Apropos Литературные забавы История в деталях Путешествуем Гостевая книга Форум Другое

Литературный клуб:


Мир литературы
  − Классика, современность.
  − Статьи, рецензии...

  − О жизни и творчестве Джейн Остин
  − О жизни и творчестве Элизабет Гaскелл
  − Уголок любовного романа.
  − Литературный герой.   − Афоризмы. Творческие забавы
  − Романы. Повести.
  − Сборники.
  − Рассказы. Эссe.
Библиотека
  − Джейн Остин,
  − Элизабет Гaскелл.
Фандом
  − Фанфики  по романам Джейн Остин.
  − Фанфики по произведениям классической литературы и кинематографа.
  − Фанарт.

Архив форума
Наши ссылки



Авантюрно-исторический роман времен правления Генриха VIII Тюдора
Гвоздь и подкова
-
Авантюрно-исторический роман времен правления Генриха VIII Тюдора



Озон



детектив в антураже начала XIX века, Россия
Переплет
-
детектив в антураже начала XIX века, Россия


Впервые на русском
языке и только на A'propos:



Ранние произведения Джейн Остен («Ювенилии»)

"Ювенилии" Джейн Остен, как они известны нам, состоят из трех отдельных тетрадей (книжках для записей, вроде дневниковых). Названия на соответствующих тетрадях написаны почерком самой Джейн...

Элизабет Гаскелл
Элизабет Гаскелл
«Север и Юг»

«Как и подозревала Маргарет, Эдит уснула. Она лежала, свернувшись на диване, в гостиной дома на Харли-стрит и выглядела прелестно в своем белом муслиновом платье с голубыми лентами...»

Этот перевод романа Элизабет Гаскелл «Север и Юг» - теперь в книжном варианте!
Покупайте на

Озон



Метель в пути, или Немецко-польский экзерсис на шпионской почве
Метель в пути, или Немецко-польский экзерсис на шпионской почве
-

«Барон Николас Вестхоф, надворный советник министерства иностранных дел ехал из Петербурга в Вильну по служебным делам. С собой у него были подорожная, рекомендательные письма к влиятельным тамошним чинам, секретные документы министерства, а также инструкции, полученные из некоего заграничного...»


Водоворот
Водоворот
-
«1812 год. Они не знали, что встретившись, уже не смогут жить друг без друга...»


Переполох в Розингс Парке
Неуместные происшествия, или Переполох в Розингс Парке
-
захватывающий иронический детектив + романтика



Читайте
любовные романы:

  Неожиданная встреча на проселочной дороге, перевернувшая жизнь - «Мой нежный повар»
  Развод… Жизненная катастрофа или начало нового пути? - «Записки совы»
  Оказывается, что иногда важно оказаться не в то время не в том месте - «Все кувырком»
  Даже потеря под Новый год может странным образом превратиться в находку - «Новогодняя история»
  История о том, как найти и не потерять свою судьбу... - «Русские каникулы»
  Море, солнце, курортный роман... или встреча своей половинки? - «Пинг-понг»



История в деталях:

Поведение на улице: «При встрече на улице с вашей модисткой, швеей, портнихой, или с кем-либо еще, чьими услугами вам приходилось пользоваться, всегда...»
Брак в Англии начала XVIII века «Для создания вида законности Дом бракосочетания вел журнал, которым, кстати, можно было воспользоваться в своих целях. Какая девушка застрахована от незапланированной беременности...»
Одежда на Руси в допетровское время «В 920 году, по словам арабского путешественника Ибн Фадлана, все славяне одеваются уже только в костюмы норманнского типа. Отличительной чертой этих костюмов были украшения...»



