графика Ольги Болговой

Литературный клуб:


Мир литературы
  − Классика, современность.
  − Статьи, рецензии...

  − О жизни и творчестве Джейн Остин
  − О жизни и творчестве Элизабет Гaскелл
  − Уголок любовного романа.
  − Литературный герой.
  − Афоризмы.
Творческие забавы
  − Романы. Повести.
  − Сборники.
  − Рассказы. Эссe.
Библиотека
  − Джейн Остин,
  − Элизабет Гaскелл.
Фандом
  − Фанфики по романам Джейн Остин.
  − Фанфики по произведениям классической литературы и кинематографа.
  − Фанарт.


Архив форума
Гостевая книга
Форум
Наши ссылки


На нашем форуме:

 Коллективное оригинальное творчество
 Наши переводы и публикации
 Живопись, люди, музы, художники
 Ужасающие и удручающие экранизации
 История и повседневная жизнь России


История в деталях:


Правила этикета: «Данная книга была написана в 1832 году Элизой Лесли и представляет собой учебник-руководство для молодых девушек...»
Брак в Англии начала XVIII века «...замужнюю женщину ставили в один ряд с несовершеннолетними, душевнобольными и лицами, объявлявшимися вне закона... »
Нормандские завоеватели в Англии «Хронологически XII век начинается спустя тридцать четыре года после высадки Вильгельма Завоевателя в Англии и битвы при Гастингсе... »
Старый дворянский быт в России «У вельмож появляются кареты, по цене стоящие наравне с населенными имениями; на дверцах иной раззолоченной кареты пишут пастушечьи сцены такие великие художники, как Ватто или Буше... »


Мы путешествуем:


Я опять хочу Париж! «Я любила тебя всегда, всю жизнь, с самого детства, зачитываясь Дюма и Жюлем Верном. Эта любовь со мной и сейчас, когда я сижу...»
История Белозерского края «Деревянные дома, резные наличники, купола церквей, земляной вал — украшение центра, синева озера, захватывающая дух, тихие тенистые улочки, березы, палисадники, полные цветов, немноголюдье, окающий распевный говор белозеров...»
Венгерские впечатления «оформила я все документы и через две недели уже ехала к границе совершать свое первое заграничное путешествие – в Венгрию...»
Болгария за окном «Один день вполне достаточен проехать на машине с одного конца страны до другого, и даже вернуться, если у вас машина быстрая и, если повезет с дорогами...»





Фанфики по роману "Гордость и предубеждение"

* В т е н и История Энн де Бер. Роман
* Пустоцвет История Мэри Беннет. Роман (Не закончен)
* Эпистолярные забавы Роман в письмах (Не закончен)
* Новогодняя пьеса-Буфф Содержащая в себе любовные треугольники и прочие фигуры галантной геометрии. С одной стороны - Герой, Героини (в количестве – двух). А также Автор (исключительно для симметрии)
* Пренеприятное известие Диалог между супругами Дарси при получении некоего неизбежного, хоть и не слишком приятного для обоих известия. Рассказ.
* Благая весть Жизнь в Пемберли глазами Джорджианы и ее реакция на некую весьма важную для четы Дарси новость… Рассказ.
* Девушка, у которой все есть Один день из жизни мисс Джорджианы Дарси. Цикл рассказов.
* Один день из жизни мистера Коллинза Насыщенный событиями день мистера Коллинза. Рассказ.
* Один день из жизни Шарлотты Коллинз, или В страшном сне Нелегко быть женой мистера Коллинза… Рассказ.


В библиотеке

* Своя комната
* Мэнсфилд-парк
* Гордость и предубеждение
* Нортенгерское аббатство
* Чувство и чувствительность ("Разум и чувство")
* Эмма
* Ранние произведения Джейн Остен «Ювенилии» на русском языке
и другие


«Осенний рассказ»:

Осень

«Дождь был затяжной, осенний, рассыпающийся мелкими бисеринами дождинок. Собираясь в крупные капли, они не спеша стекали по стеклу извилистыми ручейками. Через открытую форточку было слышно, как переливчато журчит льющаяся из водосточного желоба в бочку вода. Сквозь завораживающий шелест дождя издалека долетел прощальный гудок проходящего поезда...»

Дождь

«Вот уже который день идёт дождь. Небесные хляби разверзлись. Кажется, чёрные тучи уже израсходовали свой запас воды на несколько лет вперёд, но всё новые и новые потоки этой противной, холодной жидкости продолжают низвергаться на нашу грешную планету. Чем же мы так провинились?...»

Дуэль

«Выйдя на крыльцо, я огляделась и щелкнула кнопкой зонта. Его купол, чуть помедлив, словно лениво размышляя, стоит ли шевелиться, раскрылся, оживив скучную сырость двора веселенькими красно-фиолетовыми геометрическими фигурами, разбросанными по сиреневому фону...»


Подписаться на рассылку
"Литературные забавы"



Cтатьи

К публикации романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение» в клубе «Литературные забавы»

«Когда речь заходит о трех книгах, которые мы можем захватить с собой на необитаемый остров, две из них у меня меняются в зависимости от ситуации и настроения. Это могут быть «Робинзон Крузо» и «Двенадцать стульев», «Три мушкетера» и новеллы О'Генри, «Мастер и Маргарита» и Библия...
Третья книга остается неизменной при всех вариантах - роман Джейн Остин «Гордость и предубеждение»...»

Ревность или предубеждение?

«Литература как раз то ристалище, где мужчины с чувством превосходства и собственного достоинства смотрят на затесавшихся в свои до недавнего времени плотные ряды женщин, с легким оттенком презрения величая все, что выходит из-под пера женщины, «дамской" литературой»...»

Вирджиния Вулф
Русская точка зрения

«Если уж мы часто сомневаемся, могут ли французы или американцы, у которых столько с нами общего, понимать английскую литературу, мы должны еще больше сомневаться относительно того, могут ли англичане, несмотря на весь свой энтузиазм, понимать русскую литературу…»


Джейн Остен

«...мы знаем о Джейн Остен немного из каких-то пересудов, немного из писем и, конечно, из ее книг...»

Вирджиния Вулф
«Вирджиния»

«Тонкий профиль. Волосы собраны на затылке. Задумчивость отведенного в сторону взгляда… Вирджиния Вулф – признанная английская писательница. Ее личность и по сей день вызывает интерес»

Маргарет Митчелл
Ф. Фарр "Маргарет Митчелл и ее "Унесенные ветром"

«...Однажды, в конце сентября, она взяла карандаш и сделала свою героиню Скарлетт. Это имя стало одним из самых удивительных и незабываемых в художественной литературе...»

