|
Дрожащую ночную тишину разорвал крик совы-сипухи. Крикнула и умолкла, словно ожидая, что же произойдет после того как она шумнула в лесу. Луна скользнула в прореху меж туч, еще с вечера затянувших вечно неласковое английское небо. Скользнула, окинув и осветив своим бледным оком лес, неровную ленту дороги, ведущей к Кембриджу, невысокий холм, прогалиной спускающийся к ней, и фигуру всадника, выбравшего вершину холма местом, откуда хорошо был виден поворот.
Всадник был явно недоволен появлением луны, потому что, тихо чертыхнувшись, постарался скрыться в тени деревьев. Он был не один, там, под буками, ожидали четверо его товарищей. Вся компания принадлежала к той немалой армии бродяг-разбойников, что рыскала по лесам, превращая путешествия добрых людей в опасные предприятия и лишая покоя и без того неспокойную страну.
С той поры, как славный король Генрих, удачливый во всех отношениях кроме одного – королева Екатерина так и не смогла принести ему жизнеспособного наследника – самовольно развелся с нею, чтобы взять в жены бывшую невесту придворного пажа Анну Болейн, в стране не стало покоя. Эта женитьба была оплачена высокой ценой – в далеком Риме глава католического мира не ложился спать, чтобы не помянуть непокорного коронованного протестанта недобрым словом, а новоявленная королева, заслужившая проклятья и нелюбовь сначала поданных, а потом и самого Генриха, была обвинена в измене – ведь измена королю в постели есть измена всей Англии – и взошла на плаху, возблагодарив за то своего мужа и палача. Впрочем, восьмой Генрих из рода Тюдоров не долго сокрушался, не прошло и дня, как он привел к алтарю Церкви Всех Святых в Челси тихую фрейлину Джейн Сеймур.
Король не остановился в своих порывах и, то ли по своей воле, взбешенный отказом папы дать ему развод, то ли, как шептались повсюду, благодаря интригам своего секретаря и викария Томаса Кромвеля[1], объявил церковь своей вотчиной, и пустился во все тяжкие. Он разослал по стране комиссаров с приказами провести ревизии церковного имущества, отныне, по Акту Супремации[2], принадлежащего ему, Генриху, и подвергнуть экзамену священников, дабы они проповедовали правильную веру, а заодно позакрывать монастыри – гнезда папского произвола и тихого недовольства, благо, что имущество и земли монастырей, раскиданных по нешироким просторам Британского острова, оценивались во многие тысячи фунтов, да что там говорить, стали курицей, несущей золотые яйца, для вечно «голодного» короля.
Трудно сказать, были ли пятеро отщепенцев, скрывающихся в засаде, жертвами королевского либо какого иного произвола, или просто проклятыми богом авантюристами, факт состоял в том, что намерения их в отношении случайных путников, которых застала в дороге ночь, были не менее коварными, чем намерения короля в отношении своего народа.
Этой октябрьской ночью 1536 года фортуна бросила им свою кривую усмешку – не напрасно зазывно кричала сипуха – в ночную тишину леса вплелись инородные звуки: стук копыт и скрип колес. Навстречу лунному свету из-за поворота темной массой выползла кажущаяся огромной, запряженная в пару устало ступающих по песчаной дороге лошадей повозка, следом трусила привязанная к ней лошадь. Экипаж сопровождали четыре всадника, сонно покачивающие головами.
– Взгляни-ка, Билли, повозка... И носит же людей ездить по ночам! – хрипло сказал разбойник, который только что скрылся с вершины холма.
– На нашу удачу, Малыш, – ответствовал Билли и тихо засмеялся, хотя клокотание, родившееся в его горле, назвать смехом было непросто.
Повозка приближалась к тому месту, где прогалина с холма упиралась в дорогу. В лунном свете стали четко видны фигуры всадников, по всей видимости, не воинов, а простых слуг либо йоменов, сопровождающих своих господ, отчего-то пустившихся в опасное ночное путешествие.
– Билли, твой тот, что слева, Стрелок, твой — справа, Джонни – бери того, что правит повозкой, Малыш, прикроешь! — распорядился Бык. – Да пребудет с нами тот, кто приносит удачу! – добавил он и, тронув коня, пустился вниз с холма неспешной рысью, стараясь держаться в тени, его соратники двинулись следом. Повозка еще не успела пересечь полосу лунного света, расчертившую дорогу, как стрела, выпущенная уверенной рукой Стрелка — не напрасно он носил это прозвище — вонзилась в грудь намеченной жертвы, и пятеро всадников вырвались из лесной тени, Джонни не удержался от лихого разбойничьего свиста-уханья, словно подражая ночной соратнице сове.
Парень, сидящий на упряжной лошади, был выбит из седла первым же ударом — резко остановленные лошади заволновались, заржали, задирая морды. Один из сонных стражей рухнул на землю – Малыш плашмя ударил его своим коротким мечом. Другой же очнулся от дремоты достаточно быстро, чтобы успеть выхватить оружие и скрестить его с клинком Билли. Железный звон сомкнувшихся мечей, конское ржание, людские крики – разрушен мир и покой ночи – нет, не напрасно кричала сипуха.
Упавшему с коня каким-то чудом удалось подняться, то ли Малыш замешкался, то ли решил поиграть со своей жертвой. Парень прижался спиной к боку повозки и размахивал мечом, пытаясь отбиться от гарцующего перед ним всадника, его джеркин[3] был залит кровью – клинок Малыша приложился к его плечу.
* * *
Леди Перси, урожденная Мод Балмер, дочь сэра Уильяма Балмера из Боскума, графства Линкольншир, очнулась от полудремы, когда снаружи раздался яростный топот копыт, ржанье, крики и лязг оружия, а повозка, в которой она сидела вместе со своей компаньонкой и служанкой, дернулась и остановилась. Мод порывисто ухватилась за край плотной материи, натянутой на верх и бока повозки, и выглянула наружу. При лунном свете, тусклыми пятнами заливающим дорогу, она с ужасом увидела, как с торчащей из груди стрелой валится с коня Джек, а остальные ее люди с трудом сдерживают натиск налетевших на них всадников.
- Разбойники! – ахнула она.
Мод была наслышана о грабителях, что промышляли на дорогах, нападая на мирных путников. До сих пор, а ехали они уже более недели, Господь берег ее и небольшую свиту, с которой она отправилась в Лондон, но сейчас, когда до Кембриджа оставалось всего несколько миль...
Девушка в отчаянии застонала. У нее было очень мало людей. В спешке покидая Боскум в сопровождении сына соседа - Роджера Ньютона, и арендатора Джона Потингтона, она прихватила с собой еще лишь пару надежных слуг и столько же верных охранников, один из которых умудрился простудиться и сейчас лежал в горячке на постоялом дворе Питерборо примерно в сорока милях отсюда, а второго только что убили на ее глазах.
- Сидите, миледи, не высовывайтесь! – прохрипел Томас. Он стоял у самого борта повозки, отражая мечом удары одного из нападающих.
Всхлипнув от страха, в темноте Мод нащупала среди других вещей свой ларец, завернутый в кусок ткани, и ухватила его трясущимися руками.
- Агнесс, Мэри, нам нужно бежать в лес, - прошептала она и, путаясь в юбках, полезла к противоположной стороне повозки. Внутри оставаться было опасно: если разбойники одержат верх, то повозка и все, что в ней - женщины, поклажа и ларец - станут их законной добычей. Мод тогда никогда не доберется до Лондона, и даже если их чудом и отпустят, то ларец уж точно отберут, а без него она не сможет помочь отцу... И что делать, если погибнут Роджер и Джон ?!..
- Убьют! Нас всех убьют! – во весь голос вдруг завопила служанка Мэри, до этого тихо сидевшая в углу, и бросилась наружу – как раз туда, где шло сражение.
- Куда, глупая?! – Агнесс попыталась удержать Мэри за руку, но девица вырвалась, соскочила с повозки на землю и исчезла в темноте.
Мод с испугом посмотрела ей вслед, но было бы безумием отправляться на дорогу в поисках служанки. Со всей силы забросив ларец в ближайший кустарник, леди Перси спрыгнула следом и побежала к кустам, слыша, как за ней, шумно дыша, спешит компаньонка.
Сбоку – совсем близко – раздался топот копыт, и из ночи вынырнул всадник с обнаженным мечом. Увидев женщин, он пришпорил коня и поскакал прямо на них. В лунном свете мелькнуло страшное, обросшее густой бородой лицо разбойника. Мод взвизгнула и, подхватив юбки, нырнула в спасительную гущу куста. Ветки хлестали ее, цеплялись за одежду, обвивали ноги, но девушка не замечала этого, охваченная одной мыслью – спастись, убежать, и упорно продиралась вперед – дальше, дальше от дороги и их преследователя. Лошадь не пройдет этот густой кустарник, и у них с Агнесс, которая бежала за ней, есть шанс спастись.
Внезапно ветки поредели. Еще несколько шагов - и Мод выскочила на большую поляну – до вожделенного леса, с трех сторон окружающего открытое место, было не менее трех дюжин ярдов...
Она было бросилась прямо – ей показалось, деревья там стоят ближе, как сзади раздался треск веток и душераздирающий крик Агнесс. Мод в панике оглянулась: из кустарника вылез спешившийся разбойник. И не успела она опомниться, как он, ударом рукоятью меча, свалил компаньонку на землю и в несколько прыжков нагнал Мод. Он схватил ее, сдавил шею так, что она почти не могла дышать, и потащил обратно, к дороге. До смерти перепуганная, Мод даже не могла сопротивляться: все ее силы уходили на то, чтобы судорожно поймать ртом немного воздуха. Уже затуманенными глазами она увидела еще одного всадника, невесть откуда вдруг появившегося. Он перегородил им путь и о чем-то заговорил с ее мучителем.