Библиотека

Элизабет Гаскелл

Пер. с англ. Валентина Григорьева
Редактор: Елена Первушина


Жены и дочери

Часть IV


Начало      Пред. глава

 

Глава XXXI

Безразличная кокетка

 

Трудно было бы ожидать, что стычка, произошедшая между мистером Престоном и Роджером Хэмли, поможет им проникнуться симпатией друг к другу. Они едва ли разговаривали прежде и лишь изредка виделись, поскольку обязанности управляющего до сего времени ограничивались Эшкомом, находившемся в шестнадцати – семнадцати милях от поместья Хэмли. Мистер Престон был старше Роджера на несколько лет, и в то время как Осборн и Роджер учились в школе и колледже, он проживал в графстве. Мистер Престон уже был готов недолюбливать Хэмли, потому что и Синтия, и Молли говорили о братьях с уважением, и были дружны с ними; цветы, присланные ими по случаю бала, предпочли его букету; большинство людей хорошо о них отзывались, - а мистер Престон испытывал инстинктивную животную ревность и враждебность ко всем вызывающим восхищение молодым людям. Несмотря на свою бедность, Хэмли занимали более высокое положение, чем мистер Престон, и более того, он был управляющим знаменитого лорда вига, чьи политические интересы были диаметрально противоположными интересам сквайра, старого приверженца тори.

Не то чтобы лорду Камнору стоило больших трудов прийти к своим политическим убеждениям. Его семья получила от вигов собственность и титул во времена ганноверской династии[1], и поэтому по традиции он был вигом и в юности состоял членом клуба вигов, где проигрывал в карты значительные суммы денег. Все это было достаточно приятно и закономерно. И если бы лорд Холлингфорд не вернулся в графство ради интересов вигов – как поступил когда-то его отец, до того, как унаследовал титул – вполне возможно, что лорд Камнор посчитал бы, что британская конституция в опасности, и патриотизм его предков неблагодарно игнорируют. Но за исключением выборов он не имел намерения вынуждать вигов и тори произносить партийные лозунги. Он слишком долго жил в Лондоне и был слишком общительным по натуре, чтобы отказать всякому, кто подходил ему по характеру, в гостеприимстве. Напротив, он всегда был готов его предложить, будь тот приятный знакомый вигом, тори или радикалом. Но в графстве, где он был лордом-наместником[2], давнее политическое различие оставалось по-прежнему предрассудком, в соответствии с которым проверяли, годятся ли кандидаты для избирательной компании. Если случайно кто-либо из вигов оказывался на обеде у тори и наоборот, то еда усваивалась с трудом, а вино и яства критиковали, вместо того чтобы ими наслаждаться. Брак между молодыми людьми из разных политических партий был делом небывалым, их союз был запрещен, как союз Ромео и Джульетты. И конечно, мистер Престон был не из тех, в чьем сердце не находилось места подобным предубеждениям. Напротив, они приводили его в волнение и выявляли весь его талант к интригам в интересах партии, сторонником которой он являлся. Более того, он считал, что доказывает преданность своему нанимателю, «рассеивая его врагов»[2] всеми возможными средствами. Он всегда ненавидел и презирал тори, а после того разговора на болотистом выгоне перед хижиной Сайласа, он возненавидел Хэмли и Роджера особенно сильно, самой лучшей и особенной ненавистью. «Этот щеголь», - как с тех пор он всегда называл Роджера, - «еще заплатит за это», - сказал он себе в виде утешения после того, как отец и сын ушли.

- Что за деревенщина! – произнес он вслед удаляющейся фигуре. – Старик в два раза храбрее, - сквайр в этот момент натянул поводья. – Старая кляча смогла бы лучше найти дорогу, если бы ее не вели, мой дорогой. Но я вижу все твои уловки. Ты боишься, что твой старик отец повернет назад и снова придет в ярость. Вот уж положение! Нищий сквайр, который уволил своих рабочих накануне зимы, и на то, что они чахли и умирали с голода, ему было наплевать – это очень похоже на жестокого старого тори, - так под предлогом сочувствия к уволенным рабочим, мистер Престон с радостью потакал своей собственной личной обиде.