Кэтрин Мэнсфилд
Лилит Базян "Трагический оптимизм Кэтрин Мэнсфилд"

«Ее звали Кэтлин Бичем. Она родилась 14 октября 1888 года в Веллингтоне, в Новой Зеландии. Миру она станет известной под именем Кэтрин Мэнсфилд...»


Творческие забавы

Иветта Новикова

Редактор: bobby

Моя любовь - мой друг

Начало    Пред. глава

«Совершенно очевидно одно — то, что я ненавижу простоту во всех ее формах»

Сальвадор Дали

7

Приезд Филиппа мы отпраздновали в небольшом гей-клубе под названием «Приют грёз» – излюбленном месте Пикассо, Хемингуэя, Сартра, Тулуз-Лотрека и многих других, находящемся в Латинском квартале, – куда нас затащил Джил. Я часто бывала здесь на кубинских вечеринках, которые он устраивал, и конкурсам по сальсе. Изнутри этот клуб представляет собой небольшой танцпол с пультом диджея и длинной барной стойкой, разрезающей танцевальную площадку на две половины. Три бармена-кубинца в ярких майках и обтягивающих брюках готовят здесь самые восхитительные «Мохито» во всем Париже. Латиноамериканская музыка, динамичные ритмы и дымчатый полумрак довершаются бамбуковой отделкой и запахом манго. Мы часто приходим сюда с Джил развлечься и, главное, потанцевать.

На этот раз даже Филипп позволил себе несколько бокалов вина, что ему было совершенно несвойственно: то ли оттого, что это был его вечер, то ли он нервничал от такого количества мужчин нетрадиционной ориентации. Жюли и Надин сразу же бросились на танцпол, рассекая бедрами воздушные облака зала, а Артур запасся коктейлями и уселся в углу, с интересом наблюдая за всем происходящим. На Филиппа тем временем со всех сторон начали поглядывать любопытные, очарованные его красотой глаза, поэтому он вцепился в мою руку и не отпускал ее до конца вечера. А когда я уходила потанцевать, садился к Артуру, и они принимали вид влюбленной парочки, чтобы отогнать от себя миловидных кавалеров. Только Джил чувствовал себя в своей стихии. Когда заиграли первые нотки бачаты - это один из любимых нами танцев, требующих очень тесного физического контакта, - Джил схватил меня за талию и потащил к центру зала. Я сразу поддалась его сильным рукам. Танец - это, пожалуй, тот единственный случай, когда мне нравится быть ведомой. А Джил умеет водить как никто другой.

Вообще музыка для меня как наркотик. Она выбрасывает в кровь столько адреналина, что я чувствую, как пьянею, и слушаю только свое тело, иду у него на поводу. Оно начинает властвовать над головой, над разумом. «Пора подумать нижней чакрой» - говорит в таких случаях Джил. В этот вечер мы все думали нижней чакрой. Даже Артур после восьми коктейлей вышел танцевать. А Жюли радостно бегала вокруг него, снимая на телефон его нелепые телодвижения. Оказалось, что танцующий Артур был сюрпризом не только для нас, но и для нее.

На рассвете наша компания вывалилась из «Грёз», еле стоя на ногах. Под руку мы держали наш приз в конкурсе сальсы. Это был восхитительный мулат по имени Франческа - еще один мужчина с женским именем. Филипп долго смеялся, говоря, что я просто притягиваю к себе таких мужчин, а Артур считал, что единственное мужское имя в моей жизни - Марсель, да и то требует купить билет на поезд, чтобы побаловать собой. Несмотря на все это, я была уверена, что Франческу нам вручили только благодаря обаянию Филиппа и ору Артура, который голосовал громче всех.

Наш приз оказался очень милым парнем, и мы до утра просидели в моем «ласточкином гнезде», как называет мою квартиру Филипп. Я писала портрет Франчески, а он с удовольствием подставлял свое тело свету напольной лампы. Филипп сидел на подоконнике и, задумчиво улыбаясь, смотрел то в открытое окно, то на нас. Мы с Франческой выставили коктейли на полу в стройные ряды и периодически тянулись к ним, чтобы пригубить немного вдохновения. Страшно подумать, что сказала бы мадам Перье, увидь она эту картину, - для нее моя квартира и так является какой-то цитаделью похоти и разврата. Я подумала об этом, взглянув на обнаженное тело моей модели, которое переливалось в свете напольного абажура, и невольно улыбнулась.

Франческа строил глазки то мне, то Филиппу. А тот, в свою очередь, уже начал ерзать на своем подоконнике, понемногу раздражаясь.

- По-моему, ему пора домой, - шепнул мне Филипп, когда Франческа вышел в туалет.

- Но я еще не закончила, – так же тихо ответила я.

- Все равно получается какая-то чушь.

- Ну, спасибо.

- Лучше бы меня нарисовала.

- Да что с тобой, Филипп?

- Я ревную.

Я удивленно взглянула на него, не поверив своим ушам. Он недовольно сдвинул брови, образовав глубокую морщинку на переносице.

- Не смотри на меня так. Мне не нравится, что он все время тебя трогает, говорит какие-то скользкие шуточки. Он гей или не гей? Что за пошлости!

- Филипп… - я попыталась его прервать, но мое лицо уже расплылось в улыбке.

Он ревнует! Он впервые заревновал! Может быть, это тот самый переключатель сработал? Я готова была расцеловать Франческу за нечаянную радость, которую он, сам того не подозревая, мне подарил.

- Прогони его, – только и успел буркнуть Филипп, когда Франческа вышел.

Тем не менее мы с нашим новым знакомым просидели до самого рассвета и так увлеклись работой, что совсем забыли о Филиппе, уснувшем на диване. Франческа оказался великолепным натурщиком. Я не могла не восхититься его сильной пружинистой фигурой, рельефными очертаниями мускулов. Мужское тело имеет свое неповторимое очарование. Не зря ведь Роден восхищался им. Он знал о человеческом строении не хуже любого анатома и говорил, что только движение способно передать всю красоту тела, - поэтому своих натурщиков он всегда просил двигаться. Мне вдруг захотелось его уловить - это движение - ощутить его на кончике карандаша. Я включила любимый диск Филиппа, и гибкое тело мулата охотно поддалось музыкальному сопровождению... Словно прочитав мои мысли, он стал медленно двигаться по комнате, демонстрируя кошачью грацию.

В восьмом часу утра мои глаза наконец сдались. Я проводила Франческу, договорившись через несколько дней снова поработать. Филипп все еще дремал, посапывая как ребенок. Мне было жаль будить его и раздвигать диван, хотя было непреодолимое желание свернуться клубочком у него под боком и разделить с ним сон. Я забралась на подоконник, прихватив плед, и тоже уснула.