«Зарублю вас обоих..» - донеслось до нее сквозь помутившееся сознание, и смерть показалась ей облегчением от тех мук, что она испытывала.
«Господи всевышний!» - едва успела взмолиться Мод, как вдруг рука, сжимавшая горло, отпустила ее и сильно толкнула. Девушка отлетела, ударилась обо что-то головой и упала, судорожно вдыхая ртом воздух. Истоптанная трава, полоса лунного света и тяжелое лошадиное копыто, которое, как ей показалось, сейчас раздавит ее лицо - все это мелькнуло и пропало, когда Мод зажмурилась от ужаса, прощаясь с жизнью.
* * *
Луна, ненадолго скрывшись за наплывшей на нее черной тучей, лениво появилась вновь, равнодушно осветив лес, дорогу и сцену схватки. Скользнула она своим оком и по двум всадникам, которые остановили своих коней в нескольких дюжинах ярдов от места нападения, укрывшись в тени огромного столетнего дуба, что раскинул свои ветви над дорогой.
– На дорога есть бой, мессер Кардоне, – коверкая слова в странной нездешней манере, произнес один из них, черноволосый, смуглолицый, одетый в потрепанный, но из хорошей материи джеркин. — Aspettare?[4]
– Aspettare, Берт, – ответил ему тот, кого звали Кардоне.
Осанка выдавала в нем джентльмена, тон — хозяина положения, а одежда — человека, который много дней провел в пути.
– Повернуть обратный strada[5]? – предложил Берт, вглядываясь в темноту.
– Я намерен добраться до Кембриджа сегодня, а не завтра утром, – отрезал Кардоне.
— И опять рисковать головой? — упрекнул его Берт.
— На твоем месте я бы помолчал, — мрачно отозвался его хозяин.
Кардоне и Бертуччио, его слуга и оруженосец, находились в пути уже не первый день, а если сказать точнее, не первый год. Сегодня Кардоне рассчитывал добраться до Кембриджа прежде, чем стемнеет, но они задержались в придорожном трактире на перекрестке дорог возле Коттенхема, где хорошо подкрепились жареным ягненком и элем, и где Бертуччио попытался, по своему обыкновению, поухаживать за хорошенькой дочерью хозяина, что привело к небольшому столкновению, закончившемуся после того, как в переговоры вступил Кардоне. Его аргументы оказались самыми весомыми для обеих сторон, но время склонилось к вечеру.
И вот снова потасовка, правда, на этот раз чужая.
Тронув коня, Кардоне проехал несколько ярдов. Повозка, возле которой суетились сражающиеся, крича и размахивая мечами, перегородила дорогу. Выпущенная кем-то стрела со свистом пробила ствол дуба и, дрогнув опереньем, застыла четко очерченной линией на фоне освещенного луной просвета. Вступать в ночной бой, не зная, кто защитник, а кто нападающий, было неразумно, эту мысль высказал, мешая родной неаполитанский с английским, подъехавший ближе Бертуччио.
– Ты прав, Берт, – согласился Кардоне. – Посмотрим, чем закончится дело...
Но остаться наблюдателями двум путникам не удалось, так как на сцене появились новые участники.
– Vedere[6], мессер! – вскричал Бертуччио, указывая куда-то в сторону от дороги. – Кажется, там donnа...
– Ты повсюду видишь женщин, Берт, – проворчал Кардоне, вглядываясь в освещенные луной кустарники, что росли у дороги. Хотя возразил он скорее из противоречия, отчаянные женские крики, сначала один, затем другой, трудно было принять за что-то иное.
– Donnа, разрази мой гром! – повторил оруженосец. – Ей немного жить, Santa Maria!
Бертуччио был прав – в лунном свете четко вырисовался силуэт мужчины, который тащил женщину, крепко прижав ее к себе.
– Гм... кажется, дело принимает жестокий оборот... – пробормотал Кардоне, подбирая повод своего нервно перебирающего ногами коня, рыжей масти. – Придется вмешаться.
– Подъезжай к повозке поближе, Берт, посмотри, что там и как. Будь осторожен.
Бертуччио кивнул и тронул коня. Кардоне же пустил рыжего в объезд кустарника в сторону поляны, наперерез человеку, тащившему женщину. Увидев всадника, тот вскрикнул от неожиданности и резко остановился, не выпуская из рук добычу.
– Куда держишь путь, приятель? – спросил Кардоне, сжав рукоять меча.
— Проклятье! Проезжай своей дорогой! — взревел Бык — то был именно он — недоумевая, откуда взялся этот, явно опасный противник. — Осади своего коня и убирайся прочь или я убью ее!
– У тебя есть выбор, – сказал Кардоне, чуть наклонившись к разбойнику. – Или я зарублю вас обоих... не думай, что это будет очень трудно – или ты отпустишь женщину, и в этом случае, возможно, получишь свою жизнь. Ужели тебе она не дорога? Я имею в виду жизнь, не женщину...
Кардоне выхватил меч, его лезвие холодно блеснуло в лунном свете.
Бык на мгновение замер, в упор глядя на противника, затем швырнул свою жертву прямо на его лошадь. Женщина, даже не вскрикнув, ударилась о ногу Кардоне, упала на землю и замерла, а разбойник занес свой короткий меч над нею, в порыве, когда бешенство и страх затмевают остатки разума. Меч Кардоне оказался быстрее, обезоруженный Бык взмахнул руками, выплевывая из себя проклятье. Второй удар меча навсегда разъединил его тело и душу.
Кардоне, осадив рыжего, соскочил на истоптанную короткой схваткой траву, вогнал клинок в землю, очищая его от крови разбойника, и наклонился к лежащей женщине. Лицо ее было так бледно, словно жизнь покинула ее. Добротная ткань перепачканного платья и дорогой чепец[7] выдавали в ней богатую госпожу.
«Ввязался, а мог бы проехать и следовать своим путем», – сердито подумал Кардоне, наклонившись к самому ее лицу, чтобы услышать дыхание. Она что-то пробормотала, и он, вздохнув, подхватил ее под спину и поднял на руки. Ноша оказалась легка, но все же резкое движение с грузом на руках отдалось в спине знакомой болью.
– Не обессудьте, мадам, мне придется поступить с вами очень не галантно, – пробормотал он, поднимая ее на рыжего и мешком перекидывая через седло.
Прежде чем направиться в сторону дороги, он взглянул на разбойника, что лежал на земле, раскинув руки, в лунном свете его перекошенное лицо с открытыми незрячими глазами казалось дьявольским.
– Не мое дело просить Господа о твоей душе... – коротко и мрачно бросил Кардоне и направил рыжего через поляну в объезд кустарника, растущего вдоль дороги, откуда все еще доносились звуки схватки, приглушенные лесом и расстоянием. Он различил знакомый голос Берта, выкрикивающий ругательство на родном языке. Женщина зашевелилась, вскрикнула, пытаясь сползти с седла.
— Тихо, мадам, тихо, — пробормотал Кардоне.
Он остановил рыжего у дороги, подхватив леди, усадил ее, не давая сопротивляться. Лицо ее приобрело живые оттенки, а сила, с которой она упиралась в его грудь, свидетельствовала о том, что леди жива и вполне здорова.
— Я не причиню вам зла, — сказал он, сжав ее запястья ладонью. — И если хотите, чтобы я помог вам, помогите мне.
— Я...? Помочь? Как!? — она попыталась вырвать руки из его пятерни, но, не сумев, затихла.
— На вас напали... Сколько их было человек?
— Не знаю, — почти прошептала она. — Это было так неожиданно...
— Я понял... Я не знаю, mare diavolo[8], кто из них ваши люди, а кто нет. Покажите мне и побыстрей!
Посчитав, что времени для беседы больше нет, он отпустил ее руки и тронул рыжего ближе к дороге.
— Быстрее, мадам, быстрее...
Она ахнула, сжалась, быстро взглянула на Кардоне, потом заговорила, чуть задыхаясь:
— Вон там, у повозки, стоит Томас, а тот, высокий, что на пегом коне... дерется с... разбойником, это Роджер! А где Джон... Агнесс? О Господи, какой ужас!
— Понятно, мадам! — бросил Кардоне, — Сейчас мне придется оставить вас здесь, спрячьтесь и не высовывайтесь, пока все не будет закончено!
Он спустил ее с седла и, не оборачиваясь, направил рыжего к дороге, вытаскивая меч из ножен.
— Я разделался с одним, мессер! — крикнул ему взбудораженный схваткой Бертуччио, появляясь на своем гнедом откуда-то из темноты.
Парень на пегом коне оседал, лицо его было залито кровью. Малыш заносил меч, чтобы нанести последний удар. Крякнув от боли в спине, Кардоне ударил рыжего по бокам, сталь клинка холодно звякнула, разбойник взревел, разворачиваясь к неожиданному противнику. Бой был жестким, но коротким, Кардоне оказался искуснее — Малыш рухнул на землю, испуская последнее проклятье.
Победивший огляделся, тяжело дыша, весь во власти закипевшей от схватки крови. Внезапно наступила тишина, нарушаемая лишь шумом леса, стонами раненых, тихим женским плачем, да фырканьем взбудораженных коней, словно Кардоне поставил точку в конце последней строки драматической страницы.
— Кажется, все, мессер! — крикнул Бертуччио.
Кардоне кивнул, осматривая поле битвы: у повозки сидел парень, сжимая в руке короткий меч. Роджер и его противник лежали рядом, словно приятели, перепившие эля; неподалеку, лицом в землю — еще один, то ли слуга, то ли разбойник.
— Забери леди, она ждет вон там, — махнул рукой Кардоне в сторону кустарника, где оставил девушку, а сам, тронув рыжего, отъехал в тень дуба, в стволе которого зловеще торчала стрела, и лег, обняв коня за шею — боль в спине стала невыносимой.
