графика Ольги Болговой

Литературный клуб:


Мир литературы
  − Классика, современность.
  − Статьи, рецензии...

  − О жизни и творчестве Джейн Остин
  − О жизни и творчестве Элизабет Гaскелл
  − Уголок любовного романа.
  − Литературный герой.
  − Афоризмы.
Творческие забавы
  − Романы. Повести.
  − Сборники.
  − Рассказы. Эссe.
Библиотека
  − Джейн Остин,
  − Элизабет Гaскелл.
Фандом
  − Фанфики по романам Джейн Остин.
  − Фанфики по произведениям классической литературы и кинематографа.
  − Фанарт.


Архив форума
Гостевая книга
Форум
Наши ссылки


На нашем форуме:

 Коллективное оригинальное творчество
 Наши переводы и публикации
 Живопись, люди, музы, художники
 Ужасающие и удручающие экранизации
 История и повседневная жизнь России


История в деталях:


Правила этикета: «Данная книга была написана в 1832 году Элизой Лесли и представляет собой учебник-руководство для молодых девушек...»
Брак в Англии начала XVIII века «...замужнюю женщину ставили в один ряд с несовершеннолетними, душевнобольными и лицами, объявлявшимися вне закона... »
Нормандские завоеватели в Англии «Хронологически XII век начинается спустя тридцать четыре года после высадки Вильгельма Завоевателя в Англии и битвы при Гастингсе... »
Старый дворянский быт в России «У вельмож появляются кареты, по цене стоящие наравне с населенными имениями; на дверцах иной раззолоченной кареты пишут пастушечьи сцены такие великие художники, как Ватто или Буше... »


Мы путешествуем:


Я опять хочу Париж! «Я любила тебя всегда, всю жизнь, с самого детства, зачитываясь Дюма и Жюлем Верном. Эта любовь со мной и сейчас, когда я сижу...»
История Белозерского края «Деревянные дома, резные наличники, купола церквей, земляной вал — украшение центра, синева озера, захватывающая дух, тихие тенистые улочки, березы, палисадники, полные цветов, немноголюдье, окающий распевный говор белозеров...»
Венгерские впечатления «оформила я все документы и через две недели уже ехала к границе совершать свое первое заграничное путешествие – в Венгрию...»
Болгария за окном «Один день вполне достаточен проехать на машине с одного конца страны до другого, и даже вернуться, если у вас машина быстрая и, если повезет с дорогами...»





Фанфики по роману "Гордость и предубеждение"

* В т е н и История Энн де Бер. Роман
* Пустоцвет История Мэри Беннет. Роман (Не закончен)
* Эпистолярные забавы Роман в письмах (Не закончен)
* Новогодняя пьеса-Буфф Содержащая в себе любовные треугольники и прочие фигуры галантной геометрии. С одной стороны - Герой, Героини (в количестве – двух). А также Автор (исключительно для симметрии)
* Пренеприятное известие Диалог между супругами Дарси при получении некоего неизбежного, хоть и не слишком приятного для обоих известия. Рассказ.
* Благая весть Жизнь в Пемберли глазами Джорджианы и ее реакция на некую весьма важную для четы Дарси новость… Рассказ.
* Девушка, у которой все есть Один день из жизни мисс Джорджианы Дарси. Цикл рассказов.
* Один день из жизни мистера Коллинза Насыщенный событиями день мистера Коллинза. Рассказ.
* Один день из жизни Шарлотты Коллинз, или В страшном сне Нелегко быть женой мистера Коллинза… Рассказ.


В библиотеке

* Своя комната
* Мэнсфилд-парк
* Гордость и предубеждение
* Нортенгерское аббатство
* Чувство и чувствительность ("Разум и чувство")
* Эмма
* Ранние произведения Джейн Остен «Ювенилии» на русском языке
и другие


«Осенний рассказ»:

Осень

«Дождь был затяжной, осенний, рассыпающийся мелкими бисеринами дождинок. Собираясь в крупные капли, они не спеша стекали по стеклу извилистыми ручейками. Через открытую форточку было слышно, как переливчато журчит льющаяся из водосточного желоба в бочку вода. Сквозь завораживающий шелест дождя издалека долетел прощальный гудок проходящего поезда...»

Дождь

«Вот уже который день идёт дождь. Небесные хляби разверзлись. Кажется, чёрные тучи уже израсходовали свой запас воды на несколько лет вперёд, но всё новые и новые потоки этой противной, холодной жидкости продолжают низвергаться на нашу грешную планету. Чем же мы так провинились?...»

Дуэль

«Выйдя на крыльцо, я огляделась и щелкнула кнопкой зонта. Его купол, чуть помедлив, словно лениво размышляя, стоит ли шевелиться, раскрылся, оживив скучную сырость двора веселенькими красно-фиолетовыми геометрическими фигурами, разбросанными по сиреневому фону...»


Подписаться на рассылку
"Литературные забавы"



Cтатьи

К публикации романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение» в клубе «Литературные забавы»

«Когда речь заходит о трех книгах, которые мы можем захватить с собой на необитаемый остров, две из них у меня меняются в зависимости от ситуации и настроения. Это могут быть «Робинзон Крузо» и «Двенадцать стульев», «Три мушкетера» и новеллы О'Генри, «Мастер и Маргарита» и Библия...
Третья книга остается неизменной при всех вариантах - роман Джейн Остин «Гордость и предубеждение»...»

Ревность или предубеждение?

«Литература как раз то ристалище, где мужчины с чувством превосходства и собственного достоинства смотрят на затесавшихся в свои до недавнего времени плотные ряды женщин, с легким оттенком презрения величая все, что выходит из-под пера женщины, «дамской" литературой»...»

Вирджиния Вулф
Русская точка зрения

«Если уж мы часто сомневаемся, могут ли французы или американцы, у которых столько с нами общего, понимать английскую литературу, мы должны еще больше сомневаться относительно того, могут ли англичане, несмотря на весь свой энтузиазм, понимать русскую литературу…»


Джейн Остен

«...мы знаем о Джейн Остен немного из каких-то пересудов, немного из писем и, конечно, из ее книг...»

Вирджиния Вулф
«Вирджиния»

«Тонкий профиль. Волосы собраны на затылке. Задумчивость отведенного в сторону взгляда… Вирджиния Вулф – признанная английская писательница. Ее личность и по сей день вызывает интерес»

Маргарет Митчелл
Ф. Фарр "Маргарет Митчелл и ее "Унесенные ветром"

«...Однажды, в конце сентября, она взяла карандаш и сделала свою героиню Скарлетт. Это имя стало одним из самых удивительных и незабываемых в художественной литературе...»

Кэтрин Мэнсфилд
Лилит Базян "Трагический оптимизм Кэтрин Мэнсфилд"

«Ее звали Кэтлин Бичем. Она родилась 14 октября 1888 года в Веллингтоне, в Новой Зеландии. Миру она станет известной под именем Кэтрин Мэнсфилд...»


Творческие забавы

Иветта Новикова

Редактор: bobby

Моя любовь - мой друг

Начало    Пред. глава

«Совершенно очевидно одно — то, что я ненавижу простоту во всех ее формах»

Сальвадор Дали

5

Несмотря ни на что, судьба упорно задумала истязать меня. А это значит, что с Филиппом мы стали видеться почти каждый день, а если не виделись, то созванивались и говорили часами. Он вдохнул в меня новые силы, с которыми я взялась за свои работы, забыв о пошлых проспектах месье Мориса. Я запиралась в своей каморке, измазывалась краской и думала, думала, думала. А потом мы с Филиппом наслаждались величайшим изобретением техники – телефоном. Будучи в разных концах Парижа, мы как будто были совсем рядом друг с другом - я на своем подоконнике, а он - напротив, где садился обычно, когда бывал у меня, улыбался своей грустной улыбкой и теребил ухо. Иногда он приходил ко мне с огромным пакетом еды, зная, что у меня наверняка пустой холодильник. Мы готовили ужин и смотрели старое кино. Разумеется, первым делом я показала ему «У зеркала два лица».