У мистера Престона было много причин для веселья: он смог забыть этот неприятный случай, как он предпочел его назвать, вспомнив, как увеличились доходы и возросла популярность на его новом месте жительства. Весь Холлингфорд оказал уважение новому управляющему графа. Мистер Шипшэнкс был ворчливым, неприветливым старым холостяком, он частенько захаживал в фойе гостиницы в базарные дни, не желая устраивать званые обеды для трех-четырех избранных друзей и знакомых, с которыми в свою очередь обедал время от времени, и с которыми поддерживал дружеское соперничество в вопросе вин. Он «не ценил женского общества», как элегантно озвучила мисс Браунинг его нежелание принимать приглашения от Холлингфордских дам. Он был достаточно неучтив и рассказывал об этих приглашениях своим вышеупомянутым близким друзьям, словно жаловался: «Эти старушки надоедают», - но дамы, конечно, об этом так и не узнали. Маленькие, с четвертинку листа, записки без конвертов – подобное приспособление было еще неизвестно в те дни – складывались и запечатывались в уголках вместо заклеивания, и курсировали между мистером Шипшэнксом и барышнями Браунинг, миссис Гудинаф и другими дамами. Вначале записка гласила: «Мисс Браунинг и ее сестра мисс Фиби Браунинг посылают свои наилучшие пожелания мистеру Шипшэнксу и извещают его, что несколько друзей любезно согласились оказать им честь своим присутствием на чаепитии в следующий четверг. Мисс Браунинг и мисс Фиби сочтут большой любезностью, если мистер Шипшэнкс присоединится к их небольшой компании».

А вот от миссис Гудинаф:

«Миссис Гудинаф выказывает свое почтение мистеру Шипшэнксу и надеется, что он в добром здравии. Она была бы очень рада, если бы он оказал ей любезность своим присутствием на чаепитии в понедельник. Моя дочь из Комбермера прислала мне пару цесарок, и миссис Гудинаф надеется, что мистер Шипшэнкс останется на ужин».

Не было необходимости ставить число. Добродетельные дамы полагали, что настанет конец света, если приглашения разослать за неделю до упоминавшегося в приглашении вечера. Но даже цесарки на ужин не могли прельстить мистера Шипшэнкса. Он вспоминал самодельные вина, которые пробовал в былые дни на холлингфордских вечерах, и вздрагивал. Хлеб и сыр со стаканом горького пива или немного бренди, разведенного водой, старая одежда (разношенная и сильно пропахшая табаком) ему были милее, чем поджаренная дичь и вино, не говоря уж о жестком, неудобном пальто, тугом галстуке и тесных туфлях. Поэтому бывшего управляющего редко видели на холлингфордских чаепитиях. У него была своя форма стандартного отказа, неизменно однообразная.

«Мистер Шипшэнкс шлет поклон мисс Браунинг и ее сестре (миссис Гудинаф или кому-то другому, в зависимости от обстоятельств). Важные дела мешают ему воспользоваться их любезным приглашением, за которое он премного им благодарен».

Но теперь, когда мистер Престон стал его преемником и приехал жить в Холлингфорд, все изменилось.

Он отовсюду принимал комплименты, и соответственно вызвал восхищение. В его честь устраивались приемы, «словно он невеста», как выразилась мисс Фиби Браунинг; и на каждый он приходил.

- Что нужно человеку? – спросил сам себя мистер Шипшэнкс, услышав о приветливости, общительности, дружелюбности своего преемника, а также о многообразии других его достоинств от друзей, которых старый управляющий все еще сохранил в Холлингфорде.

- Престон не тот человек, чтобы выставлять себя напрасно. Он серьезный. Ему нужно что-то посерьезнее, чем популярность.

Проницательный старый холостяк был прав. Мистер Престон искал нечто большее, чем просто популярность. Он приходил туда, где у него была возможность встретиться с Синтией Киркпатрик.

 

Возможно из-за того, что в то время Молли была более печальной, чем обычно, или из-за того, что Синтия неожиданно для себя ликовала, получая много внимания и восхищения от Роджера днем и от мистера Престона по вечерам, но обе девушки, казалось, разошлись по разным компаниям. Молли оставалась кроткой, но очень серьезной и молчаливой. Синтия, напротив, была весела, сыпала прелестными насмешками и почти не умолкала. Впервые приехав в Холлингфорд, она привлекала к себе тем, что была такой любезной слушательницей, теперь же ее взволнованность, чем бы она ни была вызвана, сделала ее слишком неугомонной и острой на язык. И все же ее слова были слишком милыми, слишком остроумными, но не обворожительными и не блестящими. Мистер Гибсон был единственным человеком, который заметил эту перемену и задумался над причинами, вызвавшими ее.

