графика Ольги Болговой

Литературный клуб:


Мир литературы
  − Классика, современность.
  − Статьи, рецензии...

  − О жизни и творчестве Джейн Остин
  − О жизни и творчестве Элизабет Гaскелл
  − Уголок любовного романа.
  − Литературный герой.
  − Афоризмы.
Творческие забавы
  − Романы. Повести.
  − Сборники.
  − Рассказы. Эссe.
Библиотека
  − Джейн Остин,
  − Элизабет Гaскелл.
Фандом
  − Фанфики по романам Джейн Остин.
  − Фанфики по произведениям классической литературы и кинематографа.
  − Фанарт.


Архив форума
Гостевая книга
Форум
Наши ссылки


На нашем форуме:

 Коллективное оригинальное творчество
 Наши переводы и публикации
 Живопись, люди, музы, художники
 Ужасающие и удручающие экранизации
 История и повседневная жизнь России


История в деталях:


Правила этикета: «Данная книга была написана в 1832 году Элизой Лесли и представляет собой учебник-руководство для молодых девушек...»
Брак в Англии начала XVIII века «...замужнюю женщину ставили в один ряд с несовершеннолетними, душевнобольными и лицами, объявлявшимися вне закона... »
Нормандские завоеватели в Англии «Хронологически XII век начинается спустя тридцать четыре года после высадки Вильгельма Завоевателя в Англии и битвы при Гастингсе... »
Старый дворянский быт в России «У вельмож появляются кареты, по цене стоящие наравне с населенными имениями; на дверцах иной раззолоченной кареты пишут пастушечьи сцены такие великие художники, как Ватто или Буше... »


Мы путешествуем:


Я опять хочу Париж! «Я любила тебя всегда, всю жизнь, с самого детства, зачитываясь Дюма и Жюлем Верном. Эта любовь со мной и сейчас, когда я сижу...»
История Белозерского края «Деревянные дома, резные наличники, купола церквей, земляной вал — украшение центра, синева озера, захватывающая дух, тихие тенистые улочки, березы, палисадники, полные цветов, немноголюдье, окающий распевный говор белозеров...»
Венгерские впечатления «оформила я все документы и через две недели уже ехала к границе совершать свое первое заграничное путешествие – в Венгрию...»
Болгария за окном «Один день вполне достаточен проехать на машине с одного конца страны до другого, и даже вернуться, если у вас машина быстрая и, если повезет с дорогами...»





Фанфики по роману "Гордость и предубеждение"

* В т е н и История Энн де Бер. Роман
* Пустоцвет История Мэри Беннет. Роман (Не закончен)
* Эпистолярные забавы Роман в письмах (Не закончен)
* Новогодняя пьеса-Буфф Содержащая в себе любовные треугольники и прочие фигуры галантной геометрии. С одной стороны - Герой, Героини (в количестве – двух). А также Автор (исключительно для симметрии)
* Пренеприятное известие Диалог между супругами Дарси при получении некоего неизбежного, хоть и не слишком приятного для обоих известия. Рассказ.
* Благая весть Жизнь в Пемберли глазами Джорджианы и ее реакция на некую весьма важную для четы Дарси новость… Рассказ.
* Девушка, у которой все есть Один день из жизни мисс Джорджианы Дарси. Цикл рассказов.
* Один день из жизни мистера Коллинза Насыщенный событиями день мистера Коллинза. Рассказ.
* Один день из жизни Шарлотты Коллинз, или В страшном сне Нелегко быть женой мистера Коллинза… Рассказ.


В библиотеке

* Своя комната
* Мэнсфилд-парк
* Гордость и предубеждение
* Нортенгерское аббатство
* Чувство и чувствительность ("Разум и чувство")
* Эмма
* Ранние произведения Джейн Остен «Ювенилии» на русском языке
и другие


«Осенний рассказ»:

Осень

«Дождь был затяжной, осенний, рассыпающийся мелкими бисеринами дождинок. Собираясь в крупные капли, они не спеша стекали по стеклу извилистыми ручейками. Через открытую форточку было слышно, как переливчато журчит льющаяся из водосточного желоба в бочку вода. Сквозь завораживающий шелест дождя издалека долетел прощальный гудок проходящего поезда...»

Дождь

«Вот уже который день идёт дождь. Небесные хляби разверзлись. Кажется, чёрные тучи уже израсходовали свой запас воды на несколько лет вперёд, но всё новые и новые потоки этой противной, холодной жидкости продолжают низвергаться на нашу грешную планету. Чем же мы так провинились?...»

Дуэль

«Выйдя на крыльцо, я огляделась и щелкнула кнопкой зонта. Его купол, чуть помедлив, словно лениво размышляя, стоит ли шевелиться, раскрылся, оживив скучную сырость двора веселенькими красно-фиолетовыми геометрическими фигурами, разбросанными по сиреневому фону...»


Подписаться на рассылку
"Литературные забавы"



Cтатьи

К публикации романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение» в клубе «Литературные забавы»

«Когда речь заходит о трех книгах, которые мы можем захватить с собой на необитаемый остров, две из них у меня меняются в зависимости от ситуации и настроения. Это могут быть «Робинзон Крузо» и «Двенадцать стульев», «Три мушкетера» и новеллы О'Генри, «Мастер и Маргарита» и Библия...
Третья книга остается неизменной при всех вариантах - роман Джейн Остин «Гордость и предубеждение»...»

Ревность или предубеждение?

«Литература как раз то ристалище, где мужчины с чувством превосходства и собственного достоинства смотрят на затесавшихся в свои до недавнего времени плотные ряды женщин, с легким оттенком презрения величая все, что выходит из-под пера женщины, «дамской" литературой»...»

Вирджиния Вулф
Русская точка зрения

«Если уж мы часто сомневаемся, могут ли французы или американцы, у которых столько с нами общего, понимать английскую литературу, мы должны еще больше сомневаться относительно того, могут ли англичане, несмотря на весь свой энтузиазм, понимать русскую литературу…»


Джейн Остен

«...мы знаем о Джейн Остен немного из каких-то пересудов, немного из писем и, конечно, из ее книг...»

Вирджиния Вулф
«Вирджиния»

«Тонкий профиль. Волосы собраны на затылке. Задумчивость отведенного в сторону взгляда… Вирджиния Вулф – признанная английская писательница. Ее личность и по сей день вызывает интерес»

Маргарет Митчелл
Ф. Фарр "Маргарет Митчелл и ее "Унесенные ветром"

«...Однажды, в конце сентября, она взяла карандаш и сделала свою героиню Скарлетт. Это имя стало одним из самых удивительных и незабываемых в художественной литературе...»

Кэтрин Мэнсфилд
Лилит Базян "Трагический оптимизм Кэтрин Мэнсфилд"

«Ее звали Кэтлин Бичем. Она родилась 14 октября 1888 года в Веллингтоне, в Новой Зеландии. Миру она станет известной под именем Кэтрин Мэнсфилд...»


Творческие забавы

Иветта Новикова

Редактор: bobby

Моя любовь - мой друг

Начало

«Совершенно очевидно одно — то, что я ненавижу простоту во всех ее формах»

Сальвадор Дали

2

Именно такой была та самая встреча - я имею в виду не ужин с родителями, разумеется. Я потеряла аппетит и сон, даже перестала рисовать. Каждый день приходила в привокзальный сквер в надежде увидеть своего незнакомца, но меня встречали только голуби. Это стало какой-то навязчивой идеей, параноидальным синдромом. Я видела его везде: в витринах магазинов, в театре, в теленовостях, в кабинете месье Мориса, даже в булочной. Наконец я устала от ненужных терзаний - в конце концов, может, он женат или вообще инопланетянин - и забросила свою любовь. Но любовь решила иначе. Так всегда бывает, когда ты от чего-то отказываешься. Судьба словно издевается над тобой, проверяя на прочность, и ухмыляется: «Ну как? Ты уверен, что это конец? Действительно уверен? Успокоился? Как бы не так».