Гуляя по улочкам Латинского квартала, мы не пропускали ни одного кафе, неделями пропадали в Помпиду, стараясь попасть на все выставки, наслаждались современным искусством - фотографией, скульптурой, живописью, музыкой. Я показывала Филиппу д’Орсэ – мое второе излюбленное место после музея Дали: ведь именно здесь были собраны уникальные работы импрессионистов, скульптуры Родена. Филипп же водил меня в музей парижской канализации - очень интересное местечко, в парижские катакомбы, в дом Инвалидов. Мы часами валялись в парке Люксембургского дворца, пропадали на улочках и площадях квартала Марэ, на Елисейских полях, на Монмартре. Я все больше узнавала о науке и технике, а Филипп - о живописи. Мы делились своими мирами, как два инопланетянина, разве что ладошки не прикладывали ко лбам. Я стала искать нановоплощение в картинах любимых художников. Так появилась моя первая серьезная работа «Взрыв», передающая ощущения той сумасшедшей ночи, когда нас забрали в полицию. Энгр говорил: "В каждой голове первое, что надо сделать, — это заставить говорить глаза". Казалось, что с Филиппом мои глаза научились, наконец, говорить. И уже за одно это я была благодарна судьбе, несмотря на все испытания.

Так мы проводили апрель, а за ним и май, встретив лето где-то в пригороде - в том месте, где Сена еще не такая зеленая и вонючая. На этот раз мы решили выехать на прогулку по местным достопримечательностям. Июнь выдался жарким, солнце припекало наши соломенные шляпы, и всюду был запах свежескошенной травы.

Изрядно подустав, мы с Филиппом сделали привал под большим каштаном, ожидая ребят, которые должны были подъехать с минуты на минуту. Надо отметить, что девочкам он понравился с первого взгляда, а Джил-таки влюбился в Филиппа. Расстелив небольшую скатерть, мы организовали импровизированный фуршет. От реки веяло прохладой, и под тенью раскинувшего ветви и накренившегося набок каштана день казался особенно приятным.

- Смотри, – показал Филипп на купающихся у противоположного берега детей. - Я тоже так в детстве нырял.

- Что же тебя теперь останавливает? – поинтересовалась я, усаживаясь поудобнее.

- Отсутствие плавок.

Он стоял, широко расставив ноги и прикрыв ладонями глаза, чтобы защитить их от яркого солнца. Наверное, Колумб точно так же всматривался в горизонт со своего капитанского мостика, когда увидел Америку.

- Велика беда, – рассмеялась я.

- А знаешь что, ты права! – воскликнул он. – Пошли купаться.

Он скинул с себя рубашку и потянул меня за руку.

- Нет-нет, – испугалась я. - Лучше я за тобой понаблюдаю, я не умею плавать.

- Ох, трусиха, – махнул он рукой.

Стянув на ходу брюки, он вбежал в воду, словно великан, и, красиво разрезая волны, стал удаляться все дальше и дальше от берега. В этот момент он был похож на большого, добродушного кита. Тайком подкравшись к детям, Филипп стал забрызгивать их, подбрасывая в воздух худенькие тельца, а те стали весело визжать. Наконец они повисли на нем, как мартышки на маме-обезьяне. Я помахала ему рукой, давая знак возвращаться, хотя наблюдать за этой картиной можно было бесконечно.

Он нехотя вышел из воды и, принявшись подпрыгивать то на одной ноге, то на другой, замотал головой, изображая собаку, которая отряхивается после купания. У меня захватило дух при виде его фигуры - сильной, огромной, будто необъятной. Да уж, вот где у Родена могло бы развернуться вдохновение.

От этого зрелища где-то в районе желудка началось жжение, поэтому я поспешила залезть с головой в корзинку с продуктами, стараясь как можно надежнее спрятать глаза и разрумянившиеся щеки.

Тем временем Филипп растянулся на траве, подставляя лицо солнцу и заложив руки за голову. Я уселась напротив и взяла в руки припасенный планшет и карандаши.

- Не шевелись, – велела я, когда он попытался перевернуться на бок.

Филипп улыбнулся и лениво потянулся за бутербродом.

- Ева, а что тебе так нравится в Дали? – спросил он, прикрыв глаза.

Я взглянула на него - точеный, строгий профиль, полные губы, сильная шея на широких плечах, прижатых к траве, рука заложена за голову. Он жевал бутерброд, немного щурясь от солнечного света. Широкая грудь неспешно вздымалась, создавая ощущение дышащей горы. Я закусила губу и попыталась сформулировать ответ без дрожи в голосе.

- Мне кажется, что мы с ним одинаково ощущаем время. Время, которое стекает по пальцам, когда ты пытаешься его удержать. Оно становится мягким и пластичным, почти жидким, и ты ничего не можешь поделать, когда оно начинает таять. Ничего! Постоянство памяти в ее текучести, - на одном дыхании выпалила я.

Филипп повернулся ко мне, облокотившись на руку. Сейчас он просто сверлил меня беспокойным взглядом, а на губах его играла легкая усмешка.

- Чего ты так боишься? На то нам и дано время, чтобы его тратить.

- Да, верно, - помедлив, ответила я. - Только вопрос, как мы его тратим? У меня ощущение, что я трачу свое бесцельно, теряю его каждую минуту. Казалось, совсем недавно мне исполнилось восемнадцать, а теперь? Теперь почти тридцать, и в моей жизни не произошло ничего нового, ничего интересного.

- А чего ты хотела? Встретить летающую тарелку? Или живого динозавра?

- Не знаю, возможно. Почему бы и нет?

- Достаточно того, что ты встретила такого умопомрачительного парня, - усмешка не сходила с его губ.

- Ты о ком? – театрально удивилась я, оглядываясь по сторонам.

- Ева, все люди устроены одинаково. Сначала они стремятся быстро повзрослеть, потом боятся медленно постареть. А женщины боятся и того, и другого, и в сто раз сильней, - он снова откинулся на траву и закрыл глаза. - Но в этом нет ничего особенного. Мы рождаемся, учимся, живем, дышим, работаем. Каждый тратит жизнь, в общем-то, на поиски самого себя.

- Да, только кому-то не суждено себя найти.

- Так не бывает. Нет потерянных людей, есть люди, которым не нравится то, что они нашли, но иного у них быть не может.

- Это еще почему? – возмутилась я.

- Потому что ты не можешь быть одновременно и собакой, и осьминогом. Потому что у каждого есть свое предназначение, и оно не всегда совпадает с тем образом, который мы себе представляем.

- А откуда ты знаешь, что твое предназначение быть ученым и копаться в этих твоих… - я пренебрежительно махнула рукой, хотя он не мог видеть моего жеста. - Может, твоя миссия - красить асфальтные дорожки? Ты ведь не пробовал.

- А я и не знаю. Но мне комфортно делать то, что я делаю. У меня это получается, мне доставляет это удовольствие. Я не пытаюсь найти что-то новое, потому что я уже нашел себя.