Мод в растерянности смотрела вслед отъезжающему всаднику. Это казалось чудом, но произошло на самом деле: он спас ее, а теперь поехал на помощь ее людям. Ей смутно помнилось, как она лежала на траве, и огромные копыта легко перескочили ее, не задев, и как прямо над ней раздался звон мечей, кто-то выругался, глухо вскрикнул... Послышался шум падающего тела, а потом ее подхватили чьи-то сильные руки. Тогда она решила, что настал ее черед, и горячо зашептала молитву, готовясь к смерти. Но ее не убили, а забросили поперек на спину лошади. Голова и руки Мод свисали вниз, в живот больно впилась лука седла. В следующее мгновенье на коне оказался всадник и повез ее куда-то. Мод в испуге задергалась, попыталась сползти на землю, хватаясь руками за ремни седла и сапог незнакомца, беспомощно барахтая в воздухе ногами, и тогда-то увидела лежащего на земле разбойника, который схватил ее на поляне. Он был мертв...
Незнакомец же весьма бесцеремонно пресек ее попытки освободиться, пересадил боком на седло и стал выспрашивать о ее людях. Девушка покосилась на него: при свете луны незнакомец выглядел не столь страшно, как убитый им разбойник, но что-то разбойничье в нем определенно было, начиная от низкого хриплого голоса и заканчивая опасным блеском глаз. Он не внушал никакого доверия, но у нее не было выбора: другой помощи им ждать было неоткуда.
«Со сковороды, да в огонь», - в отчаянии подумала она и в этот момент – они как раз выехали на дорогу - увидела у повозки Томаса и Роджера, теснимых противниками...
«Господи, сохрани и помилуй...» - стоя у кустов, шептала она, со страхом и надеждой наблюдая, как ее спаситель, на ходу вынимая оружие, подскакал к повозке и в последний момент, когда меч разбойника уже, казалось, должен был пронзить Роджера, отвел удар и вступил в бой. Еще несколько мучительных мгновений – и бандит с предсмертным криком повалился с коня.
Над дорогой вдруг воцарилась тишина, и все будто замерло, только метались оставшиеся без всадников лошади, да пришедший на помощь незнакомец шагом объезжал место недавнего сражения. Откуда-то из темноты вынырнул еще один верховой, обменялся с ним парой реплик, тот показал рукой в сторону Мод. Она с трудом удержалась, чтобы не скрыться в кустах, когда второй всадник подъехал к ней и, склонившись с высоты лошади, сказал, странно коверкая слова:
– Мадам, опасность нет, мы с хозяин убивать banditi, вы можете идти свои люди...
Он улыбнулся, белые зубы блеснули на темном лице, в глазах заплясали бесы – так бы сказала леди Риттор о таком взгляде, но страх Мод почему-то сразу прошел. Молча кивнув, она подобрала юбки и бросилась туда, где только что звенели мечи, а теперь темными грудами лежали неподвижные тела погибших...
Ей пришлось отдышаться и прочитать молитву, прежде чем она решилась подойти к убитым, чтобы найти своих людей и проверить, есть ли среди них живые. У Джека из груди торчала стрела, голова Боба была расколота почти надвое... Поодаль лицом вниз лежал Джон Потингтон - Мод узнала его по светлому дублету[9]. Прикусив губу, чтобы не заплакать, она прикоснулась к одному, второму в надежде, что они лишь ранены, но только убедилась в том, что им уже ничто не поможет. Когда она взяла за руку Потингтона, он застонал и зашевелился.
- Слава богу! – обрадовавшись, девушка опустилась рядом с ним и стала ощупывать его, чтобы обнаружить раны. На голове у арендатора оказалась огромная шишка, дублет на левой руке был рассечен и обагрен кровью.
Кряхтя и постанывая, Потингтон поднялся, опираясь на плечо Мод.
- Похоже, меня здорово оглушили, - сказал он и оглянулся по сторонам. Лицо его исказилось, а с губ слетело ругательство, когда он увидел убитых Джека и Боба.
- Простите, миледи, - спохватился фермер. Он пошатнулся, держась за девушку.
- А что с остальными? И с разбойниками? Мы все же с ними справились?
- Справились, - Мод подхватила слугу под здоровую руку и повела к повозке. – Вы храбро сражались, и нам еще помогли какие-то путники...
- На нас напали неожиданно, - Потингтона покачивало, но с каждым шагом он ступал все увереннее. – Поэтому... - он оборвал фразу, взглянув на убитых.
- А что с остальными?
- Они у повозки, - Мод посмотрела туда: Томас склонился над Роджером, и сердце девушки екнуло. Если Роджер все же убит...
- Как вы себя чувствуете? – она невольно прибавила шаг.
- Голова трещит, да рука ноет, а так ничего, - сказал Потингтон, заметил ее встревоженный взгляд, обращенный на Ньютона, и спросил:
- Убит?
- Не знаю, надеюсь, что... - они наконец дошли до Томаса и Роджера.
- Сильно ранен, но еще дышит, - сообщил Томас хозяйке.
Сам он выглядел ужасно: все лицо в сгустках крови, одежда порвана в клочья, зияющяя рана на ноге, чуть выше колена.
- Сейчас я вас перевяжу, - Мод посмотрела на Роджера. Он был без сознания, на дублете - на плече и боку – расползлись огромные темные пятна. – Где Мэри? Вы не видели? Она выскочила на дорогу...
- Я тут... - из-под повозки, где, похоже, благополучно и просидела все это время, на четвереньках вылезла всхлипывающая служанка.
«Нашла самое безопасное место, - подумала Мод. - Нам с Агнесс тоже надо было спрятаться под повозкой – или оставаться в ней, а не бегать по кустам, на свою голову навлекая неприятности...»
- Достань тот маленький сундучок, где я держу лекарства, и прихвати с собой пару простыней – мы их разрежем для перевязки, - сказала она, общаясь к Мэри.
Леди Анна Риттор – дама, которая с детства растила и воспитывала Мод, обучила девушку не только вышивать, ткать и вести домашнее хозяйство, но и грамоте, счету, а также искусству врачевания целебными травами. Благодаря последнему, девушка умела готовить мази и настойки для оказания посильной помощи больным, кои всегда находились в поместье, заодно научившись вскрывать нарывы, зашивать порезы, облегчать боль при ожогах, излечивать простуду, грудной кашель и желудочные колики.
Отправляясь в путь, Мод захватила с собой необходимые лекарственные снадобья – на всякий случай. И вот он настал...
– Еще нужно, чтобы кто-нибудь зажег факел и посветил нам, - она посмотрела по сторонам, надеясь, что те два джентльмена помогут им, но их не было видно.
«Неужели они уехали?! – испугалась она. – И оставили меня с ранеными на дороге?..»
- Я могу посветить, - вызвался Потингтон. Среди всех мужчин он оказался единственным, кто мог передвигаться и действовать хотя бы одной рукой. Арендатор нашел факел и стал высекать огонь, Мэри тем временем полезла в повозку за сундучком.
- И еще миссис Пекок... Она осталась где-то там, за кустами, - Мод заколебалась, не зная, что ей делать: самой искать компаньонку или кого-то за ней отправить, потому что нужно было срочно заняться ранеными.
К счастью, ей не пришлось долго размышлять. За повозкой затрещали кусты, заставив всех насторожиться, а Потингтона схватиться за меч. Всеобщий вздох облегчения приветствовал живую миссис Пекок. Она подошла, пошатываясь и держась за голову, и простонала:
- Меня чуть не убили, я вся в крови!
- Я видела, как разбойник ударил вас, - девушка поддержала компаньонку под локоть. – Сейчас посмотрю вашу рану.
Она помогла Агнесс присесть на приступку у передника повозки.
- Святая Агнесса! – воскликнула миссис Пекок, увидев раненых. - И что нам теперь делать?! А я ведь предупреждала вас, миледи, - обрушилась она на Мод. – Я говорила вам, что нечего нам ехать в Лондон, да еще без достойного сопровождения. Сэру Уильяму все равно уже не помочь... Господи, храни его, – Агнесс перекрестилась. – А посмотрите, что произошло?! Теперь и мы пострадали – и неизвестно еще, чем это все закончится.
Мод вспыхнула, но удержалась от резкого ответа. Ссориться с Агнесс сейчас было совсем некстати, тем более она была права, говоря о малочисленной охране. Но у Мод не было выхода – она должна была поехать в Лондон...
При свете факела, который держал здоровой рукой Потингтон, Мод быстро обмыла рану Агнесс лавандовой водой – на лбу у нее была рассечена кожа, а место удара немного припухло, - смазала мазью и наложила повязку. За это время миссис Пекок, не переставая стонать, успела рассказать, как разбойник чуть ее не убил, как она лежала бездыханная на траве, а когда очнулась и услышала знакомые голоса на дороге, то поняла, что сражение закончилось нашей победой, и с неимоверным трудом добрела до повозки.
- И никто, никто не пошел меня искать, - с упреком в голосе сказала она. – Верно, и уехали бы, оставив меня умирать от ран, в одиночестве...
Мод пришлось уверять Агнесс, что ее непременно бы нашли и ни за что не оставили бы, раздражаясь от ее причитаний и несправедливых упреков, в то время как раненые ждали помощи.
Мэри всхлипывала и тряслась, как осиновый лист, но покорно носила за хозяйкой разрезанные на полосы простыни, запас шелковых нитей; иглу и бутыль с лавандовой водой. Первым делом Мод занялась Роджером. Он был без сознания, поэтому им с Мэри легко удалось стянуть с него рассеченный дублет и пропитанную кровью рубашку. Меч разбойника лишь поцарапал его голову, но основательно разрубил грудь и правый бок. При одном взгляде на раны Роджера стало понятно, что ему необходима помощь настоящего врача. Надеясь, что таковой сыщется в Кембридже, Мод лишь наложила на поврежденные места куски ткани, пропитанные мазью, пытаясь остановить кровотечение, горячо моля всевышнего, чтобы он помог отважному Роджеру Ньютону перенести дорогу до Кембриджа и выжить...