Это произошло спустя два месяца со дня Святого Валентина. Я приехала на одну из встреч друзей. Было слишком прохладно для апреля и слишком влажно для Парижа. Поэтому я спрятала руки в рукава и накинула на голову платок. Вид у меня был, по меньшей мере, смешной. Впрочем, как всегда. И зачем только нужно было в этот дождь встречаться на улице. Такое ощущение, что никто из собравшихся не досидел на лестницах Монмартра в подростковом возрасте или пытается выловить на одной из его улочек кинозвезду. Не удивляйтесь, я сама часто так делаю: гуляю бесцельно по Парижу в поисках приключений на свою глупую голову. Однажды даже видела Жан-Поля Готье.

Так вот, в тот день было непривычно много людей. Все о чем-то говорили, что-то спрашивали, зачем-то лезли целоваться. Терпеть не могу такие собрания. И, тем не менее, я позволила себя уговорить приехать сюда, поэтому нужно было держаться до конца. Подойдя к Жюли - это моя подруга, - капризно надувшей губки при моем появлении, я спросила, куда мы двинемся дальше и можно ли мне свалить, на что та разразилась долгой тирадой о моем занудстве и отшельничестве.

- Мы только пришли. Тебя невозможно вытащить из дома. Я вообще забыла, как ты выглядишь!

- Жюли, – я попыталась ее прервать.

- Что Жюли? На кого ты стала похожа?

- На бабушку Сару.

- На кого? – на мгновение зависла Жюли. – Ты похожа на старую бабку! Засела в своей конуре и не выходишь. Только не говори, что у тебя много работы. Ты эти сказки Надин будешь рассказывать - только она верит в то, какой ты трудоголик. У тебя кто-то есть?

- Нет никого. Жюли…

- Значит так, или ты уйдешь отсюда вместе со мной, когда я решу, или уползешь со сломанными ногами.

- Ты не оставляешь мне выбора, – сокрушенно ответила я.

Жюли - моя лучшая подруга, если не считать, конечно, Надин. Пожалуй, это единственные два человека, которые никогда не обижаются на меня и вечно воспитывают - как видите, иногда даже угрожают. Единственный способ унять Жюли - поцеловать ее, но я не мужчина, поэтому я просто ущипнула ее за зад и потрепала по щекам.

- Знаешь, кто ты?

- Старая бабка?

- Ты зануда! – прошипела она.

- Скажи что-нибудь новенькое, это я уже слышала, – пробормотала я. – И все-таки, мы долго будем морозить тут свои задницы, или только пока пальцы не посинеют? Кстати, ты очень забавно смотришься с красным носом. Он накладной? – я подергала ее носик картошкой.

- Дура, – обиженно буркнула Жюли и побежала целоваться с вновь прибывшими.

Похоже, они решили созвать сюда добрую половину Парижа: пестрая молодежь, разглагольствующая о смысле бытия, сидела на мокрых ступеньках.

Жюли обладает той красотой, которая способна притянуть к себе не только любого мужчину, но и любую женщину. Это южанка небольшого роста, с пышной, высокой грудью, крутыми, стройными бедрами и роскошной татуировкой между лопаток. У нее пухлые губы правильной формы, за которыми прячутся бусинки белоснежных зубов, и вздернутый, маленький носик, что придает ее образу немного капризности. Карие, почти черные глаза всегда улыбаются из-под пушистых ресниц. Густая копна черных как смоль кудрявых волос, спадающая величественно к пояснице, унаследована ею от отца южанина и является не только ее гордостью, но и моей.

Жюли моложе меня на год и неугомонней лет на сто. Постоянная жажда деятельности помогает ей забывать будничные дни и скрашивать их не только для себя, но и для всех окружающих.

Я следила за ее летающей походкой и думала о том, что бы такого придумать, чтобы смыться с этого праздника жизни, сохранив при этом ноги. Вот она подошла к группе девиц, щебечущих как наседки. Лично мне вообще непонятно, что они тут делают, но Жюли считает, что они «довольно презабавные», хоть и мечтают только о том, как бы выскочить замуж в свои двадцать. В мой список стерв они пока не входят - не доросли.

Вот она уже около грузного ворчуна, Артура. Иногда мне кажется, что между ними что-то есть. Во всяком случае, он, уж точно, влюблен по уши. Артур хороший, но только когда молчит. Потому что, когда он открывает рот, мы обязательно ругаемся, да так, что забываем, с чего спор вообще начался. Не знаю, что она ему наговорила, но Артур грозно направился в мою сторону.

Поскольку скрыться не было никакой возможности, я спокойно села на лавочку, ожидая своей участи.

- И что на этот раз? Голова болит, или соседскую черепашку переехал автобус? – спросил он, присаживаясь рядом и закуривая.

Ненавижу его спокойный тон - он всегда выводит меня из равновесия. Иногда кажется, что если начнется великий потоп, он даже глазом не моргнет, а будет ходить и невозмутимо отдавать распоряжения, как построить ковчег или кого из зверей брать. Меня он, уж точно, на него не пустит, да я и сама, пожалуй, предпочту лучше утонуть, чем плыть на управляемом им корабле. Как видно, у нас много общего. Во всяком случае, мой психотерапевт порекомендовал держаться от него подальше.

- Я забыла молоко в холодильник поставить, и оно прокиснет, – тем же тоном ответила я.

- Ничего, зато теперь оно будет подходить к твоему лицу.

- Знаешь, что я тебе скажу, друг мой? – я было только открыла рот, как к нам подбежала Надин. Запыхавшись и яростно жестикулируя в сторону группы мужчин, она возмущалась:

- Нет, вы только подумайте! Этот остолоп считает, что философия Канта близка идеям второй Революции!

Мы с Артуром переглянулись.

- Нади, тебе не приходило в голову, что ты слишком умная? Или в ней уже нет места в связи с перегрузкой? – мило улыбаясь, поинтересовался Артур с выражением, будто делает комплимент ее новым туфлям.

- А тебе не приходило в голову, что из нас двоих хоть кто-то должен быть умным? Или это была единственная мысль в твоей голове и сбежала из нее оттого, что ей не с кем было поговорить?

О, да! Надин за словом в карман не полезет. Обожаю ее целеустремленность и способность спорить. У меня, уж точно, так не получается: я всегда выхожу из-под контроля. А Надин убьется, но не покажет собеседнику свое волнение - правда, потом долго и волнительно выплескивает все накопившееся на нас. Она не боится показаться слабой, но обнаруживает свою слабость только перед самыми близкими людьми. Надин высокого роста, с короткими, светлыми волосами - и всем своим существованием опровергает предрассудки о глупости блондинок. У нее всегда теплые и мягкие руки. Когда мне плохо, я люблю прикасаться к ним - тогда мне становится легче. Пожалуй, это вторые руки после маминых, которые я считаю своим спасательным кругом, впрочем, как и саму Надин. Меня всегда восхищала женственность, чувственная женственность, которой обладает эта женщина. Ее умению обольщать с полувзгляда можно только позавидовать. Учиться этому бесполезно - либо природа одарила тебя этой способностью, либо нет. Хотя Надин считает, что и в моем образе проглядывается женственность, только я ее почему-то стесняюсь показать.

- Вы только посмотрите на эту скорбь еврейского народа! – обратилась она к Артуру, тыча в меня пальцем и собираясь что-то добавить, но потом, вдруг передумав, воскликнула: - И вот еще, он совсем забыл…– обсуждая что-то сама с собой, она убежала к спорящим ребятам.

Докопаться до правды, какой бы она ни была, - наверное, под таким девизом любой спор становится для Надин побудительным мотивом к вступлению в полемику, хотя Артур считает, что некоторых людей надо просто уметь посылать куда подальше, поскольку сами они не способны не то что понять ваши мысли, а хотя бы просто услышать их.

Мы снова переглянулись, Артур пожал плечами и закурил вторую сигарету.

- Артур, что мы здесь делаем? – спросила я, поеживаясь.

Холод уже стал пробираться к животу, постепенно сводя его. Как подтверждение, внутри что-то заныло и забулькало.

- Ну, я всегда мечтал отморозить себе почки на свежем воздухе в центре культурной столицы мира, бестолково растрачивая время, которое стоит сто восемьдесят пять евро в час, за лицезрением кучки лентяев, вообразившей себя непонятой интеллигенцией.

