошо.

- Он не звонил мне. Твой день рождения был первый и единственный раз, когда мы виделись. И он весь вечер рассказывал о тебе. Кстати, это оскорбительно... В следующий раз, когда попадешь за решетку, не забывай, что у тебя в семье есть два юриста.

- Спасибо, Лиза.

- Я не вру. Чтоб у меня соломинка в глазу была, а в ухе щепка, чтобы я не знала какую вытащить, если я вру.

Она попыталась поднять руку, чтобы щелкнуть пальцами перед лицом. Я засмеялась.

- Я верю, Лилах.

- Еще раз меня так назовешь, и я выброшу тебя в окно, - пригрозила она.

- Лилааааааах, – протянула я.

- Молись, Ева, - зашипела Лиза и приготовилась воплотить свою угрозу в жизнь.

С самого детства мы дразнили друг друга. Лиза подсыпала мне в еду кокосовую стружку, зная, что меня тошнит от одного слова "кокос". А я называла ее при посторонних Лилах. Странно - красивое имя, но она его почему-то ненавидела.

Лиза попыталась привстать. Ей даже удалось швырнуть в меня подушку. Тогда я подобрала ее и направилась к ней. В результате Авель застал ужасную сцену: я склоняюсь с подушкой над лицом сестры, будто пытаясь задушить ее. Он испуганно закричал и стал оттаскивать меня, что вызвало у нас истеричный хохот.

- Вы совсем обалдели! – ругался он.

- Авель, она меня убивает не подушкой, а своей ужасной стрижкой, – смеялась Лиза. - А ее платье вообще сведет меня в могилу. Убери ее, прошу тебя.

Я склонилась над ней и крепко поцеловала. Мы обнялись. Авель не верил своим глазам - многолетняя война была закончена. В нас наконец бежала одна кровь.

 

Возвращаясь домой, я думала над словами Лизы. Это так странно, когда человек начинает ненавидеть того, перед кем виноват. Весьма своеобразное искупление вины. Но потом, покопавшись в себе, я поняла, что почувствовала бы то же самое. Я никогда не умела просить прощения по-настоящему. И если доводилось обидеть кого-то, я начинала ненавидеть этого человека. Лиза провоцировала меня на конфликты, чтобы оправдать себя. Ей было невыносимо сознавать, что она причинила боль невинному человеку. Ей нужна была сдача - сдача, которую я не давала.

Она любила Андре. Никто не задумывался над этим, даже я. Все презрительно отнеслись к тому, что она выскочила замуж за своего второго мужа, суетились надо мной, наглотавшейся таблеток. А ведь это был настоящий потоп - потоп боли, которую не видел никто. Лиза никогда не показывала своей слабости и никому не позволяла себя жалеть.

Мне захотелось вернуться в больницу и сжать ее в объятиях, просить прощения, умолять, плакать...

 

Реклама для Мориса все же была сделана. Это был аэропорт: яркие снимки таблоидов, детских лиц, стариков, беременных женщин, торопливых мужчин. Морис чуть ли не визжал от удовольствия, поглаживая желтоватый чек, только что выписанный клиентом. Я получила право заниматься творчеством – то есть делать все, что мне захочется, но чтобы это нравилось Морису. Я согласилась. Этого круглого человечка оказалось очень легко уговорить. Он был слишком ленив, чтобы спорить, и слишком глуп, чтобы оспаривать.

Жаль было лишь одного - я не знала, когда теперь смогу увидеть Мертвое море и коралловые рифы.

Филипп пообещал, что мы непременно туда поедем, как только у него выпадет свободный промежуток времени. Он был теперь очень занят. Командировки и работа. Работа и командировки. Звонить стал реже. Потом я случайно увидела его на улице в обнимку с девушкой. Это была высокая блондинка с карими глазами. Очень красивая, наверняка похожая на помощницу профессора Шнитке или Шпутке, как его там…

- Ты никогда не рассказывал мне о ней, – как-то обмолвилась я.

Мы сидели у «Дениз» и поедали вишневый штрудель – одно из наших любимых лакомств.

- А разве ты спрашивала?

- Нет, но я думала, этого не надо делать, – смутилась я.

- Да это ничего особенного, - отмахнулся он. - Как говорит Надин, «для здоровья».

- Надин так не говорит.

- Еще как говорит. Слушай, Ева, как женщина, что скажешь, если я приглашу ее в Диснейленд? Это будет не слишком глупо?

- Ну, я бы обрадовалась на ее месте.

- Да уж, ты любишь глупости.