Затем девушка обработала раны Томаса и Джона Потингтона, и хотя они утверждали, что у них всего лишь небольшие порезы, при неровном свете факела распухшие, с вывороченными краями и багровым мясом внутри разрезы выглядели ужасно. Стиснув зубы и стараясь не потерять сознание от запаха и вида крови, Мод соединяла края ран несколькими стежками, щедро мазала целебной мазью и крепко перевязывала. Мужчины хорохорились, делали вид, что им ни капельки не больно, но их выдавали побледневшие лица и капли пота, выступавшие на лбу.
* * *
Боль не утихла, но стало легче. Или он решил, что стало легче. Кардоне выпрямился и развернул рыжего в сторону дороги. Хочешь — не хочешь, а раз ввязался в дело, нужно его заканчивать и ехать дальше, а если больше ничто не помешает, к рассвету они должны добраться до Кембриджа, где можно будет отдохнуть. В конце концов, сколь бы он ни стремился попасть в Лондон как можно скорее, один день не сыграет столь важной роли... особенно в сравнении с годами, теми, что прошли...
Кардоне выехал на дорогу, Бертуччио, что ожидал его неподалеку, в тени деревьев, пустился следом.
«Ого, а леди весьма отважна», – мимоходом подумал странник, подъехав к повозке и спешившись: девушка уверенно перевязывала голову женщине, сидящей у повозки, та стонала, а в промежутках между стонами что-то выговаривала ей, возмущенно захлебываясь словами. Плотного вида йомен держал факел, другой наклонился над парнем, лежащим на земле, тем самым, которого Кардоне спас от последнего удара меча. Брошенные лошади сгрудились у края дороги, тревожно фыркая.
– Берт, – бросил Кардоне оруженосцу. – Собери лошадей... убитых придется грузить на седла... А ты, – обратился он к мужчине, держащему факел, — отдашь светильник девушке и пойдешь помогать ему...
— Всегда мне un compito complicato[10], о, святой Януарий! — проворчал Бертуччио.
— Святой Януарий да поможет тебе! Basta[11]! — рыкнул Кардоне, не преминув усмехнуться: Берт никогда не начинал ни одного дела, не обратившись к покровителю Неаполя с жалобой либо просьбой о помощи.
Девушка что-то начала говорить ему, но он развернулся, уже не слушая ее возражения или благодарности, или что-то еще, о чем могут болтать женщины даже в моменты опасности, его совсем не интересовали. Сейчас он думал о том, как быстрее расправиться со свалившимися на голову чужими невзгодами и продолжить свой путь. Вдруг навалившаяся усталость и боль в спине раздражали и заставляли двигаться быстрее и шевелить растерянных людей невезучей леди.
Он ходил кругами, наблюдая, как Бертуччио собирает лошадей и привязывает к повозке, как ловкач Олива обшаривает карманы разбойников – злодейка фортуна, криво усмехнувшись, сыграла в эту ночь не в их пользу. Он помогал переносить убитых, наблюдая, как леди, хозяйка эскорта, по непонятным причинам пустившаяся в столь опасное ночное путешествие, довольно умело перевязывает своих раненых. Наконец все было сделано: лошади навьючены телами погибших слуг, тела разбойных людей сложены у дороги; тяжело раненный Роджер устроен в повозке, оружие собрано, Кардоне подошел к молодой леди, она устало присела на приступку повозки.
– Придется вам свернуть к востоку, добраться до монастыря Англси, что в Лоуде, если я не совсем забыл эти места, – сказал он, – Это совсем недалеко, должно быть, в паре миль отсюда. Там оставите убитых и раненых, да пошлете монахов забрать этих, - он махнул рукой в сторону мертвых разбойников, - пусть позаботятся о них. И засвидетельствуют, что на вас напали.
– Заехать в Лоуд? – растерянно спросила она. – Я совсем не знаю этих мест, да и мои люди вряд ли здесь бывали...
Она уставилась на него огромными темными глазами, в которых плескалось отчаяние.
– Не знаете этих мест? Как же вы отправляетесь в путь? Одна... Кто отпустил вас? – равнодушно спросил Кардоне, разглядывая ее лицо, освещенное любопытной луной.
«Гм, молодая, знатная, красивая леди, с таким жалким эскортом... Куда же она так спешит? Догоняет убежавшего мужа?» – он усмехнулся своим мыслям.
– Никто не отпустил, я сама... – ответила она, вспыхнув, и замолчала.
Кардоне пожал плечами, оглядываясь на голос Бертуччио, – неугомонный неаполитанец о чем-то беседовал с дамой, вероятно, компаньонкой леди. Та, словно забыв о том, что только что чуть не погибла, кокетливо поправляла повязку на лбу и улыбалась – не так уж много нужно женщине, чтобы прийти в себя после смертельной опасности: улыбка и блеск черных глаз, пусть и иностранца.
– Не смею расспрашивать, – бросил Кардоне в ответ на оборванную фразу своей собеседницы. – «да и знать не хочу» – Но у вас нет выхода, убитые требуют обряда, а раненые – ухода. В конце концов, я могу проводить вас туда, – неожиданно для самого себя, и от этого злясь, сказал он. – Собирайтесь, пора ехать!
Резко оборвав разговор, он позвал Бертуччио и вскочил на рыжего.
Спаситель оказался молодым мужчиной с грубоватыми чертами лица - прежде она толком не разглядела его, - высоким и худощавым, одетым в добротную, но явно не новую и скромную одежду. Темный плащ, отороченный серым мехом, и увитые замысловатым узором ножны указывали, что по рождению он джентльмен[12], хотя манеры его не отличались изысканностью. Как и речь, с которой он обратился к девушке, когда можно было отправляться в путь.
Мод обрадовалась его предложению сопроводить их. Она не представляла, где находится Лоуд и монастырь, но понимала, что им следует позаботиться о погребении погибших слуг. Да и разбойников тоже следовало похоронить по-христиански, чтобы Господь простил их грешные души.
- Я буду вам очень обязана, сэр, - голос у нее дрогнул. Если бы не он и его спутник – что бы с ними со всеми сталось?
Но он уже не слышал ее, отходя и вскакивая на своего коня. Мод поспешно поднялась с приступки, где сидела, только теперь заметив, что Агнесс, стоя у задника повозки, во всю любезничает со смуглолицым спутником спасшего их джентльмена. Девушка вздохнула: компаньонка никогда не упускала случая обратить на себя внимание мужчин.
Миссис Пекок появилась в Боскуме с полгода назад, вскоре после того, как скончалась леди Анна Риттер, дальняя родственница Балмеров, бездетная вдова, которая фактически заменила Мод родную мать, умершую от эпидемии английского пота вместе с двумя старшими детьми, когда девочке было всего три года. Тогда сэр Уильям, убитый потерей жены и детей, пригласил в Боскум леди Риттер, чтобы она взяла на себя заботы о его единственной оставшейся в живых дочери. Мод очень любила Анну, до сих пор не могла привыкнуть к мысли, что ее нет.
Впрочем, девушка весьма дружелюбно приняла свою новую компаньонку миссис Пекок, или Агнесс, как та просила себя называть. Ее нашел среди родственников сэр Уильям, посчитавший, что его дочь нуждается в новой подруге. Тридцатидвухлетняя вдова, из-за беспечности покойного мужа оставшаяся почти без средств к существованию, перед тем несколько лет провела в Лестершире, в доме своей замужней сестры и с охотой приняла приглашение составить компанию леди Перси. Увы, Мод быстро разочаровалась в Агнесс, которая, на ее взгляд, была не слишком умна, чрезмерно кокетлива и хитра. Девушка покорно выносила общество миссис Пекок, хотя оно ей было не совсем приятно, и с беспокойством следила за развитием отношений между ее компаньонкой и отцом, не без оснований подозревая, что Агнесс задалась целью занять пустующее место леди Балмер и старательно внушает эту идею сэру Уильяму.
Мод отогнала непрошеные мысли и позвала компаньонку.
- Агнесс, идите, садитесь в повозку, и ты, Мэри, - обратилась она к служанке, заодно отправив туда и Томаса, который из-за раны в ноге не мог ехать верхом.
- Миледи, я поведу упряжных лошадей, - вызвался Джон Потингтон, бледный, как смерть, но старательно бодрящийся.
Девушка с сомнением посмотрела на его раненую, висящую на перевязи руку, но кивнула, понимая, что выбирать не из кого.
- Я тоже поеду верхом, - сказала она: места в повозке для нее уже не было. – Только...
В это мгновение Мод вспомнила о ларце, который лежал где-то в кустах и дороги. От волнения у нее похолодело внутри. Как она могла забыть о ларце?! Ведь без того, что хранится в нем, она беспомощна, и все предприятие, в которое она кинулась, как в омут головой, напрасно. Уехать без него было невозможно, но найти его следовало быстро, поскольку двое незнакомцев уже сидели на своих конях и явно их ждали.
- Прихватите факел и идите за мной, - прошептала она Джону и направилась к кустарнику, чернеющему у обочины дороги, прикидывая, где может быть ее ларец. Она выбросила его в тот момент, когда лошади остановились, поэтому он должен был находиться где-то среди листвы напротив повозки.
«О, Боже, помоги мне!» - взывала мысленно Мод, приподнимая ветви и обшаривая землю под ними почти на ощупь - свет факела туда почти не доходил. Она до крови исцарапала руки, порвала платье и едва сдерживала слезы отчаяния, когда наконец заметила уголок вышитого платка, в который был завернут ларец. А вот и он сам!