- У нее некая душевная лихорадка, - подумал он про себя. – Она очень обворожительна, но я не вполне понимаю ее.

Если бы Молли не была так всецело предана своей подруге, она бы подумала, что такое постоянное великолепие немного утомляет, когда привносится в повседневную жизнь. Оно не было похоже на освещенное солнцем безмятежное озеро, скорее это был блеск осколков разбитого зеркала, который смущает и сбивает с толку. Синтия больше не секретничала, прежние предметы их размышлений и разговоров, казалось, потеряли для нее свою ценность. Временами подобное настроение у нее сменялось периодами глубокого молчания, которое показалось бы мрачным, если бы не предшествующее ему оживление. Синтия, как и прежде, была готова относиться с добротой и к мистеру Гибсону, и к Молли, и никогда не отказывалась она выполнить все, что пожелает мать, какого бы беспокойства не доставляла ее прихоть. Но в этом последнем случае взгляд Синтии не оживлялся любовью.

Молли грустила, не зная, почему. Синтия немного отдалилась, но дело было не в этом. У мачехи бывали причудливые настроения, и если Синтия сердила ее, она удручала Молли мелочной добротой и псевдолюбовью. Или же все шло не так, мир переворачивался с ног на голову, а Молли обвиняли в том, что ей не удавалось все исправить. Но у Молли был слишком спокойный характер, чтобы его всерьез могло изменить непостоянство неблагоразумного человека. Она могла быть недовольна или раздражена, но не подавлена. Дело было не в этом. Настоящая причина была безусловно следующей. Роджера тянуло к Синтии, и видеть, как он стремится к ней по своей собственной воле, было жестоко, больно и неловко для сердца Молли. Но это было открытое влечение, то, которое Молли признавала по своей скромности и огромной силе любви самым естественным на свете. Она смотрела на красоту и изящество Синтии и полагала, что никто не может им противиться. И когда она видела все малейшие признаки искренней привязанности, которые Роджер не в силах был скрывать, она думала, вздыхая, что любая девушка вряд ли бы устояла перед такой нежной, сильной заботой, что была заложена в характере Роджера. Она была готова отрубить свою правую руку, если понадобится, чтобы помочь ему покорить сердце Синтии, и такое самопожертвование добавило своеобразной пикантности недостатку счастья. Ее возмущало, что миссис Гибсон неспособна понять эту доброту и достоинство, когда она называла Роджера «деревенщиной», и Молли щипала себя, чтобы хранить молчание. Но, тем не менее, то было спокойное время по сравнению с настоящим, когда она, разглядывая изнанку гобелена, узнала, как обыкновенно узнают все живущие в одном доме с интриганом, что миссис Гибсон совершенно изменила свое отношение к Роджеру по какой-то неизвестной для Молли причине.

 

Но он всегда оставался все тем же, «надежным, как старые времена», как миссис Гибсон называла его со своей обычной оригинальностью, «скалой силы, под которой сама тень дает отдых», как однажды сказала о нем миссис Хэмли. Поэтому причина изменившегося отношения миссис Гибсон была не в нем. И все же теперь он стал желанным гостем, ему позволялось приходить в любое время. Его шутливо упрекнули за то, что он воспринял слова миссис Гибсон так буквально, и за то, что никогда не приходил до ланча. Но он ответил, что у нее есть веские причины так говорить, и он должен уважать их. И это было сказано с простотой и без оттенка злобы. Дома, в разговорах в кругу семьи, миссис Гибсон постоянно строила планы, как свести Роджера и Синтию вместе, так очевидно желая довести дело до помолвки, что Молли рассердилась на сеть, расставленную так явно, и на слепоту Роджера, который так охотно шел в ловушку. Она забыла, что этому предшествовало его желание, забыла о давних признаках его отважной любви к прекрасной Синтии. Она видела только заговор, в котором он был жертвой, и Синтию в виде сознательной или пассивной приманки. Она понимала, что не смогла бы так поступить, как Синтия, никогда, даже чтобы завоевать любовь Роджера. Синтия слышала и видела столько домашней подоплеки, и все же она приняла роль, предназначенную ей! Несомненно, эта роль будет сыграна ею неосознанно; она сделает это естественно; но потому, что так было установлено – правда, только намеками - Молли сопротивлялась, уходила, например, когда ожидалось, что она останется дома, или засиживалась в саду, когда планировалась длительная прогулка за город. Наконец, из-за того, что она не могла перестать любить Синтию, она решила верить в то, что Синтия совершенно не знает обо всех обстоятельствах; но лишь с усилием заставила себя в это поверить.