- Долго строил предложение? – рассмеялась я.

- Пятнадцать секунд, – ответил Артур, взглянув на часы.

- Новый рекорд, – мы пожали друг другу руки.

Иногда Артур умел быть милым.

Я стала рассматривать группу ребят, к которой присоединилась Надин. Вот маленький, пухленький паренек с бегающими, змеиными глазками жадно спорит с нею. Он из общества молодых правоведов и считает себя, по-видимому, если не самым умным, то, уж точно, самым перспективным его членом. На самом деле он просто в нее безумно влюблен, а ее от него безумно тошнит, что придает их спорам некоторую изюминку.

Рядом стояли незнакомые мне люди - парни и девушки, - беспомощно переминающиеся с ноги на ногу, чтобы хоть как-то согреться. И тут мне показалось, что Артур затушил сигарету прямо о мой лоб. Так вдруг стало жечь лицо и руки. Волна жара прокатилась по венам до самых маленьких кровеносных сосудиков и подступила головокружением к затылку. Ну вот, снова приступ удушья.

В разноцветной толпе стоял он! Похоже, он никого здесь не знал, стоял отрешенно и только улыбался, слушая нудную болтовню. Мне показалось, что сегодня он еще красивее, чем тогда, в первую нашу встречу - в легком, синем пальто и смешной, рыбацкой вязаной шапочке. Немного растерянный вид придавал его образу что-то неуловимо детское, наивное и безумно родное.

- Лаазазел! (пр. ивр.- черт) Артур, кто это? – спросила я.

- Это Адольф Гитлер, – удивленно ответил Артур.

Тогда я поняла, что тычу пальцем в большой рекламный плакат, на котором был изображен Гитлер, рекламирующий гель для бритья. Какому придурку могло прийти такое в голову?! Они бы еще Муссолини, вспенивающим лысину, изобразили.

- Да нет, идиот, вон тот парень, который стоит у рекламного щита, кто это?

- А, этот. Пойдем, познакомлю, – он схватил меня за руку и поволок к толпе ребят.

У Артура гулливерские шаги, поэтому, пока мы дошли, я успела запыхаться.

- Привет, Филипп! Ева, это Филипп. Филипп, это Ева. Она считает тебя антисемитом.

Я возмущенно потянула Артура за рукав.

- Ну, это много объясняет, - Филипп улыбнулся.

- Простите, но ты, вы, то есть ты, сами виноваты, – обиженно протянула я.

«Филипп, - подумала я про себя. - Вот подлец, у него даже имя безупречное».

- Вы что, знакомы? – удивился Артур.

- В какой-то степени даже близко знакомы, – сказал Филипп и почесал голову так, будто я его только что ударила. Мы рассмеялись.

- Сочувствую, – трагично произнес Артур.

- Ева, красивое имя. А почему ты решила, что я антисемит?

- А какой пеной для бритья ты пользуешься?

- «Салют», а что? – удивился он.

- Ну вот, типичный антисемит, – я повернула его к плакату дядюшки Адольфа.

- Фу, какой ужас! Пора переходить на машинки для бритья.

- Ты думаешь, стали выпускать кошерные машинки?

- Хм. Я об этом не думал, хотя можно попробовать.

- Ты давно тут?

- Не очень, но замерзнуть успел. Если честно, чувствую себя не в своей тарелке.

- Я бы сейчас не отказалась от горячей тарелки.

Он лукаво улыбнулся.

- Предложение принято. Готов обменять тарелку горячего супа на историю о кошерных машинках. Может, у «Дениз»?

- Это местечко тоже не кошерное, ну да ладно. Пойдем, – махнула я рукой, но вспомнила - скорее всего оттого, как многозначительно посмотрел на меня Артур, - что Жюли обещала переломать мне ноги. Он будто уже представил меня на белой простыне с подвешенными в гипсе ногами или, того хуже, прыгающей на костылях, и ехидно улыбнулся - так, чтобы Филипп не заметил. Я пнула его в живот и стала искать глазами Жюли. Она, как и предполагалось, спорила с каким-то молодым человеком, который неуверенно переминался с ноги на ногу под ее натиском.

Я быстренько подбежала к ней, чтобы попрощаться, выслушала град обвинений и с чувством переизбытка счастья вернулась к Филиппу. Мне повезло, что она была увлечена спором, точнее, моим ногам очень повезло.

Мы болтали, бегло спускаясь по лестнице. Когда я споткнулась, Филипп взял меня за руку и уже не отпускал ее, будто боялся, что я снова навернусь и полечу вниз, носом отсчитывая ступеньки. А я впервые поблагодарила архитекторов за то, что ступенек так много. Его рука обжигала мою ладонь даже из-под перчатки. Он увидел, что руки у меня покраснели, и снял свои перчатки - они еще хранили его тепло, - чтобы надеть на мои окоченевшие пальцы.

Удивительно, я все еще задыхалась, но мне это было приятно. Уже не хотелось сбежать, а, наоборот, хотелось, чтобы этот вечер не закончился никогда. Рядом с Филиппом появилась какая-то легкость, не присущая мне в присутствии мужчин. Обычно их близкое соседство меня сковывает, но тут я всем нутром ощущала, что могу быть свободной - могу быть собой.

 

Мы направились к «Дениз» - небольшому ресторанчику недалеко от Базилики Сакре-Кёр. Уютное заведение с маленькими столиками, расположенными вокруг барной стойки. Летом столики выносят на тротуар, как в большинстве кафе, правда, с единственным отличием: столики «Дениз» всегда украшены свежими ирисами. Мы вошли в темный зал, наполненный теплом и ароматом свежемолотого кофе с корицей. Филипп помог мне снять куртку и повесил ее на вешалку. Затем снял свое пальто и стянул шапку. Его темные волосы приплюснулись к голове. Я не удержалась от смешка, что смутило его, и он небрежно их растрепал. К нам подошел менеджер и предложил несколько столиков на выбор. Мы остановились на том, что стоял в углу зала рядом с окном. На нем была вазочка с ирисами и подсвечник. Романтическая музыка тоже оказалась как нельзя кстати. «Дениз» вообще отличается отличным выбором музыки. Во всяком случае, наши вкусы с менеджерами кафе на этот счет сходятся.

Филипп пододвинул мне стул и помог сесть. Сам сел напротив и зажег свечу. То ли от запаха цветов, то ли от его взгляда, мне начало кружить голову, но я сделала над собой усилие, чтобы не сбежать прямо из-за стола.

- В нашу предыдущую встречу я как раз хотел угостить тебя чашечкой кофе, – признался Филипп.

- В таком случае, я справедливо убежала. Я не пью кофе.

К нам подошел официант в длинном, узком, черном фартуке, напоминающем юбку, натянутую поверх брюк, и черной, шелковой рубашке. Я заказала две кружки черного чая с гвоздикой.

- Ты действительно столько выпьешь? Я должен это увидеть, – рассмеялся Филипп, заказав себе черный кофе. – Может быть, съешь чего-нибудь?

Я помотала головой.

- Можно спросить? – поинтересовалась я, когда официант, наконец, удалился. – Кого ты ждал тогда, когда…- я запнулась.

Он лукаво уставился на меня, слегка прищурившись.

- Когда получил тяжеленной сумкой по голове? – улыбнулся Филипп. – Свою младшую сестру.

- Неубедительно, – усомнилась я.

Он достал из кармана бумажник и продемонстрировал фотографию. На ней была молодая рыжеволосая девушка лет пятнадцати. Она обнимала его за шею, и они смеялись. Фотография была такая солнечная и теплая, что я не удержалась от улыбки. Посчитав, наверное, что это также не слишком убедительно, Филипп вынул ее и прочел надпись, нацарапанную сзади кривоватым, детским почерком: «Самому любимому брату на свете. Малена». Девочка действительно была похожа на меня. Разве что немного полнее и с более счастливыми глазами. Мой комок совести тут же всплыл на поверхность, напомнив, какой участи я желала этому солнечному человечку. Я подавила его большим глотком чая.