Девушка с облегчением вздохнула.
- Спасибо, Джон! – она отправила фермера обратно, но не потому, что не доверяла ему. Лучше, если никто не будет знать, что она везет с собой в Лондон.
Потингтон послушно повернул, а Мод какое-то время следила за удаляющемся огнем факела и лишь затем подняла ларец, заново укутала его платком, стараясь придать свертку бесформенный вид, и только после этого, крепко прижимая к себе драгоценную находку, направилась к дороге.
Сунув ларец в повозку под бок задремавшей Мэри, Мод вытащила свой подбитый мехом плащ и выбралась обратно на дорогу, где ее ждал Потингтон, держа под узды кобылу леди Перси – смирную гнедую арабку, специально подобранную для дочери сэром Уильямом и обученную ходить под дамским седлом.
Мод натянула на руки перчатки, с помощью Джона села на кобылу и подобрала поводья, с тревогой наблюдая, как раненый фермер с помощью одной лишь руки взбирается в седло упряжной лошади.
Наконец повозка тяжело скрипнула и сдвинулась с места.
* * *
Кардоне ехал впереди эскорта, отправив Бертуччио замыкать его. Охрана невелика, но он уповал на то, что стрела редко попадает в одно и то же место, а сипуха, что вновь хрипло известила о своем неизменном присутствии, жаждала не крови младенцев, а всего лишь пару-тройку мышей, что попрятались по лесным норам. Кардоне бывал в этих местах очень давно, с тех пор прошло более десяти лет, но для дорог, проложенных еще римлянами, этот срок был равен мгновению. По его расчетам поворот в сторону Лоуда должен быть где-то недалеко, хотя память и ночь вполне могли подвести. Хоть бы луна – божий светильник не подвела! Он оглянулся – леди ехала позади него, понурившись, словно засыпала от усталости и пережитого. Ее кобыла гнедой масти с тонкой светлой проточиной на морде, дорогая, арабских кровей, определил Кардоне, шагала, покачивая головой, словно укачивая хозяйку. «Хотелось бы знать, что мадам прятала там?» – подумал он, вспоминая, как девушка вдруг отправилась в гущу кустарников, растущих у дороги, прихватив с собой слугу с факелом. Поначалу Кардоне отвел глаза, решив, что леди удалилась по своим надобностям, но обратно она вернулась, неся с собой какой-то предмет, обернутый тканью. «Впрочем, какое мне дело? – оборвал себя он. – Возможно, убегая, схватила свои украшения, помады да кружева, как же женщине без них?»
Он вновь оглянулся, окинув быстрым взглядом всадницу.
Повозка, тяжело поскрипывая колесами, тянулась следом, за ней – целая кавалькада лошадей всех мастей.
«Разжились лошадьми, можно продать в Кембридже, – усмехнувшись, подумал Кардоне – Хоть какая-то выгода со всего этого дела».
Не ко времени задумавшись о выгоде, вспомнив о Корбридже, покинутом не по своей воле Эйдоне и превратностях судьбы, Кардоне чуть не пропустил поворот, лишь каким-то чутьем сообразив, что проехал его. Он развернул рыжего и махнул рукой, подавая знак, что пора сворачивать на боковую дорогу, которая светлой песчаной полосой угадывалась меж темными стволами дубов.
Монастырь Англси, вернее то, что осталось от него после деятельности комиссаров, вооруженных королевским указом о выявлении «имеющихся грехов, порочного и мерзкого образа жизни» монастырских клириков, располагался в деревне Лоуд, и скорее напоминал сельский дом, чем обитель слуг Божиих. Основали его братья-августинцы в те далекие времена, когда страной правил сын великого нормандца Вильгельма Генрих Боклерк, тот самый, что всю жизнь имел пристрастие к наукам, сгноил в застенках родного брата, потерял в морской пучине сына и, как и ныне правящий его тезка, оказался без наследника.
Спешившись возле внушительных для столь скромной обители ворот, Кардоне стукнул тяжелым кольцом, раз, другой, третий... Ждать пришлось довольно долго, пока не открылось небольшое окошко, в котором показалось заспанное лицо пожилого привратника.
– Кто вы, и куда держите путь? – с опаской поинтересовался он, с трудом сдерживая зевок.
– Ужели в обители не принимают попавших в беду странников? – сурово начал Кардоне.
Леди, подъехавшая к воротам, взволнованно спросила:
– Как, что, они не откроют нам? Не примут нас?
– Не волнуйтесь, леди, откроют, – бросил Кардоне.
«Неужели женщине так необходимо задавать глупые вопросы?»
– Вы попали в беду? – в голосе сонного привратника все же зазвучали сочувственные ноты.
– У нас раненые и убитые! – коротко объяснил Кардоне.
– Я скажу отцу Брайану, – сообщил привратник и закрыл окошко.
Через некоторое время загремели засовы, и ворота со скрипом отворились, пропуская путников и повозку в небольшой не мощенный двор. Отец Брайан, высокий худощавый человек, подошел к Кардоне.
– Да благословит Господь вас и ваших попутчиков, сэр... Что привело вас в нашу обитель в столь поздний час?
Кардоне склонил голову в коротком поклоне.
– Святой отец, моим попутчикам, осмелившимся путешествовать ночью, пришлось обороняться от разбойных людей, что жестоко атаковали их, но перевес оказался на нашей стороне и сейчас нападавшие лежат на дороге в миле от поворота на Лоуд... И с нами есть раненые и погибшие... Сколько их, убитых, леди? – обернулся он к девушке, которая с помощью подоспевшего Бертуччио спустилась со своей гнедой арабки.
– Двое, – ответила она и обратилась с приветствием к отцу Брайану.
– Благослови и вас господь, леди. Да, на наших дорогах неспокойно, вот не далее, как на прошлой неделе, напали на путников, кажется, в том же самом месте, – сказал монах. – Но прежде мы принимали и лечили раненых и больных, но ныне разорены по вине... – он вздохнул, оборвав себя на полуслове, и продолжил иным, смиренным, тоном: – В обители осталось всего лишь пятеро братьев, да отец-настоятель, аббат Доусон, он тяжело болен. Мы не можем принять ваших раненых, у нас даже негде их разместить, вам лучше ехать в город... Мы здесь уже не хозяева, многие братья покинули нас в поисках иного крова, а мы из милости доживаем последние дни. Но предать земле убитых – наш долг. Я подниму братьев...
– Благодарю вас, святой отец, я не останусь в долгу, у меня есть, чем заплатить... помочь вам, – взволнованно заговорила девушка.
Кардоне промолчал, слушая ее с каким-то странным удовольствием. Она впервые заговорила при нем в полный голос, который оказался мягким и глубоким, грудным, словно воркование голубицы.
Вскоре отец Брайан поднял монахов, те запрягли тяжелую открытую повозку и в сопровождении весьма недовольного своей ролью Бертуччио отправились за телами разбойников.
Отец Брайан занялся Роджером, сетуя, что не может сделать для парня большего, чем перевязать его раны. Хозяйка эскорта присоединилась к нему. Джон Потингтон и оставшийся монах переносили тела погибших слуг.
Перед Мод, которая надеялась, что в монастыре им не только окажут помощь, но и пустят переночевать, теперь встала очередная проблема: им придется этой ночью опять ехать дальше, до Кембриджа. И хотя в городе можно было не только с относительными удобствами устроиться на постоялом дворе, но и найти врача для Роджера, одна мысль, что ей с ранеными снова предстоит опасная дорога, невероятно ее пугала.
Наблюдая, как монах перевязывает раненого, краем глаза она посматривала на своего спасителя, и не могла освободиться от тревожного чувства, что он уедет без них. Ей казалось, он раздражен задержкой в пути и если находится еще здесь, то только потому, что ждет своего спутника, отправившегося с монахами за телами разбойников. Мод хотела подойти к нему и попросить сопроводить их до Кембриджа, но не решалась.
После того, как отец Брайан отошел от повозки, и девушка убедилась, что Роджер хорошо укутан квилтом[13], Мэри и раненый Томас уснули, а Агнесс успокоилась и перестала ворчать, она догнала монаха и спросила, может ли кто-то поехать с ними до города.
- Увы, дитя мое, - он с сожалением покачал головой. – Нас слишком мало, чтобы суметь оградить вас от неприятностей, если вдруг они опять вас настигнут на дороге. Братья наши не слишком ловко обращаются с оружием, признаться, да и заняты будут погребением погибших... Но у вас же есть свои защитники, - отец Брайан посмотрел на внушительную фигуру джентльмена, сидевшего на скамье с закрытыми глазами. – По виду настоящий воин, который легко справится с любыми вашими обидчиками.
Мод только вздохнула и предложила монаху взять лошадь в виде благодарности за оказанную помощь раненому и за погребение убитых. Обрадованный щедростью леди, отец Брайан пошел за лошадью, а девушка, собравшись с духом, направилась к незнакомцу. Вид у него был усталый. Похоже, он дремал. Она остановилась перед ним в нерешительности: ей было неловко его тревожить, но если он оставит их... Она сглотнула и сцепила руки, готовясь к разговору и рассматривая его в тусклом предутреннем свете. Чуть примятый стоячий воротник светлой рубашки, потертый кожаный дублет, на котором вместо модной нынче вышивки были нашиты металлические полоски кольчуги. Коричневый джеркин не новый, но из добротной шерсти, как и плащ... Темные курчавые волосы, короткая бородка, золотая серьга в одном ухе...
– Могу ли я попросить вас, сэр, - наконец сказала Мод, отчаянно волнуясь. - Помогите нам добраться до Кембриджа...