Проснулась я уже на диване и увидела фигуру, колдующую на кухне, из которой доносился приятный запах, а рядом счастливо бегающую и виляющую хвостом Матильду. На улице уже начинало темнеть, и в открытое окно проникал теплый августовский ветерок. Увидев, что я открыла глаза, Филипп улыбнулся и подошел ко мне. Я усадила его на диван.

- Итак, дорогая, как мы будем праздновать твой день рождения?

- О, нет! – воскликнула я и надела на голову подушку.

Филипп снял подушку с моего лица и кокетливо улыбнулся.

- Мадемуазель, ведите себя пристойно, не то мне придется позвать мадам Перье.

- Зовите, я натравлю на нее и ее кошку Матильду.

- Боюсь, Матильда не сможет даже своего носа разглядеть. Ева, не морочь мне голову. Что ты хочешь в подарок?

- Ребенка, – прошептала я, потянувшись.

- Что?

Филипп был ошарашен. Глаза его распахнулись в удивлении, а губы плотно сжались.

- Ничего, – поспешила добавить я.

- Ева, ты серьезно?

- Нет, я пошутила. Отстань…

Я оттолкнула его и, встав с дивана, принялась разыскивать тапочки. Обнаружила я их под столом, куда их любила прятать Матильда. Поспешно обувшись, я выскочила из комнаты.

- Ева, стой! – воскликнул Филипп.

Но я уже была на кухне, устроив обыск сковородкам и кастрюлькам. Филипп великолепно готовил. Все, что выходило из его рук, было совершенно и изысканно. Даже обыкновенная яичница получалась у него какой-то особенной. Пожалуй, после мамы это второй человек, чью стряпню я готова назвать восхитительной.

- Филипп, я тебя обожаю. Ты приготовил мою любимую пасту, – обрадовалась я.

Но Филипп молчал, прислонившись к стене, и серьезно глядел мне в глаза.

- Не смотри на меня так, словно я пописала на ковер.

Потрепав его по щеке, я проскользнула в комнату и снова влезла на диван. Не верилось, что я проспала почти весь день.

- Почему ты позволил мне столько спать?

- Тебе нравится меня сердить? – строго спросил он.

- Чем я тебя рассердила?

- Почему ты увиливаешь от серьезных вопросов? Вчера этот типчик сомнительный, а теперь? Я спросил, что ты хочешь на день рождения, а ты несешь не пойми что.

- Прости, это был серьезный вопрос? Все, что бы ты ни подарил, обрадует меня.

- Я тебе не хочу больше ничего дарить, – обиделся Филипп.

- Ох, здорово! Можешь не дарить! Можешь даже не приходить, я все равно ничего не буду отмечать.

- Да-да. Купи бутылку вина, сядь на диван, включи свой любимый плаксивый «Грозовой перевал» и прореви весь вечер, обнимая Матильду, – процедил сквозь зубы Филипп.

- Можно подумать, плакать - это грех, – на этот раз обиделась я.

- Можно подумать, ты знаешь, что такое грех!

- Можно подумать, ТЫ знаешь! – я начала срываться на крик.

Эта пустая ссора была словно надрыв всего того, что копилось в нас все это время. И надо было выплеснуть накопившееся до последней капли.

Филипп продолжал, с каждой минутой раздражаясь все больше, но еще держа себя в руках:

- Ты строишь из себя этакую беспринципную оторву, которой на все наплевать и которая ничего не боится, а на самом деле ты трусиха, Ева!

- Я трусиха?

- Да, ты! Ты думаешь, швыряться камнями в витрины, зная, что тебя вытащит твоя гениальная сестра, это смелость? Ты боишься всего! Ты боишься постоять за себя! Ты боишься сказать этому придурку Морису, что он придурок! Ты боишься сказать своей сестре, что она тебе сделала больно! Ты боишься своих родителей, хотя они избаловали тебя любовью и вседозволенностью. Да не надо мне показывать свои татуировки! Я уверен, если ты покажешь их папе, он ничего не скажет. Что ты сделала запретного? Что ты сделала беспринципного? Капризная девчонка, которая вообразила себя великой грешницей!

Сыпавшиеся обвинения были неожиданными и больно били по голове. Неужели этого я ожидала три недели, мечтая о нашей встрече после долгой разлуки? Или его так разозлил Франческа? У меня задрожал голос.

- Чего ты хочешь от меня? – прошептала я.

- Я хочу, чтобы ты говорила правду… Хотя бы себе.

- Ты считаешь, что я лгу?

- Да!

- Блеск! Скажи, что мне сделать, чтобы доказать тебе обратное.

- Съешь бифштекс, – злорадно сказал Филипп.

- Хорошо, – спокойно сказала я. – Пойдем.

- Куда?

- У меня дома не водится свинина.

- Ева, я пошутил, – испугался Филипп.

- Умей отвечать за свои слова, дорогой.

Я злобно потянула его за руку и вытащила в коридор. Но он вырвал руку и попытался затолкать меня обратно в комнату. Собрав все силы, я отпихнула его и, не успев нацепить сползшие тапочки, сбежала по ступенькам. Я зашлепала босиком по тротуару, а Филипп побежал за мной, объясняя мне что-то, но я уже не слышала его. Моя решительность затуманила мне голову, а злоба на него была такой сильной, что, казалось, если я сейчас действительно не совершу какой-нибудь страшный грех, то убью его. Прохожие удивленно оборачивались, завидев растрепанную босую девушку. Филипп же, нагнав меня, пошел ровно и спокойно, но было видно, что теперь и ему сложно владеть собой.

- Ты идиот и слепец! Нет! Ты слепой идиот!!! – кричала я на всю улицу.

- Ох, да неужели? Мадам прозрение, собственной персоной!

- По крайней мере я вижу то, что творится под моим носом.

- Ты даже не заметила, что подобрала слепую собаку!

- Ты не знаешь, что такое сострадание!

- Ну конечно, я черствый идиот. А-а, нет, я слепой черствый идиот! Что же ты связалась с таким-то, а?

Не слушая его, я ворвалась в ближайшее кафе почти в квартале от моего дома и села за первый пустующий столик. Официант подскочил ко мне с благожелательной улыбкой, но увидев влетевшего Филиппа, растерялся.

- Бифштекс! С кровью! И молодое вино, – заказала я.

Мой друг сел напротив меня и молчал, наблюдая за моими действиями.

- Ева, тебе не обязательно мне что-то доказывать… - начал он, испугавшись моей решимости.