- Ты сам себе противоречишь, - вспыхнула я. - Получается, если мне не нравится работать на Мориса, значит, это не мое - ведь мне не комфортно. Но, с другой стороны, ты говоришь, что не всем нравится то, что они находят. Так, может быть, это и есть мое предназначение, и я должна с этим смириться? Почему я не могу быть собакой, когда захочу, а если передумаю, то стать осьминогом или наномуравьем. Кто сказал, что я собака только потому, что умею лаять? Трава может быть голубой, а небо зеленым, господин фюрер. Может, мне нравится все время что-то искать.

Я стала ожесточенно закрашивать непонятные узоры, превратив белый лист в «Черный квадрат» Малевича. Карандаш крошился в руках, и пальцы стали почти черные, будто у меня только что сняли отпечатки.

- Просто ты не знаешь, что искать. Поэтому мечешься и переживаешь, что твое время превращается в озеро, - спокойно сказал Филипп.

- Почему же, я знаю, чего я ищу.

- Неужели? – усмехнулся он и вновь приподнялся, повернувшись ко мне.

Я подняла голову и посмотрела на него: он был серьезным и задумчивым. От напряжения я сломала карандаш.

- Филипп, о чем ты мечтаешь? – спросила я.

- О том, чтобы получить Нобелевскую премию и добить, наконец, свою работу.

- Это не мечта, это цель.

- Нет, еще не реализовавшаяся цель есть мечта.

- Нет, мечта - это нереализуемая цель.

- Тогда какой в ней смысл? – удивился Филипп. - Скажи, пожалуйста.

- Смысл в том, что нет смысла.

- Это глупо, Ева, - Филипп замолчал. - Мне не нравится твое настроение.

Мы затихли. Он опять лег и подставил лицо солнцу, но уже не улыбался, только прикрыл глаза, о чем-то думая. На пригорке появились ребята. Я была рада их появлению, так как это отвлекло меня от угрюмых мыслей, готовых накатиться при первой же возможности. Артур возглавлял их неспешное шествие, за ним ползли Лео и Джил, таща за собой большую корзину, а завершали эту небольшую процессию Надин и Жюли. Наконец они подошли ближе.

- И чем это вы тут занимаетесь? – спросил Джил, нависнув над Филиппом и бесцеремонно разглядывая его тело, приподняв очки.

На Джил были джинсовые бриджи, закатанные до колен, кожаные греческие сандалии и голубая рубашка, расстегнутая до самого пупа. На голове красовалась широкополая соломенная шляпа. Такое ощущение, что этот человек продумывает свой наряд, даже когда собирается ложиться спать.

Лео сполз на траву рядом со мной, расстилая майку под зад.

- Да мы тут говорим о смысле жизни, – улыбнулся Филипп.

- О Боже! – обреченно воскликнул Артур, хлопнув себя по лбу.

Жюли толкнула его в живот, но ее силы хватило бы разве что для того, чтобы согнуть пополам меня или Надин, а для Артура это было равносильно щекотке.

- А что? Это интересно, – обрадовался Джил, на улыбке которого играло солнце.

- Да? И в чем же смысл твоей жизни? – поинтересовался Лео.

Джил развел руками и показал на лежащего Филиппа.

- С тобой трудно не согласиться, – вальяжно ответил тот. – Я ведь без пяти минут нобелевский лауреат.

Все рассмеялись, и я облегченно вздохнула.

- Что я говорил? Идеал! – воскликнул Джил.

- Я думаю, не только твой, – заметила Жюли, взглянув на меня.

- Смысл в том, чтобы оставить после себя что-то полезное, важное, существенное не только для тебя одного, сохранить мир и постоянно совершенствовать его, – сказала Надин, поправляя легкое рыжее платье.

Она аккуратно расстелила скатерть и уже раскладывала на ней бутерброды и фрукты и разливала по стаканам вино.

- И это говорит женщина, - меланхолично изрек Артур, получив в ответ презрительный взгляд.

- А по мне, так смысл в том, что нет смысла, – внес свою лепту Лео.

Я похлопала его по плечу - мой брат, как-никак.

- И это говорит иудей, – снова влез Артур.

- Смысл в том, чтобы жить красиво, – мечтательно пробормотала Жюли.

- И это говорит человек, который после десяти минут безделья начинает нервно курить.

- Артур, ты достал! А по-твоему, в чем смысл жизни? – рассердилась я.

- В детях, идиоты вы этакие! В де-тях! – произнес он по слогам и продолжил, попеременно обращаясь к каждому из нас: – Твоя любовь проходит, как простуда, твоими благими намерениями устлана дорога в ад, твоя красивая жизнь не подарит тебе и капли счастья, твоя Нобелевская премия ничто, если ты не сделаешь что-нибудь полезное, а ты вообще гей. Спросите у своих родителей, в чем смысл их жизни, и вы получите правильный ответ. В детях, друзья мои. В детях! У меня будет много-много детей. Да, дорогая?

Он крепко обнял Жюли и притянул к себе, схватив за нос. Она обняла его за талию.

- Вот и рожать их будешь сам, много-много, – фыркнула она.

- Да уж, похоже, мои братья и сестры настроились на верную волну, – рассмеялась я, вспомнив ораву своих племянников.

- Заметь, не все, – уточнил Лео.

- Да вы вообще оба какие-то неправильные. Ладно Лео, он еще молодой. А эта? - ткнул в меня пальцем Артур. - Собаку завела, и та старая и полуслепая. Ты опекаешь всех инвалидов в округе?

- Нет, как видишь, тебя я не трогаю, – съязвила я.

- Брейк-брейк! – строго сказал Джил, встав между нами, а потом громким шепотом продолжил, обращаясь к Артуру: – Она приносит моему психотерапевту деньги. Большие деньги.

- Ева, – засмеялся Артур, – ты платишь психиатру?

- Психотерапевту, болван, – обиделась я.

- Откуда у тебя деньги? Неужели новый кредит взяла?

- Ха-ха, как смешно! Извини, что я не катаюсь по земле, платье жалко пачкать.

- Сколько ты ему даешь?

- Отстань.

- Нет, правда. Сколько? – обратился он к Джил.

- Сорок евро в час, – ответил тот, растягиваясь на траве рядом с Надин.

- Сорок евро за то, чтобы слушать ее глупости? Ева, я тебя за тридцать пять выслушаю. Даже слезу пущу, если хочешь, – не унимался Артур.

- А я тебя за двадцать прибью, – разозлилась я.

Филипп уже успел одеться и сидел теперь рядом со мной под деревом, заливаясь смехом. Я ткнула его локтем, встала и попыталась уйти.

- Ты куда? – испуганно спросила Жюли.

- Пойду поплаваю, – ответила я.

- Ева, ты же не умеешь плавать, – заметила Надин, отрываясь от сервировки.

- Ну, значит, пойду утоплюсь.

Филипп рывком поднялся с земли, подбросил меня на руки и рванул в сторону реки. Я начала барахтаться и кричать, а он забежал в воду и бросил меня в нее. Я стала захлебываться, и тогда он подтянул меня к себе и крепко обнял.

- Хватит спорить. Ты не добьешься этим ничего, кроме того, что снова разнервничаешься до боли в животе, – тихо сказал он.

- Я так не могу. Он обесценивает любые мои эмоции. Любые!

- Он просто шутит, Ева.

- Значит, у меня проблемы с чувством юмора, – всхлипнула я.

- Хочешь, я его утоплю? – улыбнулся Филипп.

- Если бы не Жюли, я бы сделала это давно.