* * *
Пока во дворе царила эта совсем не ночная суета, Кардоне устроился на каменной скамье возле ворот, чертыхаясь про себя по поводу вновь разболевшейся спины и утекающего времени. Оставаться в разоренной обители не было смысла, нужно было дождаться возвращения Берта и ехать прочь. Боль не уходила, и он подумал, что неплохо было бы сейчас покурить того чудного индейского зелья, которое дарило терпкий вкус, облегчение от боли и легкое кружение в голове, но все запасы были уничтожены еще по пути к родным берегам. Ему вдруг невыносимо захотелось спать, и вскоре все мысли направились в сторону недалекого, но чертовски недостижимого города, где он свалится на кровать в первой попавшейся на пути гостинице. Из полусонного состояния его вывел грудной женский голос:
– Помогите нам добраться до Кембриджа...
Он взглянул в лицо юной женщины, обращенное к нему. В смутном предутреннем свете оно казалось совсем бледным, чуть голубоватым, а глаза – огромными и черными.
«Она, кажется, красива», – отметил Кардоне, поднимаясь со скамьи и морщась от вновь резанувшей боли.
– Вы либо чрезмерно отважны, либо неумеренно безрассудны, миссис... – отрезал он. – Опрометчиво пускаться в такой далекий путь и путешествовать по ночам, да еще с такой защитой...
«Век благородных рыцарей, с радостью бросающихся на помощь беззащитным дамам, увы, давно миновал», - с горечью подумала Мод, покорно выслушивая его отповедь.
– Да, вы, конечно, правы, – сказала она, когда он замолчал, немного помедлила и уточнила:
– Так могу ли я... мы... надеяться, что вы не оставите нас одних? - Мод с мольбой посмотрела на него и, запинаясь, продолжила:
- А если вдруг вам по пути... Мы едем в Лондон, и... и вы... вы не откажетесь сопроводить нас... я заплачу за неудобства, - с жаром добавила она. - Вернее, заплатит мой родственник в Лондоне... Он богат, и непременно щедро отблагодарит вас, сэр, за оказанную мне помощь...
Мод протянула руку и коснулась его рукава, глядя на него повлажневшими глазами, губы ее задрожали, и Кардоне застрял на них взглядом, гоня наплывшие греховные мысли.
– До Лондона? Как же вы решились отправиться одна? Как вас отпустили? Ваш муж, брат, отец? – удивленно переспросил он и уже собрался было добавить, что отправляться в дорогу до Лондона с таким сопровождением было уже не просто безрассудством, а самой настоящей глупостью, но промолчал, решив, что сказал на эту тему вполне достаточно.
– Можете присоединиться ко мне, – небрежно бросил он, не дожидаясь ее ответа – женская мольба была приятна, а леди привлекательна, несмотря, а может и благодаря не слишком удачной встрече с нею.
«Не стоит сопротивляться обстоятельствам, которые свели в пути с молодой женщиной, – с каким-то злым удовольствием подумал он, – мало ли к чему это может привести!»
В конце концов, он уже давно не бывал в обществе дамы, равной по положению, не вел куртуазных бесед, и не защищал юных дев. Видит Бог, он хотел вернуться к той, что принадлежит ему по праву, но не смог. Впереди хватало забот и неизвестности, а юная женщина стоит перед ним здесь и сейчас.
– Можете ехать со мной, – повторил он. – Если ваш родственник так богат, что его устроит моя цена, буду весьма польщен. Но не стоит задерживаться, если все дела сделаны. Прикажите своим людям собираться и тронемся в путь незамедлительно, как только вернутся монахи.
– Благодарю вас, сэр. Можете быть уверены: ваша доброта вознаградится сполна, – ответила она.
Конечно, он был прав, и у нее действительно недоставало людей. Но было бы глупо ей оправдываться особыми обстоятельствами, вынудившими ее спешить в Лондон, как и объяснять, почему она отправилась в путь с таким маленьким отрядом. Она не могла рассказать ему, как ее отец в честном поединке убил королевского комиссара и был за то обвинен в измене, арестован и увезен в Тауэр. И что после ареста сэра Уильяма часть слуг разбежалась, боясь оставаться в доме государственного преступника, а из-за поднявшихся в графстве волнений ей пришлось оставить охрану в Боскуме, чтобы было кому защитить поместье от грабежей, поэтому с собой в дорогу она смогла взять лишь несколько человек. Конечно, такого количества мужчин в отряде недостаточно, но она надеялась на лучшее, и за ту неделю, что они были в пути, все складывалось удачно. Мод уже почти уверовала в благополучное завершение их путешествия, когда вдруг этой ночью, перед самым Кембриджем они подверглись неожиданному нападению... Хотя в итоге им все же повезло. Повезло в том, что этот хмурый и ворчливый джентльмен оказался там в это время и спас их. И пусть для кого-то одинокий путник на ночной дороге выглядит подозрительно - в эти смутные времена никто не отправляется в путь без внушительной охраны, - ей он все равно внушал доверие, своими поступками и мечом доказав, что на него можно положиться. Мод смотрела на него и ловила себя на мысли, что ей спокойно рядом с ним, несмотря на то, что еще вчера вечером она и слыхом не слышала о его существовании.
Именно поэтому она неожиданно осмелела настолько, что попросила его сопровождать их до Лондона, отчаянно надеясь, что им по дороге, и что он не откажется. В крайнем случае, в Кембридже можно было нанять людей для охраны, но кто поручится, что они будут надежны и не ограбят и не бросят их в пути? С этим же джентльменом Мод ничего не было страшно...
Повинуясь внезапному порыву, она коснулась руки незнакомца просительным жестом, торопливо размышляя, как уговорить его стать их спутником. Он не производил впечатления состоятельного человека, хотя лошадь под ним была добрая и стоила немало. Но если он потратил на нее почти все деньги, что у него были? Может быть, он прельстится посулом щедрого вознаграждения, которое она была готова ему предложить? Предложить от имени своего родственника, чтобы он не знал, какие ценности она везет с собой, и тем не вводить его в искушение. У нее отлегло от сердца, когда незнакомец – пусть небрежным, даже снисходительным тоном - позволил к нему присоединиться. До Лондона. Значит, он не бросит ее с ранеными...
За определенную цену, сказал он. И, судя по всему, цена эта будет немалая. Что ж, с ним расплатятся щедро. Конечно, не ее дядя, сэр Стивен. Мод сама отдаст любую сумму за спасение не только собственной жизни, но и жизни своих людей, и отца, дальнейшая судьба которого во многом зависит от того, доберется его дочь до Лондона или нет. И как быстро.
* * *
Когда вернулись монахи с телами разбойников, и эскорт был готов отправиться в путь, на востоке уже разлился первый предутренний свет, луна таяла в меняющем оттенок небе, словно, выполнив свое ночное дело, уходила на покой.
Кардоне наблюдал, как слуга леди Вуд, проверив, хорошо ли привязаны лошади к заднику повозки, повел гнедую арабку к хозяйке. Но едва он попытался помочь ей сесть в седло, как к ним подоспел Бертуччио, изъявляя готовность поухаживать за леди. Кардоне усмехнулся и вдруг, повинуясь собственному желанию, подошел, отстранил слуг и сам подал руку своей юной спутнице. Тонкая кисть, затянутая кожей перчатки, легла на его ладонь. Он с трудом удержался, чтобы не сжать ее. Девушка ухватилась за луку седла, и он подставил руку, ощутив плотное прикосновение ее ножки и упругую тяжесть тела, взметнувшегося в седло.
Странно, но его прикосновение почему-то взволновало девушку - даже через плотную кожу перчатки она ощутила жар и силу ладони, на которую опиралась. Это напугало ее и заставило опустить голову, чтобы скрыть румянец, окрасивший щеки, хотя было еще достаточно темно, чтобы можно было его разглядеть.
- В Кембридже нам нужно будет найти лекаря, чтобы тот посмотрел раненых, - сказала Мод первое, что пришло ей в голову, пока она перекидывала ногу через переднюю луку и устраивалась в седле, расправляя юбки.
Она покосилась на своего спутника. Он все еще стоял рядом.
- Боюсь, Роджер совсем плох, а мне обязательно нужно довезти его до Лондона... - начала было говорить девушка, осеклась и прикусила губу, после чего быстро подобрала поводья и тронула кобылу с места. Чтобы справиться с охватившим ее смущением, Мод поскакала вперед, оставив позади своего спутника. До нее доносились его резкие, отрывистые команды, топот копыт, суета, сопровождающая отъезд, и наконец скрип тяжело груженой повозки, сдвинувшейся с места.
«Пусть пораспоряжается - мужчины это любят», - думала она, втайне надеясь, что он догонит ее, и надежды ее оправдались. Он поехал рядом, и Мод, вновь остро ощутила его присутствие.
«Я просто устала и до сих пор никак не приду в себя после нападения разбойников, - оправдывала она свою странную реакцию на этого человека. - Он спас меня, нас всех, поэтому я испытываю к нему естественную благодарность. И чувствую себя с ним защищенной... Ничего более... Обычный мужчина, и, кажется, не так уж хорош собой...»
Она краем глаза посмотрела на него, чтобы удостовериться в последнем, с некоторым разочарованием в этом окончательно убедилась, хотя не могла не признать, что грубоватые черты его лица были привлекательны своей суровой мужественностью.
Осмотрев невзначай вверенное ему хозяйство, Кардоне пришпорил рыжего и догнал свою подопечную, которая отчего-то пустила свою арабку легким галопом и лишь, когда он поравнялся с нею, подтянула поводья, перейдя на шаг. Какое-то время он ехал рядом, молча поглядывая на девушку, та же смотрела вперед, словно не желая взглянуть на него. Подумав, что нужно прервать молчание, Кардоне сказал:
– Уже светает, до города осталось мили четыре, доедем быстро, если ничто не помешает. И что же вас заставило, миссис, тронуться в такой нелегкий путь?