- Нет, ты прав! Ты абсолютно прав! Сегодня я сделаю всё, что захочу!

Мы продолжали сидеть молча, не глядя друг на друга. Отстраненный взгляд Филиппа вдруг исказился болью, он не выдержал и встал.

- Я не могу на это смотреть, – он сильно потянул себя за волосы, словно наказывая, и вышел из кафе.

Я не пошевелилась, наблюдая за ним исподлобья. В окна было видно, как он начал бродить вокруг кафе, пока вдруг не исчез. Мне показалось, что голова моя стала кружиться, перед глазами появились веселые цветастые кружочки и заплясали дикие танцы. Однако через несколько минут Филипп снова вошел и решительно уселся напротив меня. Официант осторожно поставил тарелку с заказом и поспешно удалился. Принявшись за еду, я начала демонстративно чавкать, пытаясь прожевать полусырое мясо.

- Хватит паясничать, Ева! Пошли домой, – умоляюще произнес Филипп.

- Что такое? Ты стесняешься моего вида?

- Ты замерзнешь.

- Знаешь что? Ты тоже трус. Да-да! Прячешь за своим добродушным видом и экстраординарным юмором комок комплексов. Ты боишься чувствовать, Филипп. Боишься! Ты боишься любви! Боишься привязанности! Зарылся в свою работу и считаешь, что это тебя оправдывает.

- Выговорилась? – жестко спросил он. - Пошли.

- Даже сейчас ты не хочешь разозлиться на людях. Боишься, что о тебе не так подумают?

- Ева, если я разозлюсь, - а это у тебя через несколько секунд получится, - то я отлуплю тебя прямо здесь.

- Неужели? Снимешь ремень и отстегаешь меня, как провинившуюся школьницу?

- Ева!

- Снимай!

Я отложила нож, залпом выпила бокал вина и вызывающе уставилась на него. Филипп нерешительно замялся.

На нас стали озираться посетители. Кто-то обеспокоенно цокнул языком.

- Снимай! – решительно повторила я.

- Ева, мы тут не одни, если ты заметила.

Я продолжала смотреть на него в упор, озлобляясь с каждой секундой.

- Черт, – выругался Филипп и поднялся из-за стола.

Он медленно начал расстегивать ремень, так же зло глядя на меня. Люди за соседними столиками стали испуганно переглядываться. Кто-то попытался возмутиться, но почти сгорел под испепеляющим взглядом Филиппа. Я не выдержала и, отшвырнув стул, выскочила из кафе. Мне нужно было глотнуть свежего воздуха, иначе я бы потеряла сознание. Филипп устремился за мной, расталкивая посетителей и ругаясь, но когда мы оказались на улице, не обращая внимания на преследующего нас официанта, он остановился.

- Месье, а счет? Кто будет платить?!

- Черт побери! Прыщавый урод! – выругался Филипп и стремительно вернулся к барной стойке.

Я же зашагала по улице, не понимая, куда иду. Ноги приятно щекотал асфальт, сменившийся вскоре каменной мостовой. Недалеко от ресторана подвис над водой узкий мост с высокими коваными перилами в форме завитушек, похожих на драконов. Сена в этом месте была особенно зеленая и такая тинистая, что казалась похожей на болотный кисель. Филипп нагнал меня на середине моста.

- Остановись! Давай поговорим, – он схватил меня за руку. - Может, хватит кому-то что-то доказывать? Может, пора уже делать то, что тебе самой хочется? Знаешь, я понял! Ты не умеешь чувствовать, поэтому доводишь любые ощущения до полнейшего абсурда.

- Какое открытие, господин ученый! Я и так делаю то, что мне хочется, можешь не сомневаться. И я не трусиха. А вот ты - трус! Консервативный до шнурков, – я натужно засмеялась. - Классика жанра - двое на мосту. Спорим, я смогу пройти босиком по этим перилам?

- Прекрати. Это глупо и опасно!

- Да, ты ведь у нас никогда не совершаешь глупостей. Совершать глупости глупо.

- Что ты хочешь от меня?

- Глупости. Я хочу глупости!!!

Я влезла на перила и осторожно поднялась во весь рост, пытаясь обрести твердость, но, взглянув вниз, поняла, что это было слишком глупо даже для меня. Однако отступать было поздно. Я сделала первый шаг и сразу же наклонилась влево. Неожиданная волна восторга охватила все мое тело, будто я собиралась взлететь. Я радостно взвизгнула, когда ветер сильно ударился об меня, чуть не сбив с ног, и посмотрела вниз на Филиппа. Он держался на расстоянии вытянутой руки, словно шел по соседней стрелке, чтобы успеть поймать меня, если мне вздумается упасть.

- Ты должен себя освободить. Полезай сюда!

- Ева, я прошу тебя, слезь.

- По-твоему, это глупо, конечно.

- Нет, это уже предел тупости, Ева! Ты нарочно все усложняешь?

- «Предел тупости — рисовать яблоко, как оно есть. Нарисуй хотя бы червяка, истерзанного любовью, и пляшущую лангусту с кастаньетами, а над яблоком пускай запорхают слоны, и ты сам увидишь, что яблоко здесь лишнее», - в очередной раз процитировала я Дали.

Филипп часто посмеивался надо мной за это, говоря, что я знаю его дневник, как Библию. Сейчас он стоял, поникнув всем телом и уже не пытаясь стащись с перил капризную девчонку, и только вздрагивал, когда я теряла равновесие.

- И что же в твоей жизни лишнее?

- Здравый смысл.

- Ева, слезь. Прошу тебя, ты упадешь.

Но я медленно делала шаг за шагом по холодному мосту, стараясь не смотреть вниз. Мне было действительно страшно, но казалось, если я пройду сейчас этот мост, я разрушу в себе какую-то мешающую мне стену. Кому нужна жизнь, наполненная лишь здравым смыслом? Кому нужна любовь, не вымученная безумием? Может быть, Филипп прав, и я действительно плохо чувствую, поэтому стараюсь довести все до абсурда? Но разве не абсурд ровно дышать, глядя в любимые глаза? Разве не абсурд полагаться лишь на свою голову? Глаза - должны говорить глаза. Потому что губами говорит разум, а глазами - сердце. Да, возможно, моя чувственность толстая, как кожа носорога. Но тогда что мне мешает окрашивать свою жизнь в те цвета, какие мне нравятся, пусть даже далекие от общественных норм. Нормы придумывают люди, а я не люблю делать то, что принято другими. Это мой сюрреализм – мой абсурд. Я не буду жить, как другие, как большинство. И я не желаю любить, как большинство. Я хочу гореть, сходить с ума.