- Этот красавец – я, – лукаво подмигнув мне, он указал на фотографию. - А куда ты спешила в тот день?

- Ну, в нашей семье необычная традиция, - начала я. – В день Святого Валентина мы собираемся все вместе в доме родителей. Это странно - в день влюбленных сидеть с родителями, тем более, что это совершенно не наш праздник, но мы с Лео пока не разгадали смысл, а он наверняка есть.

- Лео? – переспросил Филипп.

- Это мой младший брат, – тем же тоном, что и он чуть раньше, ответила я.

- Неубедительно, – передразнил Филипп.

- Я не смогу продемонстрировать тебе семейную фотографию потому, что все мои четверо братьев и три сестры туда просто не влезут, а уж если с детьми, то понадобится целый плакат.

- У тебя такая большая семья?

Я кивнула.

– Это здорово! Я всегда мечтал иметь много братьев и сестер, но получил только Малену и йоркширского терьера.

- Поверь, когда они вырастают, это уже не так интересно, – скептически сказала я и добавила: – Я имею в виду терьеров. Ты знаком с Артуром?

- Да, мы учились вместе в университете.

- Не думала, что Артур учился, – нарочито удивилась я.

Филипп криво усмехнулся. Какая-то чертовщинка проскользнула в этой усмешке.

- Да, он был на факультете менеджмента, а я на техническом. Странно, что мы с тобой до этого не встречались, поскольку с Артуром у нас довольно тесное общение.

- Я чувствовала, что этот подлец что-то скрывает от меня.

- Ты имеешь в виду меня или его диплом?

- И то и другое. Так чем же ты занимаешься в свободное от Артура время?

Филипп отпил немного кофе и подвинул ко мне корзинку с пирожным.

- Творчеством.

- Творчеством? – переспросила я, подумав, что ослышалась.

- Именно. Новое искусство двадцать первого века.

- Вышивание крестиком на свежевыжатом баобабе?

Он звонко рассмеялся, а потом его лицо вдруг приняло серьезное выражение. Я подумала, что обидела его и закусила губу. Но серьезность долго не продержалась на его лице, которое вдруг озарилось широкой, детской улыбкой.

- Почти, – сказал он. - Я имею в виду новые технологии.

- Забавно. А мне всегда казалось, что искусство - это живопись, поэзия, музыка, но никак не «Пентиум» или «Панасоник», или эта ужасная штука, которая стоит на моей кухне и издает безобразный звук.

- Брось! Живопись, поэзия, музыка - они изжили себя. Все, что ты перечислила, давно придумано до нас, повторено по сотому кругу и никого не удивляет. Вспомни историю живописи. «Возрождение» сменилось «маньеризмом», которое, в свою очередь, заменило «барокко», потом пришли парни, которые стали лепить какую-то ерунду и назвали всю эту дребедень «рококо». И когда через два века пришли серьезные ребята и показали всему миру, как есть на самом деле, появился «импрессионизм». Кубизмы, круглизмы, классицизмы, сюрреализмы и прочие «измы» следовали друг за другом. И что теперь? Даже я, нарисовав два правильных треугольника и размазав их малярной кистью, могу прослыть мэтром авангардизма или абстракционизма. Все! Дальше уже идет ничто! Человечество вышло за рамки двумерного пространства.

Он говорил легко, я бы даже сказала, небрежно.

- Ну, есть еще скульптура, – заметила я. – Вообще-то авангардизм достаточно отличается от абстракционизма, а тебе, судя по всему, ближе всего конструктивизм. Хотя я предпочитаю сюрреализм.

- Дали? – усмехнулся он. - Покажи мне хоть одного такого же психа нашего времени. Где они? Уж точно не на современной выставке. Да это и неважно. Важно то, что со времени последних открытий прошло почти сто лет, а ничего нового не родилось. А как все менялось в начале? Почему? Потому что люди искали. Творчество было нетронутым снегом, где каждый мог оставить свои уникальные следы. Именно это происходит сейчас в науке и технике, в медицине. И что самое интересное, это поле никогда не будет исследовано до конца. Здесь можно творить и творить бесконечно. А ты говоришь, музыка. Это всего семь нот.

- Можно придумать восьмую, – предложила я. - К тому же, ты не учел полутона.

- Любой компьютер может придумать тебе сложнейшую комбинацию, которую ты назовешь сонатой или симфонией.

В душе я была категорически не согласна с ним по части живописи, да и искусства в целом. Сюрреализм зародился в начале двадцатого века, а он уже вручил его старьевщикам. Совершенно ясно было одно - он ни черта не смыслит в живописи, но мне не хотелось спорить, потому что я знала, чем все это может закончиться. А заканчивается обычно побитой посудой и растрепанными нервами. Его лицо было так великолепно, когда он что-то страстно рассказывал, что мне было жаль омрачать его своими противоречивыми домыслами. Поэтому я только скомкала салфетку, которая лежала под моей чашкой, и незаметно потянулась к следующей.

- А литература… – начал он.

- Это всего лишь набор букв в соответствии с правилами грамматики, – перебила его я.

- Ты схватываешь на лету, – обрадовался Филипп. - Ну да ладно. Чем занимаешься ты?

- Я художник, – улыбнулась я, предвкушая его реакцию.

Филипп покраснел и потупил взгляд. Он уже не был похож на человека, который только что пролил ушат грязи на все, что было мне ценно и дорого. Взглядом он начал выискивать официанта - то ли, чтобы сделать заказ, то ли просто сделать хоть что-нибудь, лишь бы не смотреть на меня.

- Кажется, я крупно обложался, – наконец сказал он.

- Ну, будем считать, что это твоя месть за «Пентиум» и «Панасоник». И знаешь, – не выдержала я, – ты хорошо все говоришь: машины, техника и все такое. Но твой «Пентиум», каким бы умным ни был, не вложит души ни в свою сонату, ни в свою картину. Потому что у него ее просто нет. А искусство - это, в первую очередь, душа, это мечта, это полет.

- Боинг-727 - тоже искусство?

- Бесспорно, – тоном, не терпящим возражений, заключила я.

Мы оба рассмеялись.

- Если бы не Да Винчи, у меня не было бы живописи, а у тебя техники, – примирительно сказала я. – В одном ты точно прав: наука - это действительно искусство, но одно невозможно заменить другим, как невозможно заменить увиденное услышанным. Ты любишь футбол?

- Да.

- Как считаешь, смотреть матч по телевизору и слушать по радио - это одно и то же?

- Я бы предпочел смотреть по телевизору.

- А я бы предпочла оказаться на стадионе, – улыбнулась я.

Филипп задумался, на минуту сдвинув брови, потом лицо его вдруг просияло, как у ребенка, которому сказали, наконец, отгадку на головоломку, которая его мучила. Такую мимику я наблюдала обычно у Ричарда, когда мы вместе смотрели «Волшебника страны Оз». Филипп кивнул в знак того, что понял меня.

Так мы просидели до самого закрытия «Дениз», пока столики в кафе давно не превратились в ежей из табуретных ножек. Я была очень горда собой – сегодня даже не пришлось запускать в моего собеседника пепельницей, что я обычно делаю, когда спорю. Да и вообще, вечер прошел великолепно! За окном моросил дождь, скользя по асфальту и смешиваясь со слякотью. Официанты нетерпеливо толкались у стойки, ожидая нашего ухода, и что-то оживленно обсуждали. Филипп предположил, что они обсуждают то, как избавятся от нас, а потом снесут наши кости на рыбный рынок. Поэтому мы поспешили домой.

- Что ты делаешь завтра? – спросил он, когда мы подошли к моему дому.

- Собственно говоря, ничего.

- Тогда познакомь меня с кем-нибудь из своих приятелей сюрреалистов.

- Идет, – обрадовалась я. – У Дали в четыре.

Он махнул мне рукой и зашагал по прозрачным лужам. Я дождалась, пока его великанья тень скроется за поворотом, и вошла в подъезд.

Кто-то снова разбил лампочку, поэтому мне пришлось просчитать носом четыре ступеньки и наступить ногой в лоток кошки мадам Перье, которая, к своему несчастью, оказалась там и издала душераздирающий визг. Я даже подумала, что она лопнула там от напряжения. Мысленно пожалев, что это не сама мадам Перье, я поползла дальше.