- У тебя бы не хватило сил, – попытался пошутить Филипп, видя мой плаксивый настрой.

- Ты меня явно недооцениваешь, – пробормотала я.

- Не думаю, – тихо сказал он, наклонившись почти в мои волосы.

Платье у меня прилипло к телу, и сквозь намокшую ткань я чувствовала биение его сердца. Я уткнулась лицом ему в грудь, как ребенок, который хочет спрятаться от чего-то страшного. Филипп приподнял мой подбородок и провел ладонью по мокрым щекам. Взгляд его был полон нежности и тепла, и в этот самый момент он принадлежал только мне - как никогда больше ни до этого, ни после. Глаза цвета грецких орехов переливались на солнце радужными зайчиками.

Из этого оцепенения нас вывел вопль Надин, которую Лео швырнул в воду в метре от нас. За ней последовали Джил и Артур. Жюли сидела на траве и наблюдала за нашей детской вакханалией. Филипп отпустил меня и накинулся на Артура. Они стали барахтаться в воде, изображая великих троянских воинов, а Джил и Лео стали соревноваться в том, кто быстрее доплывет до противоположного берега.

Мы с Надин выползли из воды, выжали платья и растянулись на траве рядом со скучающей Жюли.

- Артур сегодня в ударе, так что береги нервы, Ева, – виновато сказала Жюли.

- Девочки, я люблю его! – сокрушенно воскликнула я. - Как же сильно я его люблю!

У Жюли и Надин одновременно вытянулись лица. Они переглянулись, потом уставились на меня, высматривая первые симптомы шизофрении, очевидно.

- Ева, ты что, головой ударилась, когда тебя Филипп в воду кинул?

Я не сразу поняла, чему они так удивились, но когда до меня дошел смысл последних фраз, я закатила глаза.

- Даже если мне сделают трепанацию черепа, я такого в самом страшном бреду не то что не скажу, даже не подумаю. Вы что, обкурились, девочки?

- Похоже, он тоже неравнодушен к тебе, – ответила Жюли, нарезая спелые персики.

Я посмотрела на нее так, что заставила Надин рассмеяться. Сама еле сдерживая растягивающуюся до ушей улыбку, я наблюдала за реакцией Жюли. Губки ее сердито надулись, а черные глаза так и засверкали – она стала похожа на раззадоренного котенка и нетерпеливо огрызнулась:

- Ты поняла, о ком я.

На этот раз мы расхохотались втроем. Я не выдержала и выхватила один кусочек персика прямо из-под ножа, за что больно получила по рукам.

- Не понимаю, – сказала Надин. – Вы знакомы уже почти три месяца, не отлипаете друг от друга, а при нас ведете себя так, словно между вами ничего нет.

- Нади, между нами и правда ничего нет, – ответила я, опустив голову.

- Как это так? – воскликнула Жюли. – Вы что, не встречаетесь?

Я промолчала и только помотала головой.

- Он что, гей? – испуганно спросила Жюли, но по моей физиономии поняла, что Филипп никак не принадлежит к любителям цвета индиго. - Тогда и я ничего не понимаю.

- Мы друзья, – робко сказала я.

- Брось, Ева, на друзей так не смотрят. У него что, девушки нет? Проводит с тобой двадцать четыре часа в сутки.

- Двадцать три, – уточнила я.

- Не приставай, – буркнула Жюли. – Может, он импотент?

- Импотентом был Рене, – заявила Надин. – Ублюдок, ненавижу его.

- Спасибо, что напомнила, дорогая, – сказала я.

- Угомонитесь, дайте разобраться, – настаивала Жюли. – Ты пробовала его поцеловать?

- Нет.

- Вот дура, – протянула моя категоричная подруга.

- Ничего себе! Мне что, ему на шею броситься? – воскликнула я.

- Да!!! – хором воскликнули девочки в ответ.

- Сами бросайтесь, я так не могу. Может, я ему не нравлюсь.

- Конечно, ему нравится Матильда.

- Может, я ему не нравлюсь как женщина, – предположила я.

- Мужчина не будет проводить столько времени с женщиной, которая ему не нравится как женщина, – проговорила Надин. – К тому же невооруженным взглядом видно, как вы друг к другу относитесь.

- Лично я и без лупы вижу потрясающего парня с божественной фигурой, ухаживающего за идиоткой, которая ломается непонятно с какой стати, – рассердилась Жюли.

- В том то и дело, что я не ломаюсь, а он не ухаживает, – продолжала оправдываться я. - Да, мы видимся каждый день, созваниваемся, болтаем обо всем, что только взбредет в голову, гуляем по выставкам, но ничего более.

- Ева, может, ты ведешь себя как-то холодно? - спросила Надин.

- Я не знаю, как себя вести, - пожала я плечами. – Надеюсь, вы помните, что я в этом не специалист? Одна моя большая любовь женилась на моей сестре, а вторая была уверена, что секс - это приятное дополнение к дружбе.

- Андре был слишком молод, а Рене - клинический идиот. Так что на них нельзя ориентироваться.

- Других у меня не было, – грустно констатировала я и без того печальный факт.

- Будь собой, – Надин провела по моим волосам рукой. – Будь уверенней в себе. С каких пор ты стала чего-то бояться? Я знаю совсем другую Еву. Та, которую я вижу - не ты.

- И зажми его уже в каком-нибудь углу, наконец, – заключила Жюли.

- Я попробую.

- Ева, – строго сказала Жюли.

- Да попробую я, попробую! – воскликнула я.

Неожиданно набежал ветер. Легкий и теплый, он освежил голову, растрепывая волосы, словно хотел выветрить все мои тревоги. Я уселась поудобнее, подставляя ему лицо, и стала наблюдать за ребятами. Такое ощущение, что мужчины никогда не вырастают - вечные, неугомонные дети, каждый в девяносто килограмм весом. Филипп и Артур соорудили из рук трамплин и бросали Лео и Джил в воду. А те, в свою очередь, устраивали спектакль из волосатых ног, демонстрируя подобие синхронного плавания.

Наконец они вышли из воды и жадно накинулись на бутерброды. Остаток дня мы провели в игре в карты и бадминтон. Причем Джил победил во всех играх, расстроившись, что теперь ему не повезет в любви. Девушки решили устроить слежку за мной и Филиппом. Я себя чувствовала подопытным кроликом под их внимательными взглядами. Приходилось периодически шипеть на них, особенно на Жюли. Этот «Шерлок в юбке» во что бы то ни стало решил докопаться до истины - истины наших отношений, хотя она была предельно проста - отношений просто не было.

В седьмом часу вечера мы собрали вещи и направились по проселочной дороге в сторону маленького городка, где нас ждала машина. Артур водрузил Жюли на спину и бегал зигзагами, разрезая воздух своей мощной фигурой, Джил и Филипп о чем-то оживленно спорили, а я, облокотившись о руку Лео, шлепала босиком по влажной траве.

 

Знаете, природу можно почувствовать только кожей. Когда ты идешь босиком по земле, то ощущаешь ее дыхание. Ее сила передается тебе, пронизывая с головы до пят. Ты словно становишься проводником между небом и землей, как первобытный человек - умиротворенный и безнадежно счастливый. Я помню, когда мне было всего десять лет, я бегала по саду вокруг дома босиком. Бабушка Фрида сидела в своем кресле-качалке и, как обычно, читала книгу. Наш каштан казался мне самым огромным деревом на земле. Он был словно великан, поддерживающий своей головой небо.