Норма - это жить как все, есть как все, спать как все, копить деньги, открывать кредитные карты, платить за телефон, покупать диетическую «Колу» и морковный салат, хотя дико хочется вкусного и вредного сэндвича, ловить такси, чтобы доехать пару кварталов, хотя хочется пробежаться босиком по летним улицам.

К примеру, когда вы в последний раз ходили пешком по городу или смотрели мультики? Когда вы играли в футбол с дворовыми мальчишками, мечтая получить автограф Анри или Фигу, или Зидана? Когда вы в последний раз терзались бессонницей не оттого, что утром надо представить годовой отчет шефу, а от смазливой мордашки мальчика, лихорадочно царапающего стихи в мамином блокноте, который живет в соседнем доме? Раньше вы знали наизусть его телефон, а теперь только номер своей никчемной кредитной карты. Когда вы в последний раз сплетничали не о том, что Мари Сальи спит с директором по развитию, а о том, как может целоваться Джонни Депп, или что думает Бред Питт о бездомных животных? Когда вы в последний раз мечтали прыгнуть с парашютом или сыграть партию со Штеффи Граф и, разумеется, выиграть? Когда вы читали «Остров сокровищ» и мечтали стать подругой Индианы Джонса? Вы вообще когда-нибудь мечтали? Вы знаете, что такое мечта?

Мечта - это самый опасный наркотик, который только могло создать человечество, но, слава Богу, никак не может поставить его на массовое производство. Знаете, почему опасно мечтать? Нет, не оттого, что мечты могут сбыться, а оттого, что они никогда не сбываются, если это настоящие мечты, конечно. Да! Мечтать о том, что ты с небольшим усилием, но можешь получить, все равно что курить дешевую траву, представляя, что ты летаешь над Парижем, касаясь пятками шпиля Эйфелевой башни. Мечтать по-настоящему - это как вколоть себе пять кубов героина и провалиться за черту метро, чтобы вырваться на противоположной стороне бугристого глобуса и осознать, что Земля круглая.

Мне скоро тридцать, и я наркоманка со стажем. Я мечтаю с тех пор, как себя помню, и еще ни одна из моих иллюзий не имела возможности сбыться. Я мечтала с Лео на крыше нашего пряничного домика, зачитывалась «Похитителями бриллиантов», «Копями царя Соломона», мечтала принять участие в раскопках пирамиды Тутанхамона или спуститься вниз по течению Миссисипи, попробовать мясо кенгуру и попутешествовать на подводной лодке. Я раскрывала дело Баскервилей вместе с Шерлоком Холмсом, носила чулки, как Пеппи, дружила с троллями, спасала мир с Суперменом, развязывала войну со спартанцами, пела, стреляла, фехтовала, играла, жила - жила в своем маленьком необъятном мире. Мне всегда хотелось прожить тысячу жизней: разных, увлекательных, печальных и дерзких, веселых и мимолетных. Мне хотелось испытать миллион любовных историй: самых невероятных, непостижимых, волшебных, трагичных и счастливых. Стать множеством разных людей: мужчин, женщин, детей, старых и молодых. В медицине это, по всей видимости, называют шизофренией. Мне больше нравится название «романтизм». Неудивительно, что профессией, которую я избрала в шесть с половиной лет, стало искусство. Только на клочке бумаги я могла воплотить все свои фантазии, прожить множество характеров, бездну приключений, слез и улыбок. Это стало моей навязчивой идеей, смыслом жизни, самой большой мечтой.

Знаете, женщина может простить измену, мечта – никогда. Она будет преследовать вас повсюду, не давая покоя, будет издеваться над вами, посылая знаки в тот самый момент, когда вы уже, казалось бы, успокоились и привыкли к размеренности вашей жизни. Лучше изменить себе, чем мечте. Потому что себя вы пожалеете, а вот мечта будет безжалостно мстить. При этом она прекрасно знает, что месть - это блюдо, которое подают холодным, поэтому обязательно даст ему остыть, а потом преподнесет его вам, как Ирод голову Иоанна Крестителя Саломее.

Всемирная экономия и без того скупого населения внесет две тысячи девятый год в свои вехи, как самый скаредный. Люди перестали мечтать, думать, жить, - забив голову вопросами о том, как закрыть проценты по банку, где достать лекарства для родителей, сколько отдать за школу ребенку. Сил уже ни на что не хватает, желания тем более.

Все рассчитано до цента. Бухгалтерский баланс успешно перекочевал на парижские улицы. Работать желательно в финансовой сфере, замуж выходить за белого француза с родословной, как у выставочного ротвейлера, рожать желательно мальчика и девочку, обедать в «Бристоле», по воскресеньям ездить к родственникам, а по субботам встречаться с друзьями в пабе. Всё запрограммировано до мелочей, и если ты каким-то образом выпадаешь из программы, тебя считают вирусом и уничтожают. Общество - это такая система уравнений, в которой нельзя быть неизвестным, иначе тебя быстро решат. Конечно, можно поступить, как Диоген, нацепив на себя бочку и прослыть непонятым гением, а можно, как Сократ, стать понятым гением, будучи при этом под острым каблуком собственной жены. Свобода - понятие относительное, не существующее в чистом виде, как этиловый спирт в алкогольной промышленности. Свобода всегда должна быть от чего-то. Я выбрала свободу мечтаний, пускай абсурдных и нелепых, но моих, только моих. Так же, как и Дали.

Дали говорил: «Не бойтесь совершенства, вам его никогда не достичь». Думаете, вы великий композитор? Послушайте Бетховена или Моцарта, и вы поймете, что вам нет места даже в дешевом парижском варьете. Если вы считаете своим призванием кино или театр, посмотрите, как играют Жан Габен или Грегори Пек и ощутите свою никчемность. Если вы считаете, что обладаете писательским талантом, прочтите Шекспира или Пушкина. Нет, вы не ощутите никчемности. Вы почувствуете себя полным дерьмом. И не потому, что вы не талантливы, не потому, что вы не избранный гений, а потому, что вы слишком трусливы, чтобы признать это. Талант - это то, что даровано Богом и природой каждому человеку. Способность мечтать - это тоже талант. Он помогал возводить невероятные здания, учиться летать, погружаться в бездну, он способствовал прогрессу и развитию, и к чему привел в итоге? К мировому финансовому кризису, безработице и социальной депрессии, оставив черные квадратики на месте красочных рекламных щитов. А почему? Не потому ли, что мы стали слишком земными? Когда в последний раз выходил шедевр из-под пера английского писателя? Где молодые дарования? Где импровизации на тему любви? Где жажда познаний и новых открытий? Всепоглощающий научный прогресс вытеснил волшебные путешествия. Иллюзия как пластилин - ее можно перевоплощать в любую форму и цвет, добавлять или стирать грани. Мы взяли и вылепили из своих иллюзий маленький полый шар, и отказались от них, выбрав синицу в руках, - больную, бьющуюся в конвульсиях синицу. И если вдруг, раз в десять лет появляется журавль на горизонте, ему непременно вручают нобелевскую премию или заносят в книгу рекордов Гиннеса. Мы обросли родными, друзьями, детьми, домами, машинами, кредитами, болезнями, только чтобы не бежать дальше, не желать больше - ведь всем нам кажется, что мы желаем именно то, что имеем – голубое небо и зеленую траву.