Он чмокнул меня в загривок и набрал чей-то номер. После пары гудков послышалось веселое щебетанье. Я убеждала себя, что все хорошо - я не ревную. В конце концов, Филипп - не моя собственность. Он свободный и чертовски привлекательный мужчина. Было бы слишком глупо полагать, что он будет вечно привязан ко мне. Рано или поздно это должно было произойти. Он должен быть счастлив и любим. Теперь мне надо было научиться с этим жить. Только как? Как?

После этой нашей встречи Филипп больше не скрывал ничего. Рассказывал мне о каждом проведенном свидании с НЕЙ, сюрпризах для НЕЕ, о НЕЙ. Я пожалела о том, что спросила его тогда. Ведь правильно говорят - «меньше знаешь, крепче спишь». Мой сон был нарушен надолго. Уже совсем скоро это стало невыносимо. Боль охватывала меня утром, как только я просыпалась, и не отпускала весь день. Сама того не замечая, я стала избегать Филиппа. Разговоры стали раздражать. Нервозность появилась даже в моем молчании. Я понимала, что он ни в чем не виноват, но ничего не могла с собой поделать.

 

Сентябрь выдался дождливым. В Париже наступил настоящий потоп. Однако это не мешало мне брать свой большой красный зонт и шлепать по лужам в резиновых сапогах, похожих на детские.

Я засиживалась на мокрых аллеях, в грязных подворотнях, на каменных мостовых. Часами смотрела на зеленую от тины Сену, нанизывала круги по Монмартру и Сити и не расставалась с маленьким планшетом и коробкой карандашей - в общем, делала всё, чтобы только не думать.

Тем не менее, на встречи друзей я ходить перестала, избегая любого общества. Все больше запиралась дома с бутылкой вина, Ларой Фабиан и Рэем Чарльзом.

Первой это надоело Надин. Она появилась на пороге моего дома в пятницу.

- И как это называется? – спросила она с порога.

- Что именно? – удивилась я.

- То, что ты делаешь. Ты хоть собаку выгуливаешь?

- Да.

Надин торопливо вошла в квартиру, положила на стол сетку с продуктами и открыла окно. Свежий воздух сразу же опьянил меня.

- Ева, что случилось? – повернувшись ко мне, спросила она.

- Да ничего.

Я прошла на кухню варить кофе. Надин подошла ко мне и, облокотившись о стену, стала наблюдать, сосредоточенно сдвинув брови.

- У него своя жизнь, – выдавила я.

- А чего ты ожидала?

- Не знаю. Я думала, что она у нас одна - общая… Неужели он совсем меня не любит?

- Конечно же любит.

- Но не так. Не так, как я его.

- Ева, если человек тебя любит не так, как тебе бы этого хотелось, это еще не значит, что он не любит тебя всем сердцем. Понимаешь? – процитировала она свою любимую фразу.

- Понимаю…

- Вы говорили с ним?

- Нет.

- И долго ты будешь прятаться?

- Не знаю…

- Ты понимаешь, что мучаешь и его, и себя? Мне кажется, если ты решила разорвать с человеком отношения, он по крайней мере имеет право знать причину.

- Я боюсь этого разговора. И очень боюсь его потерять. Может, все само собой образуется?

- Ева, это тебе не пенка на молоке. Само собой не затянется.

Я сидела как провинившаяся школьница, опустив голову и вжав в себя плечи.

- Послушай, - продолжала Надин, - Филипп - замечательный парень, и он тебя действительно очень любит. Я так думаю. Он имеет право знать, почему ты его избегаешь. Хотя бы из уважения к вашей дружбе, ты должна с ним поговорить.

- Я попробую.

- Ты ведь знаешь мое мнение на этот счет.

- Да, я ему не пара.

- Нет, дура, – Надин впервые за все время нашего знакомства назвала меня дурой.

Обычно это считалось прерогативой Жюли и из ее губ звучало, как «я тебя люблю». Но Надин… Это означало одно, - что она очень и очень сердится.

- Не ты ему не пара, и не он тебе не пара! Вы оба замечательные! Но он не тот, кто должен быть рядом с тобой всю жизнь. Это не он, Ева. Как бы ты этого ни хотела, это - не он!

Я тихо всхлипнула. Наверное, где-то в глубине души, за тонкой кожей, покрывающей пористую ткань, где-то в подреберье, я понимала это и сама. Но оно было слишком глубоко, чтобы иметь какое-то значение.

- И хватит пить, – строго добавила Надин.

- Хорошо… - послушно кивнула я.