- Бабуля, – сказала я, подбежав к ней, – почему дерево растет вверх?

- Оно ищет свет, Ева. А внизу оно ищет влагу. И то дерево, что в состоянии искать одновременно свет и влагу - это дерево жизни, и его существование благословенно. Если же человек уподобляется дереву в поле, чьи корни на небе, а крона на земле, и если его корни и крона сильны, то ему суждена вечная жизнь.

- Значит, если я буду ходить на голове, то буду жить вечно? – озадачилась я.

- Нет, милая. Чтобы жить вечно, не нужно ходить на голове.

- Тогда почему ты говоришь про перевернутое дерево?

- Потому что корни наши с Господом, а Земле мы должны дарить плоды наши. Веруй в Господа, как он верует в тебя. Ведь дерево с гнилыми корнями не способно дать здоровых плодов. А если после тебя останется хоть один здоровый плод, способный дать ростки, то ты будешь жить вечно.

Моя бабушка Фрида часто рассказывала мне о том, что написано в Священной Книге[1]. И теперь, бредя босиком по этому, казалось, бескрайнему полю, я ощущала себя деревом, жадно тянущимся к свету.

Пока мы дошли до машины, вечер уже успел окутать попадающиеся стога сена в легкий туман. С работы возвращались мужчины, держа за руку босоногих мальчишек. Закат освещал землю и отражался на зеленой траве тысячей солнечных зайчиков. Так не хотелось после ощущения этой легкости и свободы оказаться в тесном городе.

 

В машине я уснула на плече Филиппа. Моя любовь к нему достигла тех размеров, когда уже не ощущаешь ее, потому что становишься ею сам. Она проникает внутрь и отсвечивается через кожу, глаза, волосы, превращается в тонкие нити, которые накрепко связаны с его кожей, глазами, волосами и вибрируют при самом легком дуновении ветра. Одна беда - эти нити такие тонкие, что ты носишь себя, как хрустальную вазу, опасаясь, что ненароком зацепишь и оборвешь одну из них.

Всю свою жизнь я гоняюсь за временем, то обгоняя его, то пытаясь догнать, как будто мне все еще пять, и я ловлю воздушного змея в папином саду. Мама всегда говорила, что человек чувствует себя наполненным только тогда, когда обретает другого человека. Ведь когда в твоей жизни не происходит ничего, с другим человеком ты обретаешь новую жизнь. Ты впускаешь его в себя: его голос, руки, мысли, мечты - все это становится и твоим. Потом появляются дети, и ты снова пропускаешь сквозь себя нечто новое, и этот поток становится бесконечным.

Я не сильно расстроилась, когда мой дружок Рене объявил, что у него есть другая, и свалил, прихватив мой ноутбук. Дешевый, как пять центов, со скудной, выветренной фантазией и врожденной патологической способностью делать всё всегда правильно, он появился в моей жизни незаметно и еще более незаметно ушел из нее. Даже сквозняк весной оставляет после себя простуду и запах ландышей, он же не оставил даже ребенка - этот маленький кусочек бесконечности.

Все-таки женщине непременно надо рожать до двадцати пяти. В противном случае она так привыкает к свободе и отсутствию обязательств, что материнский инстинкт у нее уходит куда-то глубоко-глубоко и появляется лишь изредка, когда раздается на улице: «Мама, а почему у этой собаки три лапы, а не четыре?» или «Пап, правда, что у кроликов уши длиннее, чем у зайцев?» Когда-то мне, как и Артуру, хотелось много детей - семь или пять, или хотя бы трое, но всё мое приобретение составили лишь парочка плюшевых медвежат, один кролик и слепая такса. Теперь только им приходится читать про Питера Пэна и Винни-Пуха. Да и племянники помогают периодически вспоминать, что я женщина. Конечно, новая европейская мода рожать не раньше тридцати пяти иногда оправдывает несостоятельность таких женщин, как я, но меня это мало успокаивает.

Наверное, я просто привыкла быть одна - я старый холостяк и уже не в силах что-либо менять. Вот и хожу потерянная. Как это ни прискорбно, но Артур прав - в своем понимании смысла жизни. Наверное, именно поэтому родители собирают нас каждый год в день Святого Валентина: чтобы уберечь от одиночества тех из нас, кто пока одинок, и чтобы продлить свою бесконечность.

Если мамина теория верна, то моя гонка за временем должна была закончиться с появлением Филиппа. И действительно, тающие часы не беспокоили меня до сегодняшнего дня. Все это время я была полна счастья и покоя, которые сегодня были безнадежно растревожены. Иногда мне кажется, что папа прав, когда говорит, что меня подкинули португальские цыгане. Как иначе объяснить мое маниакальное стремление все менять, бежать с насиженного места, искать хаоса, едва успев обрести гармонию? Находить проблемы там, где все и без меня идет своим чередом.

А может быть, я неосознанно следую теории Леонардо да Винчи, который считал: «Если ты одинок, то полностью принадлежишь самому себе. Если рядом с тобой находится хотя бы один человек, то ты принадлежишь себе только наполовину или даже меньше, в пропорции к бездумности его поведения; а уж если рядом с тобой больше одного человека, то ты погружаешься в плачевное состояние все глубже и глубже».

Я ехала, слушая дыхание Филиппа, и чувствовала, как мои часы постепенно становятся мягкими, а состояние - совершенно плачевным. Вся моя жизнь теперь зависела от его бездумности.

 

Ребята довезли меня до дома, где уже ждала голодная Матильда. Она накинулась на пакеты с едой с такой жадностью, словно я не кормила ее неделю. Я постелила постель и улеглась, щелкая каналы телевизора. По второй программе показывали «Игрушку». Я хорошо помню, как в детстве плакала над этой романтичной комедией. Жаль, что мы действительно не можем всегда получать то, что хотим. Хотя все мы - чьи-то игрушки. Наверное, я была игрушкой Филиппа, во всяком случае, мне так казалось. Уже через несколько минут я уснула, забыв выключить телевизор.

Снова мне приснились часы. На этот раз не плоские, как обычно, а большие, похожие на те, что висят на вокзальной башне, только почему-то с кукушкой. Я висела на большой металлической стрелке, пытаясь удержаться на ее скользкой поверхности, однако все время сползала вниз. Стрелки резали ладони, и кровь ручейками струилась к локтям. Но боль я ощущала не поэтому: я видела на вершине Филиппа, который так же не мог дотянуться до меня, видела улыбающееся лицо и руки, протянутые в ожидании. Когда я, наконец, смогла достаточно зацепиться, чтобы не упасть, полил холодный дождь. Он лил на часы, словно пытаясь смыть меня с них. Капли стучали по голове, как молоточки от пианолы. Стук их стал совершенно невыносим, и я уже почти отпустила руки и стала сползать в пропасть, обреченно глядя на удаляющийся свет. Я открыла глаза, но стук капель не прекращался. Только тогда я сообразила, что это стучат в дверь.

- Ева, открой! Это я!

Филипп яростно барабанил в мою дверь. Повернувшись на бок, я посмотрела на часы - было восемь утра. Мысленно обругав его за то, что разбудил меня так рано, я поплелась открывать двери, хотя была рада тому, что он прервал мой кошмар. Матильда уже стояла, уткнувшись носом в дверной косяк, и весело виляла хвостом.

- Ты видел, который час? – сонно пробормотала я, открывая дверь.

- Час икс! – торжественно сказал Филипп.

- Нет, восьмой час утра. Филипп, что случилось?

- У меня есть важная новость, – торжественно произнес он, входя в комнату. – Меня берут на конгресс в Бельгию.