Нас целуют в нос перед сном, приносят букет орхидей на день помолвки, дарят бриллиантовые сережки на Рождество, и мы уже уверены, что нас любят. Нам говорят: «Я люблю тебя», и мы улыбаемся, мы уверены, что нас любят. Как мало нам стало хватать для счастья, и как много нас отделяет от него. Вы знаете, что такое настоящая любовь? Что такое страсть? Влечение? Она должна быть сверхъестественной, взрывной, приносящей боль и страдания, тяжкие мучения и безграничное счастье. Счастье обладания чьими-то мыслями, телом, душой, сердцем, всеми внутренними органами, каждой волосинкой. Любовь - это страх, и он так велик, что ты готов уничтожить всё и вся ради нее, даже ее саму. Любовь - это когда вы изучили чье-то лицо до последней морщинки и все же не перестаете заново узнавать и удивляться ему; это когда вам хочется превратиться в большой холодный айсберг, а потом рассыпаться над любимым телом Ниагарским водопадом, поглотить его или, растворившись в нем, переродиться заново; это когда вы шепчете «я люблю тебя» не губами, а телом. Настоящая любовь разрушительна хотя бы потому, что она разрушает два целых здоровых организма, чтобы вылепить новый, единый. Это самый удачный блеф матушки Мечты. Она притягивает и пугает, заводит и расхолаживает, оживляет и убивает, возводит на пьедестал и с треском швыряет оземь. Она немеет во рту, как оскомина, дрожит на пальцах, как капли дождя, тает на ресницах, как недосказанные слова, плачет, как скрипка, и насмехается, как раненая гиена. Она раб и она же господин. Настоящая любовь - это всё и ничто одновременно. И вот она идет - впереди меня по тонкой кромке моста маленькими босыми ногами.

Мне всегда хотелось любить непросто, не «как полагается», не «как мне будет лучше» - мне нужно было ощущать боль. Не тупую боль, которая только ноет, как недопломбированный зуб, а острую, скручивающую в спазмах, изрыгаемую всем телом, невыносимую. Боль, от которой не теряешь сознание, а потихоньку начинаешь сходить с ума и становишься бесконечно счастливым. Мне нравилось ощущать жизнь каждой клеточкой своего организма и слепо верить в то, что и она меня любит.

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Холодный воздух пронзил меня с головы до пят, будто жизнь протекла сейчас от корней волос в ледяную ковку моста.

Филипп шел рядом и не сводил с меня глаз. Он сердился - это было видно по нему: щеки покрылись красными пятнами, а брови насупились, как у обиженного ребенка.

Тут появилась полицейская машина, разрывая вечернюю тишину своей пронзительной сиреной. На этот раз я сдалась без сопротивления. Всю дорогу до участка мы с Филиппом не обмолвились друг с другом ни словом. Нас снова отвезли в участок, расположенный в 16-м округе - давно знакомый, почти любимый.

- О, нет! – заорал пузатый офицер полиции. – Только не эти двое!!!

- Месье Сезар! Какая встреча! – воскликнула я, распахивая объятия толстопузому моржу.

- Нет! Что вы тут делаете? – орал он.

- Соскучились, – оскалился Филипп.

- Уведите их подальше. И посадите в отдельные камеры, только подальше от остальных. Не хочу, чтобы повторилось, как в прошлый раз.

- Оу, вы помните? – кокетливо заметила я.

- Убирайтесь! – прошипел он, доставая таблетки из нагрудного кармана.

- Мне надо… – начала я.

- Я сам позвоню, – прервал месье Сезар, который - когда мы познакомились с ним поближе, - оказался очень добродушным дядечкой. Похоже, номер Эжен он выучил наизусть.

 

После памятной ночи в участке 16-го округа нам довелось встретиться с месье Сезаром еще как-то раз - мы попали к нему большой, шумной компанией после гей-парада. Целую неделю мы шили себе наряды к этому дню, запершись в моей квартире. Джил даже ночевал у меня, чтобы успеть подготовить авангардные решения для наших образов. Я согласилась пойти на это мероприятие, во-первых, чтобы поддержать Джил, а во-вторых потому, что меня безумно привлекало буйство красок, царившее в его окружении, вызов серости и обыденности. К тому же туда собирались почти все наши знакомые из «Приюта грез». Филипп увязался за нами, чтобы я была под присмотром. Его всегда беспокоили массовые скопления людей. А это было опасно еще и тем, что реакция общества на него была предсказуема и уж точно не миролюбива, и Филипп, зная мою маниакальную тягу к нарушению общественного порядка, не смог бы усидеть дома, пока я «разгуливаю по улицам с сомнительной компанией».

День выдался ясным и теплым. На улице Сен-Дени начали появляться первые участники парада. Вскоре собралась целая колонна, которая направила свой путь к площади Пигаль. Яркие наряды, необычный макияж, авангардные костюмы: тут были и мимы, и проститутки, и трансвеститы, и лесбиянки. Дружной семьей мы вышагивали по улице, распевая знакомые всем песни. В небольшом отдалении шли полицейские, ограждающие «подозрительных лиц» от благочестивых граждан. Те, в свою очередь, с любопытством разглядывали участников шествия. Туристы завороженно открывали рты.

Париж трудно удивить даже таким зрелищем. Вот за что я люблю этот город -город любви – возвышенной и продажной. Где еще можно увидеть целую улицу порнокинотеатров, интимных магазинов, пип-шоу, маленьких музеев секса - город в городе с собственной столицей «Мулен Руж» - местом, где в свое время развлечение объединило под своим сводом самых разных людей, перемешало артистов, пьянь и голодранцев, воров, проституток и благородных матрон, художников и инженеров, буржуа и аристократов - так же, как и нас сейчас. Стирались границы между высоким и низким, дурным и благородным, ложью и правдой, сном и вымыслом, между искусством и шоу. Именно здесь необыкновенно вульгарное зрелище стало предметом восхищения и символом изысканного вкуса, иконой чувственности и порока, как говорят во многих туристических путеводителях. Что бы делал Париж без Оллера и Зидлера[1]?