Она ответила не сразу, словно обдумывала ответ.
– Мне очень нужно в Лондон, Меня там... ждет отец. А вы, сэр? Вы... направляетесь туда? Я попросила вас сопровождать меня, но так и не узнала цели вашего путешествия...
Она замолчала, бросив на него взгляд, показавшийся Кардоне виноватым. «Хитрые женские уловки...», – сердито подумал он, а вслух продолжил начатую еще в монастыре обличительную речь:
– Вы едете к отцу в Лондон? И как же ваш отец позволил вам отправиться в такое путешествие вот так... одной, без должного сопровождения. И прежде дороги не были спокойными, а ныне в Йорке мятеж, вы знали об этом?
Две недели назад, покинув в Дувре борт каракки[14] под названием Пунта, Кардоне узнал подробности событий, происшедших на родине за время его странствий, – король назвал папу римским епископом, объявил себя главой английской Церкви, развелся с королевой Екатериной и женился на фрейлине Анне Болейн, которую уже успел казнить и тотчас же жениться на другой. За годы скитаний Ральф сталкивался с разными людьми и разными верованиями и даже был подвергнут ритуалу посвящения в воины в индейском племени йеттов. Он был католиком по рождению и по привычке, и скорее циником по судьбе и сейчас был более озабочен собственными делами, чем последствиями реформаторской деятельности короля.
Впрочем, все это имело весьма отдаленное отношение к леди, которая ехала рядом. Там у монастырской стены он увидел женщину, с которой могло что-то сложиться, ненадолго, на время поездки. Он так давно не был с женщиной, а совместное путешествие – прекрасный повод для совместных занятий. Судя по одежде, она замужем, это может стать препятствием, хотя не может помешать ему пообщаться с приятной леди, попавшей в трудную ситуацию.
– Да, я знаю, знала, – тихо ответила она, в упор взглянув на него. – Но вы не ответили...
– Знали и все же поехали... – снова укорил он, глядя, как она слушает его, чуть повернув голову. Внимательный взгляд ее глаз, темных в предутреннем свете, теперь манил его, словно она стала другой, не той перепуганной девушкой, казавшейся ему помехой. Он подумал о своей жене, но тут же отогнал эту мысль подальше.
– Да, я еду в Лондон, у меня дела в городе. Нужно представиться, раз нам предстоит ехать вместе, меня зовут Кардоне.
Кардоне?! Странное имя для англичанина. А в том, что ее спутник англичанин, сомневаться не приходилось: он не только говорил без акцента, но и держался так свободно и уверенно, как может вести и чувствовать себя человек, находящийся на родине. С некоторым удивлением Мод посмотрела на него и только открыла рот, чтобы назвать себя, как что-то остановило ее. Кто знает, как быстро распространились слухи об аресте сэра Уильяма Балмера, и как ее спутник отнесется к дочери человека, арестованного по обвинению в государственной измене? Она носила имя мужа, но кто-то мог вспомнить о происхождении жены младшего брата графа Нортумберлендского... Нет, лучше не рисковать, открываясь даже случайному попутчику.
- Леди Вуд, - склонив голову, Мод назвала первое пришедшее ей на ум имя, чему в немалой степени поспособствовал лес, по которому они как раз ехали.
«Нужно будет предупредить моих людей, чтобы они случайно не проговорились, кто я такая на самом деле, - подумала девушка. - И не проговориться самой...»
Когда Кардоне заговорил с ней, Мод и так пришлось задумываться над каждым ответом. Ведь она не могла сказать правду о том, что подвигло ее на такое опасное путешествие, к кому она едет и зачем. Ей пришлось солгать, что ее ждет отец, хотя он не мог и предполагать о ее поездке в Лондон. Во время его ареста они не смогли обмолвиться и словом, но едва королевские стражники увезли отца, Мод тут же написала письмо родственнику – сэру Стивену Стрейнджвею, который жил в Лондоне и занимал придворную должность, надеясь, что он поможет спасти сэра Уильяма от несправедливого приговора. А вскоре сама отправилась в путь, взяв деньги и все свои немалой ценности украшения, чтобы – если понадобится – подкупить судейских, заплатить любые штрафы, только бы добиться освобождения отца. О том, куда и зачем она едет, Мод не обмолвилась никому и словом. Домочадцам она сообщила, что отправляется навестить свою тетю, леди Кроун в Дархеме. Собрав несколько письменных показаний очевидцев поединка, якобы для пересылки солиситеру[15], занимающемуся делом сэра Уильяма, Мод попросила поехать с ней Роджера Ньютона - сына соседей и арендатора Джона Потингтона, непосредственных свидетелей происшедшего. Желая избежать лишних разговоров и пересудов, они также скрыли истинную причину и цель своего отъезда. Джон объявил в деревне, что едет в Дербишир к родственникам, куда незадолго перед тем отправил погостить своих детей, а Роджер якобы собрался навестить какого-то приятеля в Хартфордшире. Остальные спутники Мод узнали о поездке в Лондон, лишь когда, покинув земли Боскума, она приказала поворачивать на лондонскую дорогу, что вызвало до сих пор продолжающуюся бурю негодования у миссис Пекок, которая считала неимоверной глупостью ехать в такую даль и тащить туда свидетелей. Свидетелей, которые чуть не погибли этой ночью. И если Роджер не выживет...
Сглотнув вдруг появившийся в горле комок, девушка все же удержала слезы, готовые наполнить ее глаза. Было не время и не место выказывать свои переживания незнакомому человеку.
- Отец не знает... Мой приезд будет для него неожиданностью... Я сама... То есть, я не подумала, что дороги могут быть небезопасны, - ее слова звучали глупо, но что еще она могла сказать?
- А вы, сэр, тоже путешествуете... налегке. Как бы хорошо вы ни владели мечом, вдвоем со слугой вам было бы не так просто отбиться даже от полдюжины разбойников, попадись они на вашем пути, - заметила Мод, чтобы перевести разговор со своей скромной особы.
Кардоне гулко хмыкнул в ответ на ее слова.
– Леди Вуд, во-первых, мы не стали бы дожидаться, пока на нас нападет дюжина разбойников, во-вторых, не думаю, что были бы для них бескровной и богатой добычей... а в-третьих, мой слуга, Бертуччио, один стоит дюжины таких, – он небрежно мотнул головой, – что напали на вас. Не говоря уже о... – Кардоне не закончил фразу, решив, что намек очевиден и ясен, как утренний свет, что разливался над лесом.
– Вы очень смелы, леди Вуд, но как ваш муж отпустил вас одну в такую дорогу? – продолжил он, дабы сказать ей приятное, а заодно выяснить ее положение.
Она замялась, словно этот простой вопрос смутил ее.
– Муж мой уехал... занят делами в... Девоне... А вы давно в дороге? Откуда едете?
«Муж уехал и занят делами в Девоне и отпустил жену в такой дальний путь, невзирая на опасности? Что это за муж? – подумал Кардоне и тут же с усмешкой ответил самому себе: – Такой же как и ты, mare diavolo, пират и странник, давным-давно покинувший свою жену и свои земли, которых теперь лишен...»
Мысли о том, что он слишком долго странствовал и вновь, как уже не раз бывало в его жизни, расплачивается за свои или чужие грехи, не давали ему покоя далеко не первый день. Прожив полную авантюр и опасностей жизнь, чудом добравшись живым до своего тридцатилетия, однажды, глядя на волны, покачивающие каракку, на смутные очертания острова, к которому приближалось судно, он подумал, что пора возвращаться домой. На тот остров, где он родился, где тринадцать лет назад оставил семью и жену.
«Моя жена уехала в Саттон, в тихое место, подальше от смуты. Что ж, вполне разумно... Но что же влечет эту красавицу в Лондон, подальше от мужа? Неужели только приязнь к отцу? Может, желает попасть ко двору? Вуд... кажется, никогда не был знаком с таким семейством...»
Задумавшись, он не сразу ответил на вопрос попутчицы.
– Давно ли я в дороге? Мне кажется, всю жизнь. Я живу в дороге, леди Вуд, но все же надеюсь добраться до конечной цели своего долгого путешествия. Ныне я еду от Адрианова вала[16], вы не бывали в тех местах, на севере? Хотя, конечно, Лондон, двор... может быть, балы, привлекательней тех диких мест...
«Хвастун», - Мод еле сдержала улыбку во время его рассказа о том, как легко ему расправиться с разбойниками. Конечно, спутник ее не был трусом и умел обращаться с мечом - и она видела это собственными глазами, но как все мужчины преувеличивал свои достоинства и возможности, особенно перед женщинами. Дамам же надлежало принимать на веру все слова и восхищенными возгласами подпитывать непомерное мужское тщеславие. Если Кардоне рассчитывает на подобную реакцию с ее стороны... Хотя, для того, чтобы он благополучно доставил ее в Лондон, ей было совсем нетрудно выслушивать рассказы о его подвигах и подпитывать бальзамом его самолюбие. Тем более, слушать его было приятно - теперь, когда он не злился и не отдавал резких приказаний, голос его, низкий и хрипловатый, будто завораживал ее...
Едва Мод собралась выразить уверенность в том, что с таким спутником ей теперь не грозит никакая опасность, как его слова затронули очередную неприятную для нее тему. И болезненную. Впрочем, нет. Боль давно ушла, как и обиды, разве иногда вот так, ненароком, случайно оброненные фразы напоминали ей о печали, скрытой в глубине души.
И сейчас, как только Кардоне упомянул о ее муже, а потом о своем долгом путешествии и дороге, в которой живет, Мод тихонько вздохнула, а рука ее машинально потянулась к груди, где под платьем на тонком кожаном шнурке, увитом золотой нитью, висел изумруд – подарок ее мужа. Мужа, которого не видела много лет и вряд ли узнает при встрече, если она когда-нибудь состоится.