- Девочка моя, милая моя, – выскочила старуха в кружевном чепце времен Генриха Наваррского.

- Это я, мадам Перье, Ева.

- Сгинь сатана! Изыди! – перекрестилась она.

- Да, и вам доброй ночи. Не беспокойтесь, я совсем не ушиблась. Рада была видеть.

Мадам перекрестилась и захлопнула дверь перед моим носом, даже не попытавшись хоть немного посветить, чтобы я не навернулась на лестнице. У нас с мадам Перье давнишняя любовь - с тех самых пор, как я переехала в эту квартиру. Однажды она увидела, как ко мне пришел мой дядя - он у меня шохет[1]. Теперь она считает меня исчадием ада, а после того, как увидела татуировки, окрестила сатаной в юбке. Все бы ничего, но эта старая карга - с виду просто божий одуванчик - рассказала дворовым детям историю о том, будто евреи воруют маленьких детей и пускают их на мацу. Поэтому бедняги теперь от меня шарахаются. Когда мадам видит мой медальон, то начинает плевать через плечо и читать какие-то молитвы.

Правда, я тоже хороша. На Рождество надела на ее любимицу рожки и периодически помечаю ее дверь белым крестом, чтобы не расслаблялась.

Я не перестаю удивляться человеческой фантазии. Однажды в детстве папа рассказал нам историю о том, как в античности евреев обвиняли в поклонении ослиной голове. Он рассказывал это с таким азартом, что мы с Лео перерыли весь дом в поисках животного, но так ничего и не нашли. Нам так хотелось поиграть с осликом. Папа тогда долго смеялся, но объяснил нам всю абсурдность ситуации. «…Я Господь, Бог твой, который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства. Да не будет у тебя Богов других, кроме Меня. Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в водах ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог-ревнитель, карающий за вину отцов детей третьего и четвертого рода у ненавидящих Меня, и творящий милость тысячам родов любящих Меня и соблюдающих заповеди Мои…» - читал он нам тору из «ВА-ЭТХАНАН». Так было в античности, так есть и теперь, во времена великого прогресса и небоскребов. «Правда, - добавил папа, – иногда приходится шить костюмы настоящим ослам. Чем длиннее у них уши, тем дороже костюм они просят».

В еврейской школе, где мы учились, был специальный предмет, знакомящий нас с религией и историей. Я навсегда запомнила эти уроки. Мы узнавали о том, какие праздники являются святыми, о том, как мы разбросаны по миру и многое другое. Одна из наших неизменных учительниц, мадам Боне, ввела такой раздел, как история антисемитизма. Так, будучи детьми, мы узнали, что христианский мир в тринадцатом веке обвинил евреев в том, что они оскверняли предназначенную для причастия гостию. Это такая штучка из теста, которая олицетворяет плоть Христа, правда, я ее никогда не видела. Так вот, нехорошие господа, а именно евреи, крали ее и «подвергали пыткам» – протыкали иглой или ножом, топтали грязными ногами, выбрасывали в нечистоты, сжигали или пригвождали к дереву. Все это они делали, якобы, чтобы снова и снова распять Христа.

А в четырнадцатом веке евреев обвинили в том, что они отравляли колодцы во время чумы, - более того, что этому тщательно обучали с семилетнего возраста. Забавно, правда? Нам как раз было по семь, и кто-то из моих одноклассников во время перемены попробовал поплевать на муху. Мы замерли в ожидании - думали, что она начнет разлагаться, как от кислоты. Но ничего не произошло. Этот факт разочаровал нас до глубины души. Даже не знаю, сильнее ли было разочарование от осознания отсутствия в себе сверхъестественных сил, или оттого, что нас попросту обманули.

Мадам Перье, по всей видимости, считает меня последовательницей Кровавого навета[2]. Впервые я с этим столкнулась в школе. Помню, как, заплаканная, прибежала к маме и сказала, что не хочу больше быть еврейкой и что никогда в жизни не стану есть мацу. Это было как раз накануне Песаха[3]. Мама научила меня готовить мацу и никогда не обращать внимания на подобные глупости. Правда, однажды мадам Перье разозлила меня так, что я сказала ей о том, что жалею, что она не ребенок, иначе я бы с удовольствием обглодала ее тощие кости.

Мой папа родился в вагоне поезда, по дороге из Польши во Францию в 1944 году. Это всегда было маминым козырем, когда они спорили. Хотя, на мой взгляд, это совершенно уникальный факт. Именно тогда, когда человеческая жизнь перестала что-либо значить, мужчины перестали быть мужчинами, а женщины женщинами, и, что самое страшное, дети перестали быть детьми, родилась новая жизнь. Мама говорит, что неугомонность, боязнь самолетов и любовь к чаю папа впитал со стуком колес поезда и запахом грязного тамбура.

С самого детства он учил нас всегда держаться друг за друга. Защищать свою честь, не теряя человечности. Отстаивать свои права умом, а не грубой силой, смекалкой, а не хитростью. Гордиться тем, кто мы есть, потому как, чего греха таить, нам есть чем гордиться. Папа часто говорил о серьезных вещах с неприкрытой иронией, а иногда даже коробил своим цинизмом.

Мама, в отличие от папы, пыталась взрастить в нас понимание и всепрощение, как ее родители в ней, и как в тех их родители. Странно, что это не дошло до Лизы.

Меня же всегда возмущала та покорность, с которой мои предки приняли свою судьбу, но в то же время восхищала мудрость, с которой они ее пережили. Папина позиция была мне близка куда больше, чем мамина.

Не думайте, что эти мысли посетили меня, пока я поднималась по лестнице к своей квартире с большой шишкой на лбу. Хотя они всплывают бегущей строкой каждый раз, когда я вижу лицо мадам Перье.

 

Уснуть я в ту ночь не смогла. Мысли разрывали голову, как граната времен первой мировой. А когда такое происходит, я пью. Не могу трезво выслушивать свою голову - мы с ней не очень-то дружим. Я высушила весь запас спиртного, который у меня был, оделась и пошла к подруге, которая, на свою беду, живет через квартал от меня. Было часа три ночи, когда я начала барабанить в ее двери ногами, промокшая до нитки. Она открыла в одной ночной рубашке.

- Ева, ты с ума сошла? Ты время видела?

Я икнула.

– Да ты пьяна до чертиков.

- Жюль, впусти меня, есть разговор.

- Не могу, я не одна. Убирайся к Надин, в кои-то веки у меня мужик, – смутилась Жюли.

- Надин уехала на семинар, да и если бы была дома, до нее пилить целый час. А с кем ты? – я начала просовывать голову в двери, а Жюли ее выпихивала обратно.

Так мы боролись несколько минут. Пока ей не надоело, и она не щелкнула меня больно по лбу.

- Жюли, что за дела? Кто это? – послышался мужской голос.

- Артур? – удивленно вскрикнула я.

Жюли прошипела, что мне надо быть потише, чтобы он не услышал.

- Артур? – прошептала я, хихикая, почти у ее лица.

Жюли снова ткнула меня в лоб.

- Ева, умоляю, давай завтра поговорим. Иди домой. Хочешь, я тебе такси вызову.

- Никуда я не пойду. Раз тебе важнее этот долговязый, я останусь спать здесь, пока тебя не сожрут угрызения совести. И никакого тебе оргазма! Вот так!

У меня совсем не осталось сил, и я сползла на пол, стуча зубами.

- Господи, Ева! Да что с тобой? Если это опять из-за Рене, я его убью.

О Рене мне вам не хочется рассказывать: не самая занимательная и, уж точно, не самая счастливая история моей жизни. Хотя, как показало время, бывает и хуже.

- Пошел в задницу Рене. Я влюбилась, Жюли, я безумно влюблена.

Я почувствовала солоноватый вкус слез на губах и до боли сжала пальцы. Жюли прикрыла дверь, села рядом со мной на пол и обняла, как мама. Я положила ей голову на плечо, всхлипнув. Потом вдруг пришла в себя.