Неспроста Джил нарядил меня знаменитой «обжорой Мулен Руж»[2]. Появись тогда передо мной принц Уэльский, я, как и она, смахнула бы ему шляпу кончиком своей туфли, высоко вскинув ногу.

Этот город греха мог бы посоревноваться разве что с Амстердамом. Кстати, именно туда мы с Джил ездили почти каждые выходные, когда только познакомились. Париж рожден быть необычным. Он призван быть свободным. Он дышит свободной любовью, прямо как в песне Depeche Mode «Free love». «No hidden catch no strings attached. Just free love…» Он готов к экспериментам, необузданной страсти и не совсем привычным решениям. «Париж – это праздник, который всегда с тобой», - именно так говорил Хемингуэй. И в тот день с ним было бы трудно не согласиться.

Но, словно чтобы разубедить меня в этом, на ту часть колонны, в которой шли мы, набросились, и завязалась драка. Мы достойно отбивались первыми попавшимися предметами, купленными, к слову сказать, в магазинчике Люка Дюлье, славившегося различной интимной атрибутикой.

В результате всей нашей пестрой толпой с размазанной косметикой мы оказались в 16-м отделении. Месье Сезар был в панике. Заперев мужчин в одну камеру, женщин в другую, он очень пожалел об этом. Потому как в камере оказались противоборствующие стороны геев и камуфляжных натуралов. Женщины устроили бунт, чтобы геев переселили в их камеру или любую другую, но подальше от «бандитов». При попытке разделить стороны снова завязалась драка. Наконец месье Сезар отделил «мух от котлет» - так он выразился - и разместил Джил и его друзей рядом.

Теперь нас отделял уже не узкий коридор, а лишь металлические решетки, пахнущие ржавчиной. Филипп был очень зол на меня. Правда, мне было любопытно, на что он злился сильней - на то, что пришлось драться, или на то, что он сидел в камере с геями, оказавшись котлетой, а не мухой. Чтобы развеселить его, я нарисовала в своем альбоме карикатуру на месье Сезара и передала ему. Обратно я получила забавную шутку, приписанную к моему рисунку губной помадой, которую он «одолжил» у какого-то парня в розовом боа.

В моей камере сидели прелестные девушки, - правда, по словам Филиппа, торговавшие своим телом. Они восхищались его красотой и даже пытались с ним заигрывать.

Джил начал петь строчки из своей любимой американской песни:

- Tonight's the night we're gonna make it happen. Tonight we'll put all other things aside. Give in this time and show me some affection. We're going for those pleasures in the night…

- I want to love you, feel you, wrap myself around you. I want to squeeze you, please you. I just can't get enough and if you move real slow, I'll let it go… - продолжила я.

Мы прильнули к своим решеткам и стали петь песню Pointer Sisters.

- I'm so excited and I just can't hide it. I'm about to lose control and I think I like it. I'm so excited and I just can't hide it and I know, I know, I know, I know, I know, I know I want you… - гудело из всех камер.

Джил устроил целое хореографическое шоу, переместив парад с улиц Парижа в его тюремные подземелья. Надо ли говорить, в каком ужасе находился бедный месье Сезар. Участок трясло от хохота и плясок. Неудивительно, что Эжен, застав такую вакханалию, отказалась вытаскивать меня из «гнезда разврата» и «прибежища грехопадения», предположив, что это будет моим наказанием, если я не попаду в ад. Но наказание оказалось невероятно приятным. Мы провели в участке всю ночь, а мой альбом превратился в целую серию картин «Ночные бабочки», похожую на какой-то симбиоз из Дали, Шиле, Таннинг и Демант.

Филипп и Джил придумали моим соседкам по камере различные прозвища. Так появились «Мотылек» с разорванными бледными крыльями, забившийся в угол, «Белогрудка», отчаянно прильнувшая к «Конопушке», и многие другие. Девушки с удовольствием позировали. Они были похожи на куколок, готовых переродиться в молодых пестрых бабочек, и словно сошли со старых подмостков кабаре. Это были настоящие «Обжора», «Нини-лапки кверху», «Золотой луч» и другие. Я делала набросок за наброском, словно боялась, что сейчас все может исчезнуть. Впервые мне нравилось то, что выходит из-под моей руки.

Филипп всю ночь наблюдал за тем, как мы работаем. А я показывала ему наброски, которые он либо критиковал, либо одобрял, давая свою экспертную оценку. Его уже не раздражал визг ругающихся молодых людей в клетчатых, коротких шортах и ультрафиолетовых майках с кожаными вставками. А Джил умудрился создать нам совершенно непринужденную атмосферу. Мы пели старые романсы Шарля Азнавура, Адамо и Джо Дассена. Джил, к тому же, знал почти весь репертуар Мирей Матье, Далиды и Фрэнка Синатры.

Месье Сезару было все же вменено очередное обвинение в жестоком обращении с женщинами, превышении служебных полномочий и притеснении сексуальных меньшинств. Эжен тогда навсегда осталась в его памяти. Да уж, Париж - это действительно праздник.

 

И теперь, шлепая босыми ногами по холодному полу мимо знакомых камер, мне вспомнилась та ночь и я невольно улыбнулась. Я взглянула на Филиппа - он тоже улыбался, вспомнив, видимо, то же самое.

Наконец нас привели к месту отбывания наказания: это был подвал, покрытый плесенью и наполненный смрадным запахом грязных носков.

Филиппа от меня ограждала бетонная стена, но и она, наверное, еле выдерживала ту тяжесть, которая исходила от нас обоих. У стены напротив двери в мою камеру стоял стул, на котором развалился тот самый прыщавый курсант, что и в наше первое заключение. Под самым потолком висели небольшие часы в деревянной оправе - круглые, как луна. Я все еще стояла босиком на бетонном полу и чувствовала, как холод начинает овладевать моим телом: ноги совсем закоченели, а дрожь в руках стала такой сильной, что у меня не было сил ее унять. Филипп снял свои сандалии и, нерешительно протиснув руку через решетки, закинул их в мою камеру. Разозлившись, я схватила их и зашвырнула обратно ему - было слышно, как они шлепнулись на пол. Подобрав их и выругавшись, он изо всей силы ударил сандалиями о бетонную стену, - так, что курсант подпрыгнул на своем стуле.

- Офицер, – обратился он к парню. – Принесите мадемуазель обувь, будьте так любезны. А то она моею брезгует.

Парень вышел из помещения - мы услышали его поспешные шаги за стеной. Филипп припал к решетке.