Надин просидела у меня весь вечер. Я свернулась калачиком на диване, положив голову ей на колени, а она перебирала мои волосы. Я убеждала ее, что поговорю с Филиппом, что перестану пить, что пойду на работу. Лежала и врала. Врала лучшей подруге в лицо. Жюли, конечно, убила бы меня. Взяла б в охапку и хорошенько встряхнула. Может быть, именно поэтому я боялась рассказать ей обо всем.

С того разговора прошло еще несколько дней. На звонки Филиппа я отвечала односложно. Встречаться отказывалась, ссылаясь на занятость, хотя мне безумно хотелось увидеть его. Я истосковалась по его лицу, но одна мысль о том, что он снова начнет рассказывать о Норе, Мартине, Жульен, Кристин вызывала во мне дрожь и приступ тошноты.

Куда проще было сидеть дома и захлебываться в воспоминаниях, думая о том, что все могло быть иначе. К тому же нам было о чем поговорить с Матильдой. Мы мечтали о морских просторах - я даже пообещала ей, что возьму ее юнгой на борт, планировали увидеть дом Дали, поехать в Венецию, в Кадакес, в Рио на карнавал. Да, мы расписали неплохой маршрут...

 

В одно из воскресений, кажется, уже после Рош-Ха-Шана[1], лил сильный дождь. Отопление нам с Матильдой не включили, поэтому мы грелись глинтвейном и клетчатым маминым пледом, поедая миндальные пирожные. Матильда вскочила сразу, как только заслышала знакомые шаги. Она уселась в коридоре, поджав хвост и удивленно глядя на меня. Обычно мы одновременно вскакивали открывать дверь именно этим шагам. Но меня будто пригвоздило к дивану.

- Ева! Открой! Я знаю, что ты дома!

Филипп колотил в двери. Я с усилием отодрала себя от дивана и неуверенно направилась открывать. Он ворвался в комнату злой, взъерошенный, и набросился на меня.

- Почему ты не отвечаешь на телефон?

- Я была занята, – сонно пролепетала я.

- Но Джил сказал, что ты не ходишь на работу.

- Да, я взяла ее домой.

- Я вижу, – сердито сказал Филипп, увидев на кухне стройный ряд бутылок. – Что ты делаешь с собой? Почему не берешь трубку, когда я звоню? На что ты сердишься?

- С чего ты взял? – неправдоподобно удивилась я. – Просто мне не хочется сейчас ни с кем говорить.

Я попыталась спрятать глаза, разглядывая пол, но Филипп заставил меня посмотреть на него.

- Даже со мной? – спросил он.

- Даже, - резко ответила я.

Убрав его руку, которая так и осталась висеть в воздухе, я стала накручивать круги по комнате, пока не закружилась голова. Филипп остановил меня, усадил на диван и сел рядом. Увидев его лицо так близко, мне захотелось плакать.

- Что случилось? – снова строго спросил он.

- Да ничего, – начала раздражаться я. – Я работаю. Видишь?

Филипп оглядел комнату. В ней творился полный бардак: повсюду валялись тюбики с краской и кисти, стол был безбожно изрисован, а листы, измазанные моей писаниной, покрывали пол, как ковер. Руки и лицо у меня были чумазые, как у пятилетнего ребенка, добравшегося до маминой косметики.

- Что случилось? – повторил он.

Я помотала головой и жалостливо посмотрела на него. Меньше всего мне хотелось говорить о том, что меня мучает, но я понимала, что это неизбежно. Чтобы дать себе немного времени для приведения в порядок мыслей, я прошла на кухню и заварила чай. Филипп внимательно следил за моими передвижениями. Наконец, не выдержав молчания, он подошел сзади и обнял меня.

- Ева, - мягко проговорил он. – это из-за меня?

- Нет, – неуверенно прошептала я. – Да.

Его руки крепче сжали мои плечи. Скользкая, удушающая лапа стала подползать к горлу, царапая меня изнутри своими острыми когтями.

- Я люблю тебя, Филипп. Черт… – выдохнула я. – Вот и сказала.