– Ладно, я пойду, у меня завтра встреча. Иди спать, – я махнула рукой и попыталась встать, но она силой заставила меня снова сесть.

В особой силе, правда, не было необходимости. Я упала от одного легкого прикосновения.

- Ну уж нет, – злорадно сказала она. – Ты приползаешь в три часа ночи пьяная в доску, отрываешь меня от постели, чтобы сказать, что влюбилась, и думаешь, что я после этого пойду спокойно спать?

Интерес! Вот что нужно возбудить в Жюли, чтобы она вас выслушала, забыв обо всем. Даже о том, что в постели ее ждет мужчина ее мечты.

– И кто он? Я его знаю? Вы давно знакомы? Вы целовались? – посыпался на меня град вопросов.

- Помедленней, подруга. Я не успеваю так быстро думать, - и я начала рассказывать о Филиппе, как мы просидели допоздна у «Дениз», как гуляли по Парижу, как я расплющила кошку мадам Перье. Тут дверь открылась, и в проеме появилась меланхоличная физиономия Артура. Мы одновременно подняли глаза.

- И почему я не удивлен, – невозмутимо сказал он, глядя на меня.

К тому моменту мы были уже обе заплаканные.

– Дуры, вы тут себе жопы отморозите. Марш домой!

Артур взял нас за шкирки и затащил в квартиру, чему я была несказанно рада, поскольку действительно успела замерзнуть. Поспешно скинув мокрое пальто, я устроилась на диване рядом с Жюли. Мы выпили еще несколько бутылок вина и бутылку текилы - правда, ее я уже не помню.

- Знаешь, в чем твоя проблема? – спросил Артур.

- В том, что я не похожа на Монику Белучи? – печально спросила я.

- Нет, в том, что ты вечно ищешь в себе недостатки, а потом пожираешь из-за них свои мозги. Можно подумать, у тебя их так много.

- Можно подумать, у тебя их больше. Налей мне и меньше болтай.

Меня раздражал его невозмутимый вид, хотя он никогда не любил совать нос в женские дела, что вызывало во мне уважение. Обмакнув мою рюмку в соль, он наполнил ее доверху текилой.

- А знаешь, в чем твоя вторая проблема? - не унимался Артур.

Тут я попыталась бы взять слова об уважении назад, но Артура действительно мало волновало то, что я реву из-за мужчины, - ведь он даже не знал, что это из-за его друга. Ему нравилось меня подстегивать, раздразнивать. Он считал, что только так можно расшевелить во мне здравый смысл. Но сегодня мой здравый смысл крепко спал под натиском выпитого.

- Артур, не хочу тебя огорчать, но у меня их гораздо больше, – продолжила я тему о количестве мозгов.

- Несомненно. Ты единственный человек из всех, кого я знаю, который маниакально ищет проблем. Ты пьешь всегда, когда надо думать.

- Гнусная ложь! Я пью только тогда, когда не вижу выхода.

- Выход всегда есть, – заключил он.

Иногда мне кажется, что у него какой-то встроенный рентген-аппарат в голове. Он часто молчит, но когда выдает то, что видит, ты встаешь ошарашенный, словно тебя током ударило. И самое мерзкое, что тебе даже нечего возразить, потому как это правда. Он видит реальный ход вещей и самовластно владеет временем. Чего нельзя сказать ни обо мне, ни о Жюли.

Я взглянула на подругу. Она уже почти дремала на моем плече. Артур бережно взял ее на руки и отнес в спальню. Я почувствовала, что и мои веки стали свинцовыми. Рука машинально потянулась к стакану, но так и замерла на полпути.

Проснулась я на кушетке от пряного запаха кофе. Открыв глаза, увидела голый зад Артура у плиты и начала молиться, чтобы Бог послал мне инфаркт прямо сейчас, но потом нашла на себе одежду и облегченно выдохнула. Он стоял в фартуке с тем же невозмутимым видом, что и вчера. Затем милостиво напоил меня чаем, пока Жюли спала, и захлопнул за моей спиной двери, успев дать увесистого пинка – конечно же, в воспитательных целях.

Я вывалилась на улицу, и свежий воздух сразу приободрил меня. Голова гудела, как неисправный мотор машины Зээва, но уже не кружилась. Я втянула плечи, будто пытаясь спрятаться, и засеменила к дому, обходя хмурых прохожих. Дома первым делом я приняла ледяной душ, несмотря на холод в квартире, чтобы хоть как-то прийти в себя. Затем юркнула в постель и стала думать о предстоящей встрече. Мне безумно хотелось понравиться Филиппу, хотя я знаю, что когда хочу сделать что-то всем сердцем, то получается с точностью до наоборот.

В четыре часа дня я уже нетерпеливо расхаживала перед музеем Дали, ожидая Филиппа. Моросил легкий дождь, и меня не было видно под огромным, красным зонтом. Джинсы были небрежно заправлены в замшевые сапоги, которые я уже успела перемазать в лужах. Как ни старайся, а прийти не забрызганной не получается. Это, скорее всего, какая-то патология или плоскостопие.

Наконец я увидела его, с лучезарной улыбкой и грустными глазами. Он бежал по тротуару, накинув на голову капюшон куртки и запихнув руки в карманы.

- Ну и ну, – воскликнул он. – У тебя вид, будто ты всю ночь пила.

- Да, ты определенно умеешь делать женщинам комплименты.

Я потрясла головой в надежде расшевелить мысли.

- Чем ты занималась? – рассмеялся он, обнимая меня.

- Лучше тебе не знать, – хмуро ответила я.

Мы вошли в темное помещение, окруженное зловещей и в то же время будоражащей аурой. Разделись в холле и прошли в большой зал. Я бываю тут часто, но до сих пор не могу унять дрожь, когда слышу голос Дали, вещающий в маленьких, темных лабиринтах. Нас встретил пурпурный диван в форме губ - сочных, чувственных, вызывающих, как сам Дали. Я стала показывать Филиппу выставку: скульптуры, рисунки, картины. Казалось, я знаю его работы наизусть, но всегда смотрю на них будто впервые, каждый раз открывая что-то новое.

- Отвратительно и гениально одновременно, – сказал Филипп, разглядывая все это.

- Дали сказал: «Моя живопись - это жизнь и пища, плоть и кровь. Не ищите в ней ни ума, ни чувства», - процитировала я.

- А как же то, что в искусстве должна быть душа? – подловил он меня на слове.

- Там не моя и не твоя душа, а его. Он считал, что художник не тот, кто вдохновляется, а тот, кто вдохновляет. Он меня вдохновляет, понимаешь? «Увидел - и запало в душу, и через кисть проявилось на холст. Это живопись. И то же самое - любовь». Это его слова, и разве это не душа, не страсть?

Я расхаживала вокруг Филиппа, изображая Дали и размахивая руками. Впору бы еще усы пририсовать. Филипп смотрел на меня с неподдельным интересом, но так и не смог удержать улыбки.

- Ева, это больная фантазия шизофреника, – заключил он.

- Что не умаляет его гениальности, – обиженно буркнула я.

- Хорошо. Но ты должна со мной согласиться, что ты сумасшедшая.

- Ой, с тобой согласится вся моя родня. Ты лучше посмотри на это, – я показала ему единорога, склонившегося перед молодой девушкой. – Олицетворение утерянной невинности.

- Это олицетворение больного воображения.

- Да! Да! Да! Но кто создает критерии больного и здорового? Сам Дали говорил: «Разница между мной и сумасшедшим состоит в том, что я не сумасшедший». Тем не менее, его считали «полиморфным извращенцем», склонным к параноидальным галлюцинациям. А какой художник может похвастаться тем, что он нормальный? Шиле был сексуально озабоченным психом, эксгибиционистом и параноиком, Мунк страдал маниакально-депрессивным психозом. Но то, что ты видишь, не плод шизофрении. Это искусство, несомненно, - рожденное, может быть, больной фантазией гениев.

- Попахивает Фрейдом.