Адрианов вал... Почти на границе с Шотландией. Она бывала в тех местах ребенком, когда несколько месяцев прожила в замке мужа. Но не помнила ни этого замка, ни мужа.
Ей было всего шесть лет, когда состоялась ее помолвка с сэром Ральфом Перси, вторым сыном пятого графа Нортумберленда, а через год их обвенчали: старый граф был при смерти и торопил со свадьбой. Затем муж Мод уехал куда-то сначала воевать, потом – путешествовать по свету, за эти годы так ни разу не посетив Англию. Изредка он подавал о себе вести сэру Уильяму и присылал подарки для подрастающей жены. Заморские безделушки, в их числе две диковинные, необычайно красивые, огромные, с восхитительными завитушками и зубчатыми краями раковины; драгоценности - горсти крупного, с розоватым отливом жемчуга и изумрудов, среди которых выделялся вот этот камень. Прозрачный темно-зеленый изумруд размером с яйцо куропатки. На нем было крошечное желтоватое пятнышко в форме звездочки, один луч которой был вытянут чуть больше других. Мод была в восторге от подарков, но более всего ей полюбился этот изумруд, с которым она никогда не расставалась: днем он лежал в мешочке на поясе, а ночью перекладывался под подушку и, засыпая, она сжимала его в руке. Сэр Уильям отдал драгоценности ювелиру, и из них были сделаны жемчужная нить и изумрудное ожерелье. Большой камень огранили отдельно в золотую оправу, и Мод стала носить его, не снимая. Ей представлялось, что так она становится ближе мужу, будто прикасается к нему... И он появлялся в ее мечтах и снах - красивый, добрый, заботливый и любящий... Мод с нетерпением ожидала его приезда, но шли недели, месяцы, годы, а сэр Ральф не приезжал. Постепенно она перестала его ждать, стараясь не вспоминать о том, что у нее есть муж. Только по привычке продолжала носить изумруд...
И вот теперь ей пришлось сначала солгать об отце, а мужа и вовсе «отослать» в первое попавшееся графство, подальше от Лондона.
«Он тоже всю жизнь в дороге, - с горечью подумала она. - Но если у моего спутника есть хотя бы конечная цель путешествия, то сэру Ральфу Перси не нужен ни дом, ни жена, ни семья. Только вечная дорога... Интересно, у Кардоне есть жена? И ждет ли она своего мужа, или, как и я, при встрече не узнает его?..»
- Лондон несомненно привлекательнее, особенно балы, устраиваемые при дворе, - сказала она, ни разу не побывавшая ни в Лондоне, ни на придворных балах. И нынче ей будет совсем не до танцев.
- Так вы решили вернуться в общество, сэр? Устали от дороги? - чуть насмешливо поддела своего собеседника девушка и тихонько потрясла головой, таким образом пытаясь побороть одолевающие ее усталость и сонливость.
– Устал от дороги? – переспросил сэр Ральф Перси или мессер Кардоне, как его звали последние годы. Прозвище свое он получил, как ни странно, от собственного слуги и сотоварища по странствиям Бертуччио Оливы, который прозвал его Репейником, что на его родном языке звучало, как Кардоне.
– Да, вы правы, мадам, устал... Но конца пути пока не вижу, – машинально добавил он, вновь на миг погрузившись в свои думы. – Но вы устали более меня, – добавил он, взглянув на свою спутницу.
«Она путешествует без мужа оттого, что они живут врозь? И он позволяет ей делать, что ей захочется?» Гадать о ее муже было трудно, да и какое Ральфу было дело до джентльмена, которого он никогда не видел и не увидит.
– Вы бывали уже в Лондоне? Что делает в Лондоне ваш отец? Служит ли при дворе или занят торговыми делами? – спросил он.
– Служит? – переспросила леди Вуд. – Нет, не служит. Он оказался в Лондоне... Его привезли... У него там дела, но не торговые, нет... Просто важные дела... семейные... Я никогда не была в Лондоне, но... но мне нужно как можно скорее туда попасть. А вы... вы тоже спешите, сэр?
И вновь она разволновалась, словно он задал слишком сложный вопрос. Возможно, от усталости и голода? Решив, что странное смятение спутницы связано с этими бренными потребностями, он подумал и о своих. Долгая дорога давала себя знать, в животе уже ничего не осталось от жареного ягненка, съеденного вечером.
«Что она спросила? Спешу ли я? Очень спешу...» – Ральф поморщился и стиснул кулак, вспомнив, как его встретили в собственном, но уже не своем поместье.
– Да, я спешу, леди Вуд, у меня дела в Лондоне, очень важные дела...
– Важные дела? – переспросила леди Вуд.
– Да, но это совсем неинтересно для вас... Вы отдохнете в Кембридже, поспите, а я пошлю Бертуччио за врачом, – сказал и тотчас пожалел, что напомнил ей о раненом слуге, но он давно разучился вести изящные беседы с дамами.
– Не огорчайтесь, на все воля Бо... – начал было он, но закончил ругательством, совсем неуместным рядом с божьим именем, потому что леди Вуд, вдруг покачнувшись, начала падать и оказалась бы на земле, под копытами собственной арабки, если бы Ральф не повернул рыжего и, успев схватить за руку, не удержал ее в седле. Он подхватил ее за талию – с засыпающей либо впадающей в беспамятство дамой было не до церемоний. Рыжий, столкнувшись с кобылой леди Вуд, издал негромкое довольное ржание.
– Леди Вуд, не стоит засыпать в седле, вы можете упасть... – проворчал Ральф.
Она что-то пробормотала и, вдруг прижавшись головой к его плечу, замерла.
«Что это с ней? Лишилась чувств? Этого только не хватало!» – лихорадочно думал он, одной рукой сжимая повод фыркающего рыжего, а другой держа леди Вуд. Она вдруг вздохнула и пошевелилась, словно устраиваясь поудобней, и Ральф понял, что она просто-напросто заснула.
Он растерялся, такого с ним никогда не бывало. Девушка устроилась у него на груди, словно доверчивое дитя на груди отца. Ральф перехватил повод гнедой арабки и негромко свистнул, подзывая Бертуччио. Тот не заставил себя долго ждать и вскоре оказался рядом, с изумлением взирая на хозяина, исполняющего странный трюк с дамой и лошадьми.
Позади загремели колеса приближающейся повозки.
– Только попробуй что-нибудь сказать, Берт! Шкуру спущу! – шепотом рыкнул Ральф. – Леди заснула и чуть не свалилась с лошади!
Слуга, изобразив на своей подвижной физиономии смиренную мину, но не забыв многозначительно закатить глаза, подхватил повод кобылы, а Ральф, крякнув от боли – коварная спина вновь напомнила о себе – перетащил девушку в своё седло. Она что-то вяло пробормотала, так и не открыв глаза, повозилась и устроилась у него на груди, словно на удобном ложе.
Бертуччио, выразительно хмыкнув, поехал вперед, уводя освободившуюся от всадницы кобылу, а сэр Ральф Перси тронул рыжего, охваченный весьма противоречивыми ощущениями: от просто мужских, усугубленных долгим воздержанием – до давно, а может, и никогда не испытанных, тех, которые поэт или философ назвал бы нежностью, смущением, трепетом, но сэр Ральф, не будучи ни тем, ни другим, не пытался дать им определение. Он почему-то вспомнил, как много лет назад держал на коленях свою семилетнюю жену, и она доверчиво гладила его дублет маленькими детским пальчиками. Откуда пришло это воспоминание? Ведал ли он, что сегодняшняя ночь бросит ему женщину вот так, прямо в руки?
Леди Вуд снова пошевелилась, рыжий шел медленно, явно сердясь на двойной груз.
[1] Томас Кромвель (1485 — 1540) - государственный деятель, в 1536 г. - лорд-хранитель малой печати. Сыграл большую роль в проведении реформации.
[2] Акт о Супермации (или Акт о Суперматии - англ. Acts of Supremacy) - парламентский акт, принятый 3 ноября 1534 года, провозгласивший Генриха VIII (и его преемников) единственным верховным земным главой Церкви Англии.
[3] Джеркин - верхняя одежда со стоячим воротником без рукавов, надевается на дублет (см. ниже). От талии почти до колен идет широкая баска.
[4] Подождем (итал)
[5] Дорога (итал)
[6] Смотрите (итал)
[7] Чепец носили замужние женщины.
[8] Морской дьявол (итал)
[9] дублет - короткая куртка длиной до талии, тесно прилегающая к телу, с плотная застежкой спереди.
[10] Сложная задача (итал)
[11] Хватит, конец (итал)
[12] Ножны указывают на принадлежность к дворянскому сословию (рыцарям). Серый мех могли носить только сыновья баронов, рыцари и джентльмены.
[13] Квилт - лоскутное одеяло
[14] Каракка (исп. Carraca) — большое торговое или военное парусное трехмачтовое судно XVI-XVII веков.
[15] Солиситор - низшая категория адвокатов, специализирующихся на подготовке материалов для адвокатов более высокого ранга.
[16] Адрианов вал - «Стена Адриана» (англ. Hadrian's Wall) — укрепление из камня и торфа, построенное между 122 и 126 гг. Римской империей при императоре Адриане поперёк острова Великобритания для предотвращения набегов каледонцев с севера, и для защиты провинции Британии к югу от стены. Вал был построен в самом узком месте острова (от современного Карлайла до Ньюкасла). Длина — 117 км, ширина — 3 м, высота — 5-6 м.
|
... - Прочитала начало на одном дыхании. Как чудесно все переплелось: описание ночи, краткий экскурс в историю и завязка сюжета. Буду с нетерпением ждать продолжения...