- Ева!

Я сползла на пол и уткнулась лицом в колени. Живот у меня скрутило от боли, которая сдавила ребра так, что показалось, они проткнут легкие насквозь.

- Ты долго будешь дуться?

- Ты заставил меня съесть свинину. Меня тошнит, болит живот и кружится голова.

- Я тебя не заставлял, ты сама себя заставила. Влезла на этот дурацкий мост. Ты могла себе шею свернуть. Что ты этим доказала и кому?

- Тебе, что я не трусиха!

- Ах, да, это же я трус. Каждый раз я попадаю с тобой в такие ситуации и каждый раз говорю себе, что это в последний раз.

- Я тебя не заставляла увязываться за мной.

- Значит, я должен был оставить тебя полуголую на улице? Ты ведешь себя, как маленький ребенок. Я иногда просто поражаюсь твоему упрямству.

- Мне плохо. Очень.

- Вот кто тебя просил?! – заорал Филипп.

Он мог воспринять спокойно что угодно - даже мое участие в шабаше ведьм. Но когда я делала что-то, что причиняло мне боль, он становился просто невменяемым. Вот и теперь мой лучший друг уже не пытался справиться с собой, а дал волю своему гневу. Я пыталась оправдываться, скидывая всю вину на него - в конце концов, он действительно был виноват. Но Филипп ничего не хотел слушать. На наш крик вбежал курсант, держа подмышками мужские туфли большого размера. Он протянул мне их через решетку вместе с раздобытым где-то пледом. Я благодарно на него посмотрела, понимая, что сейчас устраивать забастовку просто не позволит здоровье.

- Ты подлец! Ты! Ты заставил меня съесть свинину! Ты такой же, как все, - крикнула я вслед направившемуся к своему посту курсанту. Юноша подпрыгнул от неожиданности и испуганно повернулся ко мне.

- Не понял? – смутился парень, выпучив глаза от удивления.

- Это она мне, – уточнил Филипп.

Стажер понимающе кивнул и уселся на свое место. В помещении стало совсем душно, глаза тщетно пытались привыкнуть к полумраку. Голос Филиппа стал мягче - кажется, он снова вернулся в свое рассудительное состояние.

- Хватит злить меня, Ева, – спокойно произнес он.

- Ты даже разозлиться нормально не умеешь. Знаете, как он злится? -обращалась я попеременно то к нашему охраннику, то к Филиппу. - Начинает нервничать, теребит губы или уши, или взъерошивает волосы вместо того, чтобы хлопнуть по столу или по голове. Смех разбирает от твоей злости, а не страх. Ха-ха!

Курсант понимающе кивал.

- А то ты умеешь, черт!- отвечал мне Филипп. - Говоришь глупости, а потом обижаешься. Я ей о подарке, а она мне о детях. Может быть, ты хотела ребенка от того смазливого урода?

- Ну уж точно не от тебя. Ты даже сюрприз не можешь сделать - все тебе надо запланировать. Гулять босиком нельзя, есть холодное вредно, пить вино опасно, петь на улице глупо, влюбляться в прохожих абсурдно. Ворчун! Я так не могу, Филипп!

- А у тебя идеальный день рождения в соплях.

- Вы знаете, – заметил стажер, – она права. Вам не следовало спрашивать, какой подарок девушка хочет на день рождения.

- Я спросил у вас совета? – поинтересовался Филипп.

- Нет, месье, – смутился парень.

- Попробуйте объяснить этой фурии хоть что-нибудь, а я на вас погляжу.

- Фурии? – вскрикнула я. – Мефагрим!

Из меня посыпалась вся брань, которую я успела выучить в еврейской школе у старшеклассников.

- Что она говорит, месье? – испугался стажер, вжавшись в свой стул.

- Что любит меня, – улыбнулся Филипп.

- Нет, лаазазель! Я говорю, что ты подлец!!! И я ненавижу тебя!!! – я в ярости швырнула туфель и попала по голове стажеру.

- Сохнет, – сказал Филипп парню. – Принесите-ка ей воды, будьте любезны.

Парень на этот раз не вышел, а просто вылетел, боясь пропустить хоть что-то. Я услышала, как Филипп опустился на пол, почти у того же места, что и я. Его ровное дыхание ощущалось даже через бетонное ограничение.

- Я не считаю тебя абсурдной. И не считаю тебя глупой. Иначе я бы не был с тобой. Но ты упрямая, Ева. Ты чертовски упрямая. И меня бесит, что ты проявляешь свое упрямство не там, где надо. И мне не нравится этот Франческа.

Я виновато всхлипнула и прошептала:

- Мне плевать на Франческу.

- Ты действительно считаешь, что я не способен на сюрпризы? – обеспокоенно спросил он.

- Нет.

- Но ты не сердишься из-за свинины?

Я немного помолчала, потом, закусив губу, выдавила:

- Нет.

- Спасибо. Так ты больше не дуешься?

- Пошел ты…

- Я тебя люблю, Ева.

Последнее было произнесено с такой мягкостью, с такой любовью, что я бессильно уткнулась в колени, чтобы не закричать. Меня все еще мутило, но я уже не обращала на это внимания. На виски стало что-то давить, будто голову поместили в большие тиски.

Я посмотрела на стену. Часы, которые все это время криво висели на ней, стали сползать, замедляя свой ход, и у самого пола разбились маленьким водопадом. Пробило двенадцать.

- С днем рождения, – тихо сказал Филипп.

Я слышала, что он улыбается.

- Я тебя тоже люблю. Очень люблю, - прошептала я.



[1] Жозеф Оллер и его компаньон Шарль Зидлер в 1889 году открыли кабаре "Мулен Руж"

[2] «Обжора Мулен Руж» - «Ла-Гулю»(«Обжора»), настоящее имя Эльза-Луиза Вебер. Символ «Мулен Руж» с 1890 года, самая известная его танцовщица. По традиции монмартрских балов она получила кличку Ла-Гулю, потому что любила, подсев за столики к посетителям кабаре, вкусно поесть и выпить за их счет. Ла-Гулю пользовалась оглушительным успехом, она была вульгарна, чувственна и пикантна.


(Продолжение)

ноябрь, 2010 г.

Copyright © 2010 Иветта Новикова

Обсудить на форуме

Исключительные права на публикацию принадлежат apropospage.ru. Любое использование материала полностью или частично запрещено

В начало страницы

Запрещена полная или частичная перепечатка материалов клуба  www.apropospage.ru   без письменного согласия автора проекта. Допускается создание ссылки на материалы сайта в виде гипертекста.


Copyright © 2004  apropospage.ru


          Rambler's Top100