Мне пришлось заставить себя повернуться к нему. Мы тысячи раз говорили это друг другу. Всего-навсего три совершенно очевидных слова, но на этот раз он должен был понять, что это не просто слова, не просто "я люблю". Его взгляд стал каким-то виноватым, растерянным. Я осторожно прикоснулась к его лицу, потрогав мягкую щетину ладонями, приподнявшись на носочках, потянулась к губам. Впервые за все время нашего знакомства я оказалась так близко к сумасшествию. Тысячи раз, представляя этот момент, проживая его в голове, пробуждая во сне и на бумаге и запивая вином, - тысячи раз я дотрагивалась до его губ. И теперь, когда он был так близко, я не могу пошевелиться, застыв в нескольких миллиметрах, застыв от его спокойного дыхания, от его запаха. Я закрыла глаза и притянула его к себе. От прикосновения к его губам меня будто током ударило. Будь у меня сейчас желание пошутить, я бы сравнила это с тем, как поцеловать розетку в шестьсот шестьдесят вольт. Но он не ответил на мой поцелуй. Это была не розетка, нет. Это был лед. Самый настоящий лед, только мягкий, нежный и обжигающий холодом. Я вскинула на него глаза. Его взгляд был полон тепла и любви, но без искры, без дрожи, без страсти. Пожалуй, так смотрят на нашкодивших младших сестер, а не на любимую женщину. Вот она - его нановзрывчатка. Мне казалось, что она излечит меня, но оказывается, у нее было совсем иное предназначение. Мои клетки разрушались, не поддаваясь восстановлению, одна за другой, именно в эту минуту. И я чувствовала каждую из них - они лопались внутри, принося колющую боль.

Ну вот, удушающая лапа уже сомкнулась у моего горла, воздуха катастрофически не хватало. Упершись руками в его грудь, я попыталась отстраниться от него, но он крепко сжал меня в своих объятиях. Тогда я уткнулась в его грудь и заплакала, уже не пытаясь высвободиться из его рук. Я плакала громко, как загнанный зверь, сама пугаясь своему голосу. Казалось, такой звук не может издавать человек. Но нет, это была я, точно я.

Филипп не ослабил хватку, хотя я царапала его шею и руки, рвала рубашку. Он только крепче и крепче прижимал меня к себе, покрывая шею и волосы поцелуями. Наконец я обессилела и совсем обмякла.

- Прости, – всхлипывала я, не решаясь поднять глаза. – Просто это стало невыносимо. Я не должна…

- Это ты прости, – начал он. – Ева, милая моя, давай поговорим.

- Не надо. Все и так ясно. Уходи.

- Надо. Я тоже так не могу, - горько произнес он. - Думаешь, мне легко смотреть, как ты себя изводишь? Знаешь, с того самого дня, как я увидел тебя на вокзале, Ева… - он помолчал, потом снова заговорил, почти шепча, - поначалу это было просто влечение, симпатия, интерес, но чем больше я узнавал тебя, тем отчетливее понимал, что ты - самый необыкновенный человек, которого я когда-либо встречал. Я просто не представляю жизни без тебя.

- А я без тебя.

- Я очень боюсь, что испорчу что-нибудь и потеряю тебя. У меня не очень-то получаются серьезные отношения с женщинами, ты ведь знаешь. А когда два человека встречаются, то обязательно что-то происходит.

- Да, Филипп, происходит любовь.

- Но я люблю тебя. Очень.

Он волновался, все крепче сжимая мои руки.

- Ты мой лучший друг, Ева. Зачем все портить? Знаешь, так ведь даже лучше, ты это поймешь. Ведь так мы никогда не расстанемся. Никогда не разлюбим друг друга.

- Потому что так мы никогда не полюбим друг друга.

- Я не могу тебя обидеть. Не прощу себе этого никогда. Я думал, правда, я думал о том, что мы должны быть вместе. И это было мучительно, поверь. Но я научился любить ТЕБЯ, просто тебя. И чем дальше, тем сильнее. Только так мы сможем действительно никогда не расставаться.

Эти слова меня отрезвили. Я уставилась на него, чувствуя, что мое лицо исказилось гримасой. Наверное, на ней было написано презрение, потому что Филипп опустил глаза и сжал губы.

- Кто дал тебе право решать за нас? Кто дал тебе право решать за меня? Откуда тебе знать, что мне больно, а что нет? - накопившееся раздражение искало выхода. - Ах, какие мы гуманные! Мы страдали в одиночестве, мы перебороли мучения! Что ты знаешь о мучениях? Что ты вообще знаешь о любви? Ты сделал свои жизненные выводы по одному лишь случаю, по единственному опыту, и заколотил стену так, что невозможно пробиться. Влечение? Скорее всего, ты решил переспать с миловидной дурой, а потом пожалел ее и сам вляпался.

- Не смей так говорить! – крикнул он. – Я не Рене! Я слишком сильно люблю тебя, чтобы воспользоваться тобой, как он. И ты слишком дорога мне, чтобы потерять тебя ради нескольких приятных ночей.