- Не может быть! – воскликнула я.

Филипп стоял счастливый, как ребенок, которого решили взять в Диснейленд. Он вложил в свою работу все силы и никак не мог добиться результата - привлечь к ней внимание общественности. Его маленькие нанопомощники должны были помочь людям в борьбе с раковыми клетками, но лаборатория все время сворачивала его проект. Он мог часами сидеть и объяснять мне подробности своих опытов, в которых я ничего не понимала. Он дышал своей работой, иногда не замечая и того, что творится вокруг. Мне даже казалось, что, только превратившись в наночастицу, я бы смогла по-настоящему попасться ему на глаза. В одном мы были похожи точно - нас поглощало то, что мы делали. И, наверное, сожрало бы целиком, если бы мы не дополняли так друг друга, успевая вытащить другого из зияющей пропасти.

Филипп разложил на полу какие-то чертежи, отгоняя любопытную Матильду, и стал рассказывать их содержание, нетерпеливо жестикулируя при этом - он всегда жестикулирует, когда говорит о чем-то оживленно или с восхищением. Мне нравится наблюдать за ним, когда он такой.

- Одевайся, мы идем гулять – улыбнулся он, глядя на меня.

- В восемь утра? – удивилась я.

- Да, ты права, – опомнился Филипп. – Тогда приготовим кучу еды и пригласим ребят.

Он из тех людей, которым нужно поделиться своей радостью. Когда у него хорошее настроение, он готов делиться им с каждым прохожим, знакомым и незнакомым, даже с собакой в соседском дворе, даже с мадам Перье. А когда не в духе, то зарывается куда-то глубоко-глубоко, откуда и вытащить его не получается, поэтому только беспомощно ждешь, когда его хандра пройдет, и лицо снова озарит улыбка. К счастью, состояния хандры и апатии у него наступали очень редко - почти никогда. А значит, почти все время я могла жадно поглощать его хорошее настроение, как батарейки - энергию солнца. Это, наверное, вампиризм? Правда, то же самое говорил и он мне. Единственное отличие между нами сводилось к тому, что моя хандра была почти постоянным моим спутником, но зато когда настроение оживало, им можно было зарядиться на месяц вперед, как говорил Филипп.

- Тебе очень идут мужские трусы, – заметил он, влезая на подоконник.

Только теперь я поняла, что все еще стою в пижаме. Надо сказать, моя пижама не представляет собой ничего пижамного. Это обыкновенные мужские трусы «боксеры» и мужская майка, местами уже дырявая.

Я выхватила первые попавшиеся под руку тряпки, поспешила в ванну и приняла прохладный душ. Филипп успел к тому времени приготовить себе кофе с корицей и снова усесться на свое место.

- Так пойдет? – спросила я, выходя в комнату.

Он оценивающе взглянул на мой наряд: коричневые соломенные шлепанцы и зеленый льняной сарафан, почти до пят, надетый поверх рыжей майки.

- Мне больше нравилось в пижаме.

- Если хочешь, я снова ее надену, но учти, что на рынке отбиваться придется тебе, а не мне.

- Неужели? – игриво произнес Филипп.

- Ужели, – огрызнулась я, хватая приготовленный им для меня чай.

Мы наспех позавтракали и вышли на улицу. Мадам Перье выгуливала свою отвратительную кошку и, завидев меня, перекрестилась. Филипп почтительно салютовал ей, за что тоже получил ненавидящий взгляд.

Недалеко от моего дома находится небольшой рынок. Его открывают только по выходным и только утром. Пестрая публика собирается там, чтобы купить свежих фруктов и овощей. Именно туда мы и направились, предварительно запасшись большими пакетами.

Мясо я всегда покупаю в лавке месье Лебермана. Несмотря на старания моей бабушки Фриды, я соблюдаю далеко не все законы Торы[2], но Кашруту[3] стараюсь следовать. Во всяком случае, в семье нас с детства к этому приучили. Папа всегда говорил, что человек, который ест правильную пищу, рождает правильные мысли, а тот, кто питается падалью, рождает в своем уме лишь шекец[4].

Мы дотащили тяжелые пакеты до дома и стали размещаться на маленькой кухне. Я аккуратно достала мясо и стала его солить. Затем положила в глубокую миску и наполнила ее водой. Филипп стоял в проходе и с улыбкой наблюдал за мной.

- Что? – спросила я.

- Мне нравится смотреть, как ты это делаешь.

- Ничего особенного я не делаю.

- Делаешь. Кто тебя этому научил?

Я замялась. Как можно было в двух словах объяснить, что этот ритуал я зачарованно наблюдала с самого детства, когда мама бережно готовила нам еду. На столе всегда была кошерная еда. Мама тихонько читала молитву, одними губами, но я всегда это улавливала. И с какой теплотой тогда смотрел на нее папа. Рассказать, как бабушка Фрида устраивала жаркие споры с бабушкой Сарой, которой было все равно, курица лежит перед ней или свинина? Она не видела ни того, ни другого, прожив почти четыре года в немецком лагере. «Зажрались!» - орала бабушка Сара. «Блудница», - отвечала ей Фрида. Или вспомнить, как мой любимый дядюшка приносил каждое утро свежие свертки мяса, а рабби Исраэл шутливо потрепал меня по щеке, когда я спросила, почему поросят не едят, предположив, что они невкусные. Я посмотрела на Филиппа. Он все еще стоял рядом, ожидая моего рассказа. Я вздохнула.

- Мой дядя – шохет, – сказала я. – Лучший в Париже, между прочим. Он разделывает мясо по законам шхита.

Я вытащила листья салата и помыла их.

- Шхита, – продолжала я, – позволяет сделать так, чтобы животное совсем не страдало. Еврейский способ забоя признан самым гуманным в мире. Это тебе не уничтожение скота на фермах электрическим током или кувалдой, или чем там еще его делают…

- В чем же гуманизм? Его ведь все равно убивают.

- В том, что надрез делается очень острым ножом с совершенно гладким лезвием и почти не ощущается животным. Рассекается трахея, вот так, – я стала показывать на Филиппе технологию, которую рассказывал мне дядя Леви, – пищевод, сонная артерия и яременная вена. Животное теряет сознание практически мгновенно. При этом такой способ позволяет максимально вытечь крови из тела.

- Да, очень гуманно звучит, – сказал Филипп, потирая шею.

- Отстань, – обиделась я и принялась за замачивание фасоли.

- Хорошо, что ты потом будешь делать с этим мясом?

- Потом я его снова посолю и положу на доску, чтобы дать стечь крови. Примерно на час. А потом хорошенечко промою холодной водой и снова посолю.

- Но зачем?

- Так надо. Ты знаешь, что мясо никогда нельзя есть с молочными продуктами? Уже сейчас твоими друзьями-учеными доказано то, что евреи обосновали давным-давно. Я смотрела передачу недавно: там рассказывали, что смешение молочных и мясных продуктов приводит к образованию идеальной среды для размножения бактерий. А цыпленок в сметане приводит к появлению… как его, птомаина.

- Не смеши меня. Трупный яд?

- Да!

- Да ладно тебе.

Филипп помыл яблоко и насмешливо посмотрел на меня.

- Его не надо кашеровать, можешь есть спокойно, – съязвила я.

- Ты колдунья, Ева.

- Чем это я тебя околдовала?

- Своими зелеными глазюками, – Филипп притянул меня за нос и звонко чмокнул в щеку.