 

Может быть, очень приятно «играть с Неэрой на приволье, Амариллиде кудри потрепать»[4], но у юношей из этой прозаичной Англии в начале независимой жизни имеется много других забот, которые занимают их время и мысли. Роджер был членом научного общества Тринити, и со стороны, конечно, казалось, что его положение, пока он предпочитает оставаться неженатым, очень стабильное. Тем не менее, не в его натуре было погрязнуть в бесславной праздности, даже если в его распоряжении была стипендия. Он предвкушал деятельную жизнь, но в каком направлении, еще не определился. Он знал свои таланты и склонности и не желал, чтобы первые были зарыты в землю, а последние, которые он считал одаренностью, подходящей для некого специфического занятия, не принимали во внимание или разрушали. Ему скорее нравилось укреплять свои собственные силы, чтобы проложить путь к цели, когда однажды он ясно ее увидит. Он отложил достаточно денег для своих личных нужд, очень скромных, и для поддержки любого предприятия, в котором он мог бы принять участие. Остальная часть его доходов принадлежала Осборну; подобная помощь деньгами необычайно упрочила узы, связывавшие обоих братьев. И только мысли о Синтии выводили Роджера из равновесия. Сильный мужчина во всем остальном Роджер рядом с ней оказывался ребенком. Он знал, что не может жениться и сохранить стипендию; он намеревался воздержаться от выбора какого бы то ни было занятия или профессии, пока не найдет то, что придется ему по душе, поэтому в ближайшем будущем… в ближайшие несколько лет, он не смог бы жениться. И все же он продолжать искать приятного общества Синтии, слушать музыку ее голоса, купаться в ее свете и питать свои чувства всеми возможными способами, как неразумное дитя. Он знал, что это глупо, и все же продолжал это делать; возможно, это заставляло его сочувствовать Осборну. Роджер ломал голову над состоянием дел Осборна намного чаще, чем утруждал себя сам Осборн. На самом деле старший брат в последнее время стал таким болезненным и вялым, что даже сквайр не противился больше его желанию часто менять обстановку, хотя прежде он так много ворчал по поводу неизбежных трат, которые оно вызывало.

- В конце концов, его путешествия не так дорого обходятся, - сказал как-то сквайр Роджеру. – Обычно он приходил и просил у меня двадцать, а теперь просит пять. Но он и я, мы не находим общего языка, вот что с нами! Мой словарь (только он назвал его «словар») понимают неправильно из-за этих пресловутых долгов… которые он никогда не объяснит мне и не расскажет о них… он всегда держит меня на почтительном расстоянии, когда я заговариваю об этом… он отталкивает, Роджер… меня, своего старого отца, которого любил больше всех, когда был маленьким.

Сквайр так часто задумывался об этом таинственном молчании, что постоянно размышляя над одной и той же темой, он становился более замкнутым и мрачным, чем при общении с Осборном, негодуя из-за того что сын отвергает его любовь. Столь часто, что Роджер, который не желал быть вместилищем жалоб отца на Осборна, был вынужден прибегать к отвлекающему средству – к обсуждению дренажных работ. Сквайр очень остро воспринял слова мистера Престона об увольнении рабочих; они повторяли упреки его собственной совести, хотя он неоднократно повторял Роджеру:

— Я ничего не мог поделать с этим… что я мог? У меня иссякли все наличные… мне хотелось, чтобы земля высохла так же, как я сам, — слова, которым он печально улыбнулся, вырвались у него прежде, чем он сам их осознал. – Что я должен был делать, Роджер, я спрашиваю тебя? Я знаю, я был в ярости… я много сделал, чтобы стать таким… и может быть, я не подумал о последствиях, как мне следовало сделать, когда я отдал им распоряжение уходить. Но я не мог бы поступить иначе, даже если бы хладнокровно размышлял в течение года. Последствия! Я ненавижу последствия; они всегда против меня, всегда. Я настолько связан, что не могу удрать, и вот «последствие» того, что имеешь собственность так чертовски хорошо обустроенную. Мне бы хотелось никогда не иметь предков. Да, смейся, сынок! Мне радостно видеть, как ты смеешься, после вытянутого лица Осборна, которое при виде меня всегда вытягивается еще больше!