- Угадал! Нет, правда. Ты попал в точку! Фрейд, точнее, его учение, его открытия очень сильно повлияли на становление этого направления, так же как и Ницше. Только я не считаю это просто куском из истории искусств. Это целый пласт истории жизни, это образ жизни, это сама жизнь - иррациональная, больная, бунтарская, непохожая ни на что. Она разрушает созидая, и созидает разрушая. Сюрреализм - это бунт ради бунта! Революция ради революции! Протест ради протеста! Попрать все идеалы, чтобы вновь воздвигнуть их на пьедестал. Поклониться до земли, а потом втоптать в грязь. Это все то, что таится в твоем бессознательном. Да-да, не делай такие глаза! В твоей голове могут таиться картины гораздо чудовищней тех, что ты видишь. И в этом их прелесть и их ужас. Они не подвластны ни твоей мысли, ни твоему мозгу, ни твоему воображению. Они сверх воображения - и уж точно за гранью разума. Да, это чувственность, это эротика, это цинизм. Это что-то на грани бреда, безумия и гениальности. Никакой логики, никакого рационализма, никакой гармонии, никакого разума. Долой принципы и запреты! Долой прописные истины и каноны! Сюрреализм - это даже не авангард. Это великий абсурд! Это хаос! Это противоречие! Переходить крайности – это не просто норма, это жизненная необходимость. Мало кто живет этим действительно. Многие демонстрируют свою склонность к сюрреализму, отдавая дань моде или просто стараясь не походить на других, но в душе остаются закостенелыми консерваторами. Дали, бесспорно, гений сюрреализма. Он его воплощение, самое яркое и самое правдивое.

Я почувствовала, что меня захватывает волна возбуждения. Филипп смотрел на меня испуганными глазами, словно видел перед собой сумасшедшую.

- Я не ожидал увидеть в этом хрупком тельце столько силы. Ты действительно считаешь, что нужно жить, оторвавшись от реального времени?

- Да. Только так можно действительно его ощутить.

- Чтобы ощутить время, мне достаточно посмотреть на часы.

Я пренебрежительно фыркнула, что снова вызвало в нем приступ смеха. Мы прошлись по всей экспозиции, и я показала Филиппу «Постоянство памяти», «Танцующие часы» и многое другое.

К шести часам он был покорен. Не мной, правда, а живописью, и, тем не менее, это был большой прогресс для такого прагматика, как он. Этот знаменательный момент мы решили отпраздновать в ближайшем ресторанчике.

 

Вечером на Монмартре очень красиво. Особенно когда начинаются теплые дни, но еще не так душно, как летом. Весна – вот любимая погода этого города. Базилика «Сакре Кёр» белеет на верхушке холма, и если стоять на вершине лестниц, то кажется, что город расстилается у твоих ног. Бульвар был наполнен людьми, с которыми мы слились в один большой человеческий поток, гуляя по кривым улочкам Парижа. Знаете, если посмотреть на город с высоты птичьего полета, ну или хотя бы с высоты Эйфелевой башни, то он похож на пирог, аккуратно разделенный заботливым хозяином на множество кусочков. А внутри начинка из кирпичных домов, каменных мостовых и окон, летом объятых плющом и заставленных цветами.

Мы шлепали по дождливой улице, уже осветившейся фонарными огнями, под большим, красным зонтом. Моя рука покоилась на его руке. Мы жарко спорили о каждом пройденном интересном моменте: прохожем, лавке цветочника или витрине булочника. Филипп проводил меня до дома и, после долгих уговоров, я согласилась показать ему свои работы.

Только мы стали подниматься по лестнице, как из дверей мадам Перье послышался шум. Меньше всего мне хотелось, чтобы Филипп узнал о моей сектантской работе, поэтому я прижала его к стене и велела не шевелиться. Он сначала рванул вперед, чтобы разобраться, в чем там дело и что меня так напугало, но, услышав скрипучий голосок мадам Перье, улыбнулся.

- Я тебе потом все объясню, – прошептала я.

- Уж будь добра, – кивнул он.

Дверь мадам захлопнулась, и мы смогли подняться до моей лестницы. Вот тут у Филиппа начались проблемы: его габариты не вписывались в винтовую лестницу, и пока он смог добраться до конца, то ушиб себе все, что можно. Давясь смехом и падая, мы, наконец, доползли до моей двери.

При виде же моей каморки у Филиппа случилась форменная истерика. Я долго не могла его успокоить - помог только удар подушкой по голове. Он расхаживал вдоль и поперек, измеряя шагами метры, и разглядывал мои наброски, которые облепили стены вместо обоев.

- А у тебя уютно. Похоже на ласточкино гнездо. Ева, это твоя семья? – спросил он, рассматривая большую фотографию на стене, пока я готовила кофе.

- Ага, – сказала я, подойдя поближе. – Вот это мама, папа. Это моя старшая сестра Клэр. Это братья Авель и Зээв. Вот это Эжен и Дорон. Это Лео – мой младший брат.

- Интересные имена.

- Зээв означает волк. Если увидишь моего брата, поймешь, почему его так назвали. А Дорон означает подарок. Только это греческое имя, а не еврейское. А Лео на самом деле Леви, но он не любит, когда его так называют.

- А эта, с рожками? – поинтересовался Филипп.

- Ох! Это Лиза - моя сестра. Кстати, по паспорту она Лилах.

- Это ты ей пририсовала рога?

- Да, рога нарисованные, но вот хвост и клыки у нее настоящие, – устрашающе сказала я, лязгнув зубами.

- Неужели ты ее так любишь?

- Безумно. Даже подумываю переехать к ней. Держи свой кофе, – я вручила ему чашку.

- А это ты? Как здорово получилось, – удивился Филипп, показывая на картину, на которой была изображена сидящая на корточках худенькая девушка.

Персиковая кожа сильно выделялась на фоне темно-зеленой майки, обнажающей плечи. Яркие, рыжие волосы, отливающие медью, были собраны в тяжелый пучок и оттеняли огненный взгляд зеленых глаз, так и впивающихся в того, кто на них смотрит. Она сидела, подобрав левую ногу, скрестив на ней руки и склонив голову.

- Нет, что ты, – смутилась я. – Это Шиле, «Сидящая женщина» - одна из моих любимых его работ.

Он внимательно посмотрел на меня.

- Все равно похожа. А это? Какая интересная работа! – воскликнул Филипп, обратив внимание на целующихся мужчину и женщину с обмотанными белой тканью головами.

- Это Рене Магритт, «Влюбленные» - пояснила я. - Как видишь, сюрреализм не заканчивается на одном Дали. Мне еще очень нравится его картина «Опасные связи». Сейчас покажу.

Я полезла за альбомом, который перелистывала почти каждый день. В нем были собраны все работы моих любимых художников. Я сделала его из журнальных вырезок, плакатов, репродукций - всего того, что можно было собрать, - дополняя собственными замечаниями и пометками.

- Рене Магритт можно назвать романтиком сюрреализма. Он мягок и поэтичен в отличие от Дали. Шиле - экспрессионист, но я его просто обожаю. В нем столько страсти. Это Мунк. Видишь? Его «Крик». Поначалу эта работа называлась «Отчаяние». А это его серия - «Поцелуй», «Расставание».

Я показывала ему альбомные листы, которые, конечно, не способны были передать всей страсти этих работ. И, тем не менее, завораживающий «Крик» Мунка - расплывчатый образ с полными ужаса глазными впадинами - так и заставлял обернуться и посмотреть, кто стоит за спиной. Шиле, будучи главным своим натурщиком, привлекает меня, пожалуй, не только своим творчеством, но и своей необузданной сексуальностью, и телесной привлекательностью. Великий «порнограф из Вены», как сказал бы Льюис Крофтс. Коварный обольститель, добавила бы я.

Филипп с интересом взялся за его изучение, пока я накрывала на стол, перетащив его от окна в центр комнаты, ближе к красному дивану с разбросанными на нем рыжими подушками. В альбоме были собраны почти все работы Сальвадора Дали, кое-что от Фриды Кало, Джорджио де Кирко, Рене Магритт, Майкла Паркеса, Ива Танги; немного из Хорана Миро, Яцека Йерки и великолепная «Черная роза» Дороти Таннинг; современные работы Марка Рудена, Дэвида Хо, Джона Гриценко, Рози Демант и многое другое.