Потом схватил Матильду за хвост и плюхнулся на диван. Разложил там свои записи и снова углубился в свой лабораторно-микроскопический мир. Я слышала, как он позвонил Артуру, чтобы тот, захватив девочек, приехал к нам на обед, а затем - Лео - с просьбой купить вина. Мы были похожи на молодую пару, приглашающую друзей в свой маленький дом. От осознания этой мысли у меня забилось сердце, и я прикрыла его рукой, чтобы Филипп не услышал его стука.

- Почему же свинину нельзя есть? – продолжал Филипп уже из комнаты.

- Потому что нельзя.

- Даже если кашеровать? – он вновь подошел ко мне и стал наблюдать из-за моего плеча за тем, что я делала.

- Даже если полить скипидаром и сжечь.

- Чем же она провинилась, несчастная?

- Дело не в свинье. По тем же причинам нельзя есть любое животное, которое не является жвачным и парнокопытным одновременно. А что касается свинины, то здесь все дело в людях. Она стала каким-то символом, что ли. Издревле иноверцы заставляли евреев есть именно свинину в знак отречения от своей веры. К тому же свинья какая-то несимпатичная, - пробормотала я, но увидев, что он вплотную прижался к распахнутому окну, вскрикнула: - Если ты сейчас еще сильнее облокотишься, то мои тюльпаны упадут прямо на балкон мадам Перье.

Вспомнив притчу, которую нам рассказывал папа - притчу «О курице и свинье», - я продолжила:

- Как-то раз пошел маггид собирать деньги для бедных. Пришел он к одному богачу, а тот захотел отделаться от него маленьким пожертвованием. Когда маггид намекнул ему, что не пристало богатому так поступать, и что другие, беднее его, дали значительно больше, сказал богач: «Может быть, это и верно, но я завещал большую сумму бедным». На это маггид ответил: «Крестьяне выращивают кур и свиней. Курица несет по маленькому яйцу в день, а свинья дает много сала и мяса. Несмотря на это, все любят кур, даже разрешают им прыгать и перелетать по комнатам, а свинье отводят место подальше от дома». «Что такого в свинье, что от нее стараются быть подальше, несмотря на всю выгоду, которую она приносит?» – спросил тот. «Послушай, я скажу тебе: курица дает то, что у нее есть, — хоть это и небольшое богатство — сразу и каждый день, а свинья, наоборот, дает много, но только после смерти». Вот так-то. А вообще, говорят, это повелось еще с исхода из Египта, потому что свинина – скоропортящееся мясо.

- Хм… - протянул Филипп, приобняв меня.

- Это законы Торы, - серьезно сказала я, – как «не убий», «не укради». Но если «не убий» и «не укради» не требуют объяснения - они понятны или разъяснены в Торе, - то этим законам мы должны повиноваться не рассуждая, не анализируя, поскольку смысл их слишком глубок для нашего понимания. У нас это называется хуким. Некошерная пища дурно влияет на наш духовный уровень. Шекец, – заговорщицки подмигнула я. – Кашрут – это ведь не только еда, это целый свод законов, в основе которых лежат заповеди Торы. А теперь проваливай и не мешай мне готовить.

Я отпихнула его от себя. Филипп улыбнулся и снова удалился в комнату, усевшись за свои конспекты. Я приготовила зеленую фасоль с яйцом и обжарила говядину. Филипп на скорую руку нарезал восхитительный салат с каким-то особенным соусом, рецепт которого напрочь отказался мне доверить. Мы перетащили стол на середину комнаты и сервировали его цветами и салфетками. Матильда все это время бегала вокруг нас, поскуливая, будто обижалась, что мы заняты не ею. Наконец, когда наши приготовления были завершены, мы влезли на подоконник друг против друга и уставились в окно.

- Когда ты уезжаешь? – спросила я.

- Завтра, – тихо сказал Филипп.

- Надолго?

- Недели на две или три.

Две или три недели без него были равносильны вечности. Я опустила голову, чтобы не выдать заблестевшие от слез глаза.

- Иди сюда, – произнес Филипп, притянув меня к себе.

Я повернулась и облокотилась спиной о его грудь, закинув ноги на стену. Он крепко обнял меня и поцеловал в затылок. От запаха его одеколона у меня снова закружилась голова.

- Я буду очень скучать, – шепнул он мне на ухо.

- Я тоже.

- Чье это сердечко так бьется? – улыбнулся он.

От этих слов сердце у меня забилось еще сильнее. Я повернула к нему лицо и провела ладонью по его мягкой щетине. Мы встретились глазами, почти как тогда, в Сене. Его взгляд стал сосредоточенным, но будто под дымкой - туманный, но очень теплый. Я могла бы просидеть так хоть целый час, не шевелиться и только смотреть в эти глаза. Я тяжело вздохнула.

- Эй, кто там гостей звал?! – заорал Лео за дверью, отрезвив нас, точнее, меня.

Я поспешила вскочить с подоконника и побежала открывать. Филипп свесил ноги и сел в какой-то задумчивости.

Ребята ворвались в квартиру, внеся оживление и суматоху. Матильда жалась в растерянности к дивану, напуганная таким количеством незнакомых людей. Лео сразу направился на кухню, чтобы посмотреть, чем его собрались угощать. Удовлетворенно щелкнув языком, он дал знак Артуру. Тот, в свою очередь, уже уселся за стол. Мы также расселись по местам. Жюли многозначительно смотрела на меня, ожидая, видимо, что мы сейчас объявим что-нибудь сверхъестественное. Артур разлил вино.

- Ну, что за новость у вас замечательная? – спросила Надин.

- Я еду в Бельгию на конгресс, – радостно сказал Филипп.

Надин удивленно вскинула бровь, а Жюли даже не попыталась скрыть своего негодования. Она сверкнула глазами в мою сторону. Мне же ничего не оставалось, как пожать плечами.

- На тот самый? - поинтересовался Артур.

- Да. Это займет недели две или три, но мне дадут два дня на чтение моего доклада. Кроме того, там будет весь цвет ученых в этой области.

- А что за область? – решила уточнить Надин.

- Нанотехнологии.

- Что?

- Надин, неужели нашлось хоть что-то, чего ты не знаешь? – деланно удивился Артур.

Надин сделала пренебрежительный жест, отмахиваясь от него, как от назойливой мухи.

- Вообще-то я ожидала другое услышать, – произнесла Жюли.

- Я тоже, – влез Лео. – Я-то думал, что речь пойдет о номинации на Нобелевскую премию, а тут всего лишь конгресс.

- Кстати, бельгийки очень красивые, – сказал Артур.

- Я еду с тобой, – выпалил Лео, хлопая по плечу Филиппа. - А что? Может, я буду делать нанопломбы! Это же возможно?

Он вопросительно посмотрел на Филиппа. Тот сделал сосредоточенное лицо и вполне убедительно кивал головой на каждую глупость, произнесенную моим братом. Они договорились, что будут ставить нанопломбы наноинструментами нанопациентам и получать за это гигаденьги. Но бельгийки должны быть обязательно реальных размеров.

Я вышла на кухню, чтобы добавить салата на блюдо. Жюли выскочила следом за мной и почти прижала к плите.

- Жюли! – взвыла я. – Она же еще горячая.

- Что за чушь он несет? – возмущенно прошептала она.

- Вот его и спроси, я тут при чем?

- Ева!

- Что?

- Ты сделала то, о чем я просила?

- Пока нет.

- Почему?

- Не дави на меня.

- Какая же ты зануда! Зла на тебя не хватает! – сердилась Жюли.