Как он не понимал, что я готова была отдать всю свою жизнь хотя бы за несколько мгновений такой ночи, за несколько секунд любви - его любви, готова была всего лишь за одну вспышку счастья оказаться на всю дальнейшую жизнь несчастной. Всего лишь за один вздох согласна была перестать дышать Вечность. Я хотела стать Норой, Кристин, Мадлен, Вивьен - кем угодно. Но я не была ни одной из них - ни одной из тех, кому он дарил "несколько приятных ночей". Я не могла выдавить и слова. Голова стала болеть от напряжения, горло сдавил спазм. Я обессиленно опустила руки.

- Но я не нуждаюсь в сочувствии, Филипп, - наконец произнесла я. - Я не боюсь своих ошибок. И знаешь что? Хватит! Мне вашей поганой дружбы по горло хватило! Идите вы в задницу со своей дружбой! Джил прав, вы все извращенцы. Рене, по крайней мере, был честен. Он хотя бы видел во мне женщину.

- Секс - это еще не любовь, – тихо сказал он.

- А дружба - это уже не любовь.

- Ева… - взмолился Филипп.

- Я никогда не относилась к тебе просто как к другу. Никогда! И я не уверена, что смогу это сделать. Я так не умею. Я не умею дышать в полсилы и не желаю чувствовать в полсердца! Я привыкла отдавать все, без остатка. Понимаешь? Чего ты боишься?

Я вцепилась в его рубашку так, что захрустели пальцы. Он не сводил с меня глаз.

- Я боюсь потерять то, что имею сейчас - твою дружбу, тебя.

- Ты потерял гораздо больше, Филипп, - то, что мог бы иметь. Жаль, что ты этого так и не понял.

Последнее было произнесено вполголоса и так холодно, что меня саму пронзил озноб. Я убрала его руку, и он отпустил меня. Прошла в комнату и села на диван, уставившись в стену. Филипп сел рядом – я слышала его тяжелое дыхание. Руки нервно сжимались в кулаки, оставляя глубокий след на ладонях.

- Если ты больше не захочешь меня видеть, я пойму. Только не бросай меня навсегда, прошу.

- Какой же ты эгоист, – усмехнулась я.

- Я не смогу без тебя.

Его голос задрожал. Я почувствовала себя дрянью - мерзкой гадиной, причиняющей боль любимому существу. Он сидел понурившись, словно ожидая приговора. Впору бы закричать, завыть, но язык не слушался меня. От одной мысли, что он сейчас выйдет, и я больше его никогда не увижу, ткани, держащие сердце, разрывались. Я слышала их треск, как от рубашки, которую рвут по швам. В голове тикали часы, как метроном, давя на мозги невыносимым монотонным стуком. Я закрыла лицо руками и уткнулась в колени.

- Я попробую. Попробую, – прошептала я.

- Ева… – начал он.

- Уходи, – прервала его я. – Прошу. Уйди сейчас.

Филипп поднялся, потянувшись, чтобы поцеловать меня, но остановился. Потом погладил Матильду, которая жалостливо жалась к дивану, будто понимая, что происходит, и медленно вышел из квартиры, так и не решившись обернуться.

Когда дверь за ним захлопнулась, и Матильда заскулила, царапая пол, я дала волю охватившей меня дрожи и заплакала.

В голове не осталось ни одной мысли, будто их вышибло в одночасье. Одно я знала точно - я не хочу его терять. Только не его!

Дом перевернулся вверх ногами. Мир перевернулся, а Далида предательски пела песню Сержа Лама, и от этого голоса кровь в жилах закипала. «Как к скале, как к греху я привязана к тебе. Я устала, у меня больше нет сил делать вид, что я счастлива... Я пью каждую ночь, но все виски для меня на один вкус…» Я поднялась с дивана и прошла на кухню. На столике стояла неоткупоренная бутылка Шабли. «…И на всех кораблях твой флаг. Я больше не знаю, куда идти, ты везде…»

Я отчаянно оглядела комнату - «…ты везде…»

 



[1]Рош-Ха-Шана - «голова года», еврейский Новый год, празднуемый в первый и второй дни месяца тишрей (примерно сентябрь-октябрь христианского календаря)


(Продолжение)

aпрель, 2011 г.

Copyright © 2010-2011 Иветта Новикова

Обсудить на форуме

Исключительные права на публикацию принадлежат apropospage.ru. Любое использование материала полностью или частично запрещено

В начало страницы

Запрещена полная или частичная перепечатка материалов клуба  www.apropospage.ru   без письменного согласия автора проекта. Допускается создание ссылки на материалы сайта в виде гипертекста.


Copyright © 2004  apropospage.ru


          Rambler's Top100