- Это отвратительно, – смеялся Филипп. – Неужели тебе нравится?

- Всегда отвратительно копаться в чьих-то мозгах, – улыбнулась я.

- Особенно в таких воспаленных. От некоторых просто веет смертью и пессимизмом.

- Это помогает о многом задуматься.

- Например? – предположил Филипп. – О чем ты думаешь, глядя на эти два обнимающихся скелета, на которых еще остались ошметки мяса?

- О том, что любовь вечна, например, – ответила я.

Филипп задумался.

- Пожалуй, она мне теперь не кажется такой омерзительной.

- Ну, это только малая часть того, что мною собрано. Я люблю еще Пикассо, Шагала и почти всех импрессионистов.

- В тебе слишком много экспрессии, – обреченно сказал он, разливая вино в бокалы.

- Это плохо? – удивилась я.

- Если учесть, что у тебя в руке такой острый нож, то это опасно, – заметил Филипп.

- Если учесть, что ты находишься в моей квартире, то это слишком смелое заявление, – ответила я.

- Если учесть, что ты называешь квартирой, я не… – он не успел договорить, поскольку в него полетел кусочек жареной курицы.

- Ах, так? – воскликнул Филипп и запустил в меня альбомом.

Я не осталась в долгу, открыв по нему стрельбу оливками. Мы разгромили мою гостиную, бегая по пятнадцати квадратным метрам, как пятилетние дети, после чего собрались переместиться на кухню, но места для двоих там не хватило. Увы, мои несчастные тюльпаны в горшочке мы все-таки разбили, чем накликали на себя гнев мадам Перье.

На этот раз Филиппу удалось узнать не только мои вкусы относительно живописи, но и то, что я поедаю на завтрак человеческие кости и читаю молитвы Люциферу, и что у меня на плече отметина самого Дьявола.

Филипп не мог удержаться от смеха, как только я ни умоляла.

- Это не отметина Дьявола, – обиделась я. - Это обыкновенная татуировка.

Я оттянула свитер и показала Филиппу «отметину Дьявола» на правой лопатке.

- Это же звезда Давида. Так ты, правда, еврейка? – спросил Филипп, проводя по моей спине ладонью.

От этого движения по ней пробежала волна жара.

- Нет, знаешь, мне нравится ею прикидываться. Вообще-то, – пояснила я, – эта гексаграмма была найдена еще в Индии и никакого отношения к иудаизму и евреям не имела. Это был интернациональный знак. Если всмотришься, то увидишь, что она состоит из двух треугольников. Тот, что обращен вершиной вверх, олицетворяет мужское начало, а тот, что направлен вершиной вниз, женское. Вместе они составляют гармонию мужского и женского. Существует много версий значения и происхождения Маген Давида, но от того, что говорит мадам Перье, у меня просто мурашки по коже.

Филиппу очень понравилась идея воплощения мужского и женского начала. Рассуждая о том, откуда появился Маген Давид, мы успели прибрать комнату, а Филипп даже стал помещаться на кухне и ловко там орудовал, убирая посуду. Я поставила на место стол и включила большой, напольный абажур, который наполнил комнату теплом и романтикой. Мы допили белое вино - вернее сказать, пила, в основном, я, а Филипп едва прикоснулся к своему бокалу - и досмотрели альбом.

- Все же я не понимаю, почему люди украшают свое тело татуировками?

- У каждого своя цель. Кто-то просто потому, что это красиво, кто-то оставляет какую-то память, а для кого-то это имеет свой особенный смысл, понятный только ему.

- И почему это сделала ты?

- Потому что, – улыбнулась я.

Филипп ожидал, что я еще что-то добавлю, но мне нечего было сказать.

- Глубокомысленно, – рассмеялся он. – А по мне, так просто люди разукрашивают себя, потому что неудовлетворены своим телом. Но это не спасает. Проблема кроется в голове.

Он самодовольно постучал пальцем у виска.

- Да нет никаких проблем, Филипп. Не надо так глубоко копать.

- Могу поспорить, это было выражением твоего протеста. Мне просто интересно, против чего ты протестовала?

- Против себя. Я всегда протестую против себя.

- В этом нет смысла.

- Не во всем должен быть смысл. Во всяком случае, он не всегда должен быть на поверхности. К примеру, в чем смысл того, что мы сидим и пьем вино, которое ты, кстати, даже не пригубил?

- Мы знакомимся. Узнаем друг друга.

- Нет. Нам просто приятно это делать.

- Как бы это ни было приятно, - а это действительно приятно, - но мне пора, – сокрушенно сказал Филипп, посмотрев на часы.

В этот вечер не суждено было произойти чему-нибудь особенному, хотя то, что он был в моем доме, для меня уже было особенным. Правда, я мало кого впускаю в свой замкнутый мир, и от этого человек, сидящий сейчас напротив, стал мне еще дороже.

У Милана Кундеры в его «Невыносимой легкости бытия» есть интересное сравнение. Его главный герой Томаш носил свой образ жизни, как улитка носит свой домик, переезжая из города в город, уходя от женщины к женщине. Иногда и мне кажется, что я переношу свое отношение к мужчинам от одного к другому, неосознанно моделируя один и тот же исход событий. Каждый раз в ожидании чего-то необыкновенного я остаюсь в дверях, крепко сжимая ручку, в то время как человек, который несколько секунд назад был для меня центром вселенной, беззаботно поворачивается ко мне спиной, вышагивая по кривым ступенькам. Крикнуть бы, догнать, вернуть, - но нет. Ступор не дает сделать и шагу, и я только теснее забиваюсь в свой улиточный домик, обманывающий своей прочностью. Интересно, можно ли разорвать этот порочный круг? Или мы навсегда остаемся заложниками своих ракушек.

Мы попрощались, и я проводила его до лестницы, включив фонарик, но он все равно умудрился споткнуться, чем снова потревожил мадам Перье.

- Доброй ночи, мадам, – вежливо, но с издевкой пропел он у ее дверей, из-за которых слышалось ворчание.

Я выглянула в окно и увидела его удаляющуюся фигуру. Мне так хотелось, чтобы он обернулся, - поэтому, когда это произошло, я почувствовала, что дрожу, как мои тюльпаны на подоконнике. Филипп помахал мне рукой и зашагал в сторону метро.

На улице снова забарабанил дождь. Я уселась поудобней на подоконник и наблюдала за капельками, стекающими по стеклу. Они бежали по нему бесшумно, напоминая слезы. Забавно было наблюдать за плачущим окном. В квартире стало слишком тихо и слишком пусто, и как-то тесно одной. У вас когда-нибудь кружилась голова от тишины? Когда в голове танцуют разные мысли и не дают покоя, шумят, мучают. Я не выдержала напряжения и включила радио. «Доброй ночи, друзья! В Париже четыре часа утра», - раздался бархатный голос ди-джея. Вот она, бесспорная человеческая логика!

«Доброй ночи, утро», - именно так я говорю себе, когда засыпаю под утро, мучаясь бессонницей. Предательский комок снова сдавил мое горло от внезапного осознания одиночества. Я свернулась клубочком у окна и, укутавшись в плед, смотрела за бегущими ручейками дождя по асфальту и огоньками напротив. Где-то били часы, скользя по окнам…



[1] Шохет (иврит) - резник, совершающий убой скота и птицы в соответствии с ритуальными предписаниями.

[2] Кровавый навет — обвинение евреев в убийстве иноверцев (главным образом христиан) для использования их крови в ритуальных целях.

[3] Песах - центральный иудейский праздник в память об Исходе из Египта.


(Продолжение)

июнь, 2010 г.

Copyright © 2010 Иветта Новикова

Обсудить на форуме

Исключительные права на публикацию принадлежат apropospage.ru. Любое использование материала полностью или частично запрещено

В начало страницы

Запрещена полная или частичная перепечатка материалов клуба  www.apropospage.ru   без письменного согласия автора проекта. Допускается создание ссылки на материалы сайта в виде гипертекста.


Copyright © 2004  apropospage.ru


          Rambler's Top100