- Если бы вы пришли хотя бы на десять минут позже, может быть, и сделала бы.

- Так между вами что-то произошло?

- Не знаю. Мы просто сидели и обнимались. И мне захотелось его поцеловать. И я впервые почувствовала, что и ему этого хочется.

- Он что-нибудь сказал?

- Нет. Но это было видно по его глазам.

- Ева, это должно быть видно по другому месту.

- Фу, Жюли, какая ты пошлячка! – улыбнулась я.

- У него кто-то есть? Кроме этой чертовой лаборатории и нано-шмано?

- Нет.

- Нет?

- Не знаю. Я не спрашивала. Спроси сама.

- Это не мне надо, а тебе, дура!

Чтобы прекратить разговор, я всучила ей блюдо с салатом и втолкнула в комнату как раз в тот момент, когда Артур, на свое несчастье, рассказывал, чем бельгийки отличаются от француженок. Увидев Жюли, он изобразил влюбленный взгляд и притянул ее к себе.

- Все равно итальянки самые лучшие.

- Я только наполовину итальянка, – злобно буркнула Жюли.

- А наполовину итальянки даже лучше, чем самые лучшие итальянки.

- Артур, – заметил Лео, – как быстро ты меняешь свое мнение.

- Разве я сравнивал бельгиек с итальянками? - спросил тот, приподняв бровь.

Иногда мне кажется, что Артур еврей. Во всяком случае, его способность мгновенно вылезти из любой ситуации может повергнуть в такие сомнения.

- Мы вот тут собирались на мальчишник, – пояснил мне Лео.

- На бельгийский мальчишник.

- Точно! Так вот, Артур сказал…

- А я проверю, – перебил его Филипп, поглядывая на Артура. Тот благодарно подмигнул.

- Одни женщины на уме, – обреченно сказала Надин.

- Правильно, Джил-то нет, – усмехнулся Лео. - Кстати, почему его нет?

- Он в Версале, в командировке, – ответила я, усаживаясь за стол.

- Филипп, а твоя девушка не против твоей командировки? – неожиданно спросила Жюли, за что получила от меня под столом по ноге, но даже не подала виду.

- Я свободен, как птица.

- Пока, – заметил Лео. – Да здравствует Бельгия!

- Пока, – повторил тот, щелкнул пальцами и подмигнул ему.

Они, хихикая, стали перешептываться, будто о чем-то договариваясь. Под конец Лео взорвался от смеха и почти сполз под стол.

- Послушайте хохму, - давясь от смеха, еле выговорил он. - Одного раввина с утра до вечера осаждали люди, так что у него совсем не оставалось времени ни для чтения, ни для созерцания, ни для медитации. Он не знал, что делать, пока ему в голову не пришла великолепная идея. Раввин повесил на дверь записку: «За два вопроса - сто евро». С того дня времени у него стало навалом, никто его не беспокоил. Тут к нему приходит богач и спрашивает: «Рабби, вот сто евро, но не кажется ли тебе, что это слишком большая сумма за два вопроса?» На что тот отвечает: «Кажется. А каков твой второй вопрос?»

- А этот знаешь? – подхватил Филипп. – Приходит парень к рабби и спрашивает: «Рабби, а в субботу с парашютом можно прыгать?» На что тот отвечает: «Прыгать можно. А вот открывать парашют нельзя».

Артур от смеха подавился салатом, а Надин выпрыснула только что пригубленный сок. Даже я перестала злиться на Жюли за то, что та задала такой вопрос Филиппу.

- Слушайте, а что за глупость произошла тогда с полицией? – прервал наш хохот Артур.

Филипп рассказал всю историю, от повторного переживания которой мне захотелось забраться под стол.

- Ты ходячий абсурд, – заключил Артур, обращаясь ко мне. – Как может человек ломать городские витрины в знак протеста, но при этом не смеет проехать в метро без билета?

- Тут как раз все логично, - ответила за меня Надин. - Сколько ты знаешь людей, ломающих зеркальные лица Гитлера? А в метро каждый второй ездит без билета. В данном случае, это протест против безбилетников.

- Мне вообще удивительно, как ты родилась, Ева? По идее, в знак протеста ты должна была остаться в животе у матери.

- Нет, в знак протеста она родилась на два месяца раньше, – рассмеялся Лео.

Я угрюмо копошилась вилкой в салате. В голове была лишь одна мысль – две недели. Филипп же не находил себе места, видя, что мне постепенно становится уже не так смешно, как остальным. Он всегда говорил мне в таких случаях, что я удивительно робею там, где не надо, и проявляю почти баранье упорство опять же там, где это совершенно необязательно. Филиппа я никогда не видела сердитым, злым или взбунтовавшимся. Всегда спокойный, заботливый и уравновешенный. Правда, это объяснялось не тем, что он меланхоличный пофигист, а тем, что он знал свой гнев, поэтому умел им управлять, стараясь не проявлять его. Мне же, наоборот, нужно было переживать, кусать локти, злиться, ломать что-нибудь, чтобы не обидеть человека, сказав ему все, что я о нем думаю. Желание понравиться всем? Не знаю, возможно. Хотя с моей репутацией давно пора было бы уже наплевать на то, что обо мне думают, и пытаться кому-то понравиться.

Шутки Артура, издевки Лизы и Дорона, насмешки родных - я уже привыкла к этой жестокой игре. Кроме того, волей-неволей я сама предоставляла для нее благодатную почву, поэтому жаловаться было глупо. К тому же я знала, как бы Артур ни издевался, он готов был прибить любого, кто попытается всерьез меня обидеть, если его, конечно, не опередят Жюли или Надин. Жаль, что я не могла сказать того же о своей родной сестре.

И, тем не менее, мне было не по себе. Облегченно вздохнула я лишь тогда, когда все разошлись. Мы с Матильдой убрали всю посуду и улеглись на диван. Я решила, что возьму отпуск на эти две недели и поеду к родителям. Это позволит мне немного отвлечься, а им, несомненно, доставит радость. К тому же я обещала Эжен присмотреть за Ричи. Я вернусь к папе и маме. В свое детство. Под свое каштановое дерево.

В эту ночь я спала спокойно, без сновидений и волнений. Почти как маленькая Мари в родительском доме.



[1] Священная книга - имеется ввиду Танах — принятое в иврите название еврейского Священного писания (в христианской традиции практически полностью соответствует — Ветхому завету). Слово «ТаНаХ» представляет собой акроним (начальные буквы) названий трёх разделов еврейского Священного Писания: Тора — Пятикнижие, Невиим — Пророки, Ктувим — Писания.

[2] Тора - пятикнижие Моисеево или Книги Моисеевы — первые пять книг Библии (как еврейского Танаха, так и христианского Ветхого Завета).

[3] Кашрут - система ритуальных правил, определяющих соответствие чего-либо требованиям Галахи, еврейского Закона. В основе законов кашрута лежат заповеди Торы. Обычно термин «кашрут» используют применительно к своду религиозных предписаний, связанных с пищей.

[3] Шекец (ивр.) – мерзость.


(Продолжение)

август, 2010 г.

Copyright © 2010 Иветта Новикова

Обсудить на форуме

Исключительные права на публикацию принадлежат apropospage.ru. Любое использование материала полностью или частично запрещено

В начало страницы

Запрещена полная или частичная перепечатка материалов клуба  www.apropospage.ru   без письменного согласия автора проекта. Допускается создание ссылки на материалы сайта в виде гипертекста.


Copyright © 2004  apropospage.ru


          Rambler's Top100