- Послушайте, отец! – внезапно произнес Роджер. – Как-нибудь я найду деньги для дренажных работ. Доверьтесь мне, дайте мне два месяца, чтобы начать действовать, и у вас будет немного денег, во всяком случае, для начала.

Сквайр посмотрел на него, и его лицо осветилось, как у ребенка, которому пообещал удовольствие тот, кому он мог доверять. Он посерьезнел, но, однако, сказал: - Но как ты справишься? Это достаточно тяжелая работа.

- Не беспокойтесь. Я справлюсь… на первых порах около сотни… я не знаю, как… но помните, отец, я – старший рэнглер и «многообещающий молодой писатель», как назвали меня в той рецензии. О, вы не знаете, какой прекрасный парень достался вам в сыновья. Вам стоит прочитать ту рецензию, чтобы узнать обо всех моих замечательных достоинствах.

- Я знаю, Роджер. Я слышал, как об этом говорил Гибсон, я заставил его рассказать мне. Я бы понял ее лучше, если бы они называли животных по-английски, а не вставляли в нее так много своих французских словечек.

- Но это был ответ на статью французского автора, - защищался Роджер.

- Я бы оставил его в покое! – настоятельно сказал сквайр. – Нам пришлось бить их, и мы сделали это при Ватерлоо. Будь на твоем месте, я бы не унижался, отвечая на их ложь. Но я справился с заметкой, несмотря на все их латинские и французские слова. Я это сделал, и если ты сомневаешься во мне, просто посмотри в конец огромного гроссбуха, переверни его и ты найдешь, что я переписал замечательные слова, которые они сказали о тебе: «внимательный наблюдатель», «англичанин с крепкими нервами», «подающий надежды философ» О! Я могу произнести их почти наизусть, всякий раз, когда я расстроен безнадежными долгами или счетами Осборна или запутался в расчетах, я переворачиваю гроссбух и выкуриваю трубку, пока читаю эти выдержки из рецензии, в которых говорится о тебе, сынок!



[1] Ганноверская династия установилась в 1714 г., когда Георг I, поддерживаемый вигами, взошел на престол. Они устранили министров-тори королевы Анны, которые прочили в наследники престола единокровного брата Анны, католика Джеймса. Ганноверские виги противостояли католическому абсолютизму тори. Гаскелл подчеркивает, что несмотря на отсутствие у лорда Камнора интереса к политике, он был предан традициям вигов, благодаря которым его семья получила собственность и титул.

[2] Лорд-наместник – почётный титул номинального главы судебной и исполнительной власти в графстве; как правило, пэр или крупный землевладелец, подбирает мировых судей и представляет их кандидатуры на утверждение лорд-канцлеру.

[3] Из Национального гимна Великобритании: «Господи Боже наш, восстань, рассей ее врагов и приведи к погибели».

[4] Джон Милтон (1608-1674) «Люсидас» (Lycidas), пер. Ю. Корнеева.

 

(Продолжение)

январь, 2012 г.

Copyright © 2009-2012 Все права на перевод романа
Элизабет Гаскелл «Жены и дочери» принадлежат:
переводчик - Валентина Григорьева,
редактор - Елена Первушина

Исключительные права на публикацию принадлежат apropospage.ru. Любое использование материала полностью или частично запрещено

Обсудить на форуме

В начало страницы

Запрещена полная или частичная перепечатка материалов клуба  www.apropospage.ru  без письменного согласия автора проекта. Допускается создание ссылки на материалы сайта в виде гипертекста.


Copyright © 2004  apropospage.ru


Яндекс цитирования            Rambler